Ты будешь моим, Ангелочек

Голова Чимина была тяжёлой. Не физически — Юнги держал и не такое. Это такая тяжесть, какая образуется от неподъемного груза размышлений и внутренних дилемм. Юнги не шевелился, дышал еле-еле, грудью так, чтобы не поднять плечо и не спугнуть. Чимин лежал так, будто его подстрелили. Только пальцы его левой руки, свешенной между ними, слегка дёргались, перебирая невидимые нити на колене собственных штанов, как будто даже в полном изнеможении его руки помнили, что они должны что-то делать. – Я устал, пойдем спать? — прошептал Чимин. Голос был не в макушку Юнги, а куда-то вниз, в каменные плиты террасы, будто признание стыдно было выпускать в воздух. Юнги кивнул, он знал. Он видел эту усталость ещё до того, как она прорвалась наружу. Видел её в том, как Чимин слишком ярко смеялся за ужином. Как слишком внимательно слушал Тэхена, наклонив голову, будто пытаясь уловить не слова, а частоту его тишины. Как его улыбка, обращённая к Сокджину, на секунду застыла, став деревянной маской, прежде чем снова ожить. Раньше Чимин уставал иначе. Становился колючим и молчаливым. Уходил в себя, в ту внутреннюю комнату, куда Юнги имел право войти, просто сидя рядом. Сейчас усталость была другого рода — липкой, публичной. Он уставал от необходимости быть собой. Или от необходимости быть тем, кого из него сейчас делали. Ветер с озера донёс запах сырости и далёкого костра. Чимин вздохнул, и его дыхание стало чуть глубже, ровнее. Он засыпал. Прямо здесь, на его плече. Доверие, вырванное усталостью, было абсолютным и горьким, потому что Юнги знал: утром Чимин проснётся другим. Снова натянет на себя кожу клоуна и будет играть эту роль до победного. Почему? Вопрос висел в воздухе, но Юнги не задавал его даже самому себе. Он не был философом. Он был человеком, который привык читать книги, а не окружающих.

***

Ему было лет десять. Не Чимину — ему. Чимин был, наверное, таким же, но казался старше из-за вечной суеты вокруг себя. Юнги тогда только вырвался из того места, о котором не думал никогда. Вырвался с пустыми руками, пустым животом и холодной злобой на весь мир. Он шёл по задворкам городского рынка, и ему было всё равно — на него, для него он был тенью. И тут на его пути встали трое. Они были старше. С тем блеском в глазах, который появляется, когда чувствуешь, что перед тобой ничто. Они не хотели денег — их у альфы не было. Они хотели развлечения. Юнги отступал, спина упёрлась в кирпичную стену. Альфа уже готовился биться, зная, что проиграет, он иначе не умел. И вдруг сверху, с навеса лавки, с визгом, больше похожим на поросячий, свалился рыжий вихрь. Он не дрался технично, он дрался грязно: царапался, кусался, пинал по голеням, сыпал в глаза песок, который тут же нахватал с земли. Он орал: «Эй! Вы че, кастраты, берега попутали?» Нападавшие, ошеломлённые такой наглостью, отступили. Не потому, что испугались, а потому что это было слишком странно и нелепо. Они ушли, плюнув и пообещав вернуться, как тот самый Карлсон. На земле остались двое. Рыжий парень, весь в пыли, с разбитой губой, и Юнги, прижавшийся к стене. Рыжий вытер рот тыльной стороной ладони, оставив грязную полосу по щеке, и скривился. — Ты чего молчишь? Язык проглотил? – Юнги покачал головой. — Ну тогда ладно. Я Чимин. – Юнги посмотрел на руку, потом в глаза — наглые, весёлые, но с какой-то глубиной на дне, куда веселье не доставало. И пожал её. Молча. Так и началась их совместная борьба за жизнь. Чимин говорил за двоих, расширял свою «территорию», включая в неё сначала углы для ночлега, потом лавки, где можно было стащить еду, потом людей, которых надо было обмануть. Юнги шёл за ним, потому что в том хаосе, который генерировал Чимин, была единственная в мире система. Простая и ясная: Чимин решает, Юнги помогает чем может. Чимин впереди, Юнги прикрывает спину. Чимин смеётся, Юнги молчит. Это была не дружба. Это был симбиоз. И у него был свой собственный, неписаный язык. Язык этот состоял не из слов. Это были действия, жесты, которые значили больше любых клятв. Это был чердак старого зернохранилища. Их «крепость». Туда нельзя было пройти, нужно было пролезть через разбитое слуховое окно и пройти по балке над тридцатифутовой пропыленной пустотой. Чимин лазил туда, как кошка. Юнги шёл за ним, не глядя вниз. Там, на чердаке, пахло старым деревом, пылью и свободой. Там Чимин мог не улыбаться. Он мог просто сидеть, свесив ноги в дыру в полу, и смотреть, как пылинки танцуют в луче солнца. Мог часами молчать. И Юнги сидел рядом, не спрашивал, не утешал. Просто был. И это было главным жестом их языка: я здесь, и мне не нужно знать почему, чтобы быть здесь. Иногда Чимин говорил странные вещи, глядя в туман за окном. — Интересно, если бы я исчез, кто бы заметил? Кроме тебя. – И тут же, не дожидаясь ответа, поворачивался, и на лице его снова появлялась кривая ухмылка. — Шутка-минутка, не смотри так, будто я в окно вышел. Юнги не смотрел «так». Он просто смотрел и запоминал. Запоминал этот взгляд — недетски усталый, отрешённый – это была другая сторона Чимина. Та, которую он показывал только здесь и только ему. Им было лет шестнадцать. Юнги вернулся после задания. Он не провалил его — он выполнил, но цена оказалась слишком высокой. Что-то внутри него сломалось тогда, не физически, а как-то иначе. Он сидел в их тогдашнем убежище — полуразрушенной мастерской — и тупо смотрел в стену. Ярость была такой тихой и плотной, что он боялся пошевелиться, чтобы не разнести всё вокруг. Чимин был там, он не спрашивал, не лез с дурацкими советами. Он исчез, а потом вернулся с чугунной кастрюлькой. Поставил на жаровню, долго возился, потом сгреб в тарелку что-то комковатое, серое и дымящееся. Подошёл и поставил ее перед Юнги на пол – овсянка. Вернее, её жалкая пародия. Пересоленная, с комьями, то ли недоваренная, то ли пригоревшая, но такая вкусная. — Лопай, — сказал Чимин голосом, в котором не было ни капли его обычного веселья. Была только сдержанная, злая беспомощность. Юнги взял ложку и стал есть. Не потому, что был голоден, а потому что это было действие. Конкретное, простое и потому что это сделал Чимин. Он ел эту «радость», комок за комком, чувствуя, как ярость внутри начинает утихать, меняя свою форму, становясь чем-то тягучим и горьким. Чимин наблюдал, стоя у стены. Его лицо исказила гримаса бессилия, вдруг он резко шагнул вперёд, наклонился. Его губы, сухие и горячие, прижались к виску Юнги на долю секунды, жестко, почти болезненно. — Меня карежит он твоего тухлого фейса, это тебе, чтобы не втыкал, — прошипел он, отскакивая назад, как от огня, потом развернулся и выбежал из мастерской, громко хлопнув дверью. Юнги замер с ложкой в воздухе, на виске горело. Это не был первый тактильный удар, со стороны омеги. Самый честный и самый чудовищный жест, на который был способен Чимин. Язык их дружбы достиг тогда своей высшей точки: когда слова бесполезны, остаётся только действие. Даже если оно грубое, неловкое, болезненное. Именно поэтому сейчас Юнги с такой лёгкостью читал неправду.

***

Вернувшись в настоящее, Юнги почувствовал, как Чимин глубже погружается в сон, его дыхание окончательно выравнивается. Он осторожно, чтобы не потревожить, перевёл взгляд на дом. В окне горел свет — там были Тэхен и Чонгук. В другом окне мелькнула тень — Намджун, ночной дозор. Тэхен. Мысль прозвучала не как имя, а как диагноз. Всё крутилось вокруг него. Всё, что делал Чимин последние дни, было направлено на него и это было неестественно. Чимин не умел сближаться так быстро. Его дружба, его доверие — это была крепость с длинной, извилистой тропой к воротам, усыпанной ловушками и проверками. С Юнги это заняло годы. С другими — либо оставалось на уровне полезного знакомства, либо не складывалось вовсе. А с Тэхеном? Он дал ему «это» человеку непонятного происхождения. Чимин никогда не дарил вещей. Он прикрывал, отвлекал, помогал, воровал нужное, вещи в омежьей философии были ресурсами, а не подарками. И советы эти… дурацкие. Его помощь была конкретна, а теперь он говорил о «границах» и «безопасных словах». Это было так, если бы актер, который всю жизнь работал в театре, вдруг снихуя пошел работать на завод. А эти качели? Клоун за ужином, нежный и уставший здесь, на плече, холодный и отстранённый завтра утром. Ладно этот моментик начал беспокоить Юнги достаточно давно. Раньше у Чимина были разные состояния, но они были цельными что ли? Когда он был клоуном, он им и был, без остатка. Когда злился — злился на всё, что криво лежит. Сейчас же это были как будто разные люди, натянутые на один каркас и меняющиеся по невидимому расписанию, как смена караула. Юнги не строил сложных теорий о промывке мозгов. Его ум работал проще, ближе к земле. Он видел факты: Чимин боится – дергающиеся пальцы, слишком громкий смех, мгновения полного, немого ужаса в глазах, когда он думал, что никто не видит, но альфа то все видит. Чимин врёт – не всегда, но часто. И врёт он не так, как раньше — раньше его ложь была веселой, дерзкой и соблазнительной, сейчас же она была обязательной. Чимин тянется к Тэхену с неестественной, лихорадочной настойчивостью. И при всём этом он всё ещё искал его, Юнги, плечо, когда силы кончались. Сопоставить это было нетрудно. Юнги медленно, чтобы не нарушить хрупкое равновесие, закрыл глаза, где-то внутри, в самой глубине, где жила не мысль, а знание, родилось решение. Оно не пришло как озарение. Оно просто было, как всегда было, когда ситуация становилась предельно ясной. «Я буду между ним и тем, во что его превращают». Это был не план, это была позиция, как встать спиной к спине в тёмном переулке. Ты не знаешь, откуда придёт удар, но знаешь, что за твоей спиной — свой и его надо прикрыть. Даже если он сейчас, помимо своей воли, держит нож, и лезвие смотрит в твою сторону. Юнги решил для себя, что будет наблюдать за Тэхеном. Нужно было понять его, его силу, его страх. Взять на себя то, что Чимин не может, если тому велено собирать информацию, Юнги соберёт её первым. Тихо, незаметно. Не для передачи кому-то, а для того, чтобы иметь полную картину. Чтобы в нужный момент, когда Чимин будет на краю быть рядом, как и всегда. Чимин вздрогнул во сне, и его пальцы судорожно сжали ткань на колене Юнги, потом разжались. Он пробормотал что-то невнятное и снова затих, его дыхание стало ещё глубже. Юнги осторожно повернул голову. В свете луны лицо Чимина казалось по-детски беззащитным, все морщинки усталости разгладились. Он продержал его так ещё с полчаса, потом, чувствуя, как холод ночи начинает пробираться сквозь одежду, осторожно поднялся, подхватив плед в углу кровати, бережно укрыл Чимина, тот пробормотал что-то, но не проснулся. Юнги постоял минуту в дверном проёме, глядя на его сгорбленную под пледом спину, потом тихо вышел и закрыл дверь. В коридоре было темно и пусто, из-за двери Тэхена и Чонгука доносился тихий, ровный гул спокойных голосов. Всё было мирно. Иллюзорно мирно. Юнги прошёл в свою комнату, сел на стул у окна. Утром всё начнётся снова, Чимин проснётся другим, будет шутить, будет светиться, будет лезть к Тэхену с дурацкими советами и непонятными действиями. А он, Юнги, будет здесь, будет наблюдать, будет молчать. Будет готов. Он запустил руку в карман своего плаща, висевшего на спинке стула. Пальцы нащупали два предмета. Один — простой, холодный галечный камень, подобранный сегодня у озера. Примерно такого же размера и формы, как тот, тёплый, который Чимин дал Тэхену. Другой — тонкая, отполированная до блеска пластинка из закалённой стали, размером с мизинец. Его старый «язычок». Им можно было вскрыть простой замок, почистить грязь из паза, а при должном навыке — нейтрализовать контакт простейшей охраной руны, разрезав её магический контур. Внизу, в саду, зашуршала листва — ночной зверёк или просто ветер. Юнги не шелохнулся. Его глаза, привыкшие к темноте, видели узор ветвей на фоне чуть более светлого неба. «Пусть играет свою роль. Пусть смеётся, советует и шутит. Я буду здесь. Буду видеть то, чего он не может мне показать. А когда он окончательно запутается в своих нитях, я просто перережу не те, что держат куклу, а те, что держат его. Потому что он мой, даже когда не свой». Где-то в доме пробили старинные часы, отбив два скрипучих удара. Рассвет был не скоро. Юнги откинулся на спинку стула, не закрывая глаз. Спать он не будет. Он будет ждать, просто ждать, как умел. На востоке, за лесом, небо начало чуть светлеть, окрашиваясь в грязно-серый, предрассветный цвет. Скоро начнётся новый день. Скоро Чимин проснется и игра продолжится.

***

Пробуждение было странным. Не из-за звука или света — шторы в его спальне, как всегда, были плотными, а резиденция тонула в предрассветной тишине. Странным было само ощущение: он проснулся после сна. Не отрывок от дремоты, не мгновенный переход от мнимого покоя к боевой готовности, а именно — выход из глубины, медленный, вязкий, с остаточными обрывками какого-то бессюжетного сновидения, где просто было тепло. Он лежал на спине и несколько секунд просто слушал тишину, собственное дыхание и — второй набор вдохов и выдохов, тихих, ровных, с легким сопением на выдохе. Чонгук осторожно повернул голову. Тэхен спал, уткнувшись лицом в подушку, одна рука беспомощно свесилась с края кровати. Он храпел: тихо, по-кошачьи, а еще хмурился так, будто спасал мир от свиней-мутантов. Месяц назад, мысль о том, что в его постели, в его личном пространстве, будет сопеть и ворочаться другой человек, показалась бы Чонгуку кошмаром, нарушением всех возможных протоколов безопасности и личного комфорта. Сейчас же он наблюдал за этим с немым, почти научным интересом. Интересно, он всегда так хмурится? Или это из-за переизбытка драмы в жизни? Может, ему приснилось, что он снова вылил на Юнги ведро овсянки? Чонгук приподнялся на локте. Дисциплина, отточенная с годами, требовала немедленно встать, проверить периметр, просмотреть донесения, составить план на день, но тело не слушалось. Оно было тяжелым, расслабленным, почти непослушным. Он смотрел, как луч утреннего солнца, пробившийся сквозь щель в шторах, лег на торчавший из-под одеяла большой палец ноги Тэхена, мерзнет, наверное… Это и есть та самая слабость, — промелькнуло где-то на задворках сознания, привычным, холодным шипом. Но более мощная, новая нейронная связь в его мозге парировала с несвойственной ему легкостью: лучше попробовать и умереть, чем умереть не попробовав. Он осторожно, чтобы не разбудить, потянулся и поправил одеяло на Тэхене. Тот что-то пробормотал, повернулся на бок и уткнулся носом в бок Чонгука, а потом затих, его дыхание стало еще глубже. Чонгук замер. В таком близком контакте раньше бывала только сталь доспехов или лезвие ножа. Теперь же это был теплый, живой комок, излучающий весь спектр эмоций на которые не был способен Чонгук. Физическая близость провоцирует выброс окситоцина и снижает уровень кортизола. Это биологическая реакция на присутствие партнера, особенно омеги, в безопасной среде. Ничего личного. Просто химия. Но почему-то эта «просто химия» заставляла его не вскакивать с постели, а наоборот — опустить голову на подушку и закрыть глаза, просто чтобы продлить этот момент. Завтрак был чем-то сюрреалистичным. Чонгук сидел во главе стола, наблюдая за хаосом, который он, по всем своим правилам, должен был пресечь, но не пресекал. Намджун, мрачный как туча, пытался украдкой смахнуть крошки со скатерти рядом с тарелкой Сокджина. Вампир, сияя утренней, неестественной для нежити свежестью, делал вид, что не замечает, но уголок его рта подергивался от едва сдерживаемой улыбки. Это их базовый минимум: оборотень-чистюля и неряха-вампир. Джин выглядит в любой ситуации и при любых обстоятельствах, как модель, а Намджун, как жертва армейской житухи и пива с рыбкой. Чонгук всегда считал такие динамики неэффективными. Теперь же он видел в них стабильность? Предсказуемость? Комфорт. Юнги молча втискивал в себя яичницу, но его глаза, острые как скальпели, постоянно скользили по столу, от Чимина к Тэхену и обратно. Он настороже, — констатировал про себя Чонгук. Значит, кто-то делает свою работу, поэтому Чонгуку можно немного расслабиться и насладиться обществом Тэхена. А Чимин? Чимин был солнцем в миниатюре. Он щебетал, как соловушка, разливал сок, шутил, подкалывал Юнги, и от него положительные вибрации разлетались за версту. — Тэхенчик, зайчик, хочешь еще плюшку? А то вон какой худенький, Чонгуку ухватиться будет не за что. — весело крикнул он, размахивая щипцами. Тэхен, краснея, что-то промычал в ответ. Чонгук наблюдал, как его уши становятся малиновыми. Это было забавно и мило. Он никогда не использовал это слово в лексиконе. Оно казалось бессмысленным, но на данный момент другого слова не подбиралось. — Чимин, не переживай, я найду куда руки пристроить, — сказал Чонгук, и его собственный голос прозвучал непривычно ровно — не ставь Тэхена в неловкое положение. Чимин на секунду замер, и его взгляд, быстрый как удар кинжала, встретился со взглядом Чонгука. В глазах омеги было что-то сложное, неуловимое — беспокойство? Предостережение? Но почти мгновенно его лицо снова расплылось в улыбке. — Ой! Прямо как наседка! Чонгуки думает о ком-то кроме себя, надо запечатлеть, для потомков — засмеялся Чимин. Намджун фыркнул в свою чашку, Сокджин улыбнулся, прикрыв рот рукой, а Юнги просто поднял бровь. Чонгук почувствовал легкую досаду, но не злость. Раньше такая фамильярность стоила бы Чимину зубов, а то и более серьезных последствий. Сейчас же это воспринималось как часть общего фона, шума жизни. Он даже позволил себе ответить, с едва уловимой игрой в голосе: — Значит с защитой своего цыпленка непременно справлюсь. Тэхен сглотнул кусок тоста и посмотрел на него широко раскрытыми глазами. В них читался немой вопрос: ты шо ебобо? Чонгук ответил ему легким, почти неуловимым кивком, все в порядке, не ищите, он там где хотел быть. И он действительно так думал. Эта кухня, этот беспорядок, этот смех — все это было его маленьким мирком. Пусть хрупким, пусть иллюзорным, но теплым и уютным. Его хотелось закрыть щитом от того холодного, расчетливого мира, который остался за стенами резиденции. Здесь он мог быть не принцем, не стратегом, не идеальным солдатом. Он мог быть просто человеком, который пьет кофе и наблюдает, как его Тэхен пытается украдкой скормить кусок колбасы под столом, где уже, наверное, дежурил какой-нибудь домовой. «Моя слабость», — снова позвала холодная тень в голове. – «Проснись, крошка, ты продаешься». «Нет», — ответил он ей. — «Я меняю тактику. Моя слабость — это то, чего от меня ждут. Моя сила сейчас — в том, чтобы они не знали, где я силен. А здесь, среди своих, я могу позволить себе выглядеть слабым и это нормально». Он почти поверил в это. День тек, как теплый мед. После завтрака компания распалась. Намджун и Сокджин удалились в библиотеку — «сверять источники», как сказал вампир, хотя по выражению лица Намджуна было ясно, что сверять они будут что-то совсем другое, наверное, как всегда выяснять их непонятные отношения. Юнги бесшумно растворился в доме, исчезнув в своих вечных патрулях. Чимин заявил, что пойдет «исследовать окрестности на предмет съедобных грибов», но его слишком бодрый тон вызвал у Чонгука легкое подозрение. Впрочем, он отмахнулся от него. У каждого свои странности. Этот вот грибник, к примеру… Он остался с Тэхеном. Сидели в солнечной гостиной. Чонгук пытался читать доклад, присланный зашифрованным путем от одного из его агентов в столице. Цифры, схемы, перемещения… Все это было важно, жизненно важно, но буквы расплывались перед глазами. Перед глазами был один Тэхен, а нежный аромат персика и базилика кружил голову. Он украдкой наблюдал за омегой. Тот сидел на подоконнике, подобрав ноги, и смотрел в сад. Его лицо было спокойным, но в глазах плавала та же самая тень, что и утром во сне — глубокая, сосредоточенная озабоченность. «Эмпатическая связь» почти не работала в состоянии покоя. Он чувствовал лишь смутный фон — не тревоги, а скорее интенсивной внутренней работы, как будто Тэхен внутри себя решал сложнейшее уравнение. В последние дни Чонгук плохо чувствовал Тэхена или же это омеге стало комфортно в этом доме, и он успокоился? — Тебя что-то волнует, лапуля? — спросил Чонгук, отложив планшет. Тэхен вздрогнул, словно пойманный на месте преступления. — Нет! Нет, все… все нормально. Просто думаю. — О чем? — О… обо всем по очереди. — Тэхен махнул рукой, неопределенно. — Это все как-то слишком, слишком спокойно. Как перед бурей. Чонгук почувствовал странный импульс — навязчивое желанье встать, подойти и обнять его. Он подавил его. Вместо этого сказал, максимально логично: — Война — это не сплошное сражение. Есть моменты затишья. Ими нужно пользоваться для восстановления сил. То, что мы сейчас делаем — рационально. Тэхен посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на нежность, смешанную с жалостью. — Ты можешь думать менее логично? — Ты головой ударился? — переспросил Чонгук. — Тебе разве не скучно? Вопрос застал его врасплох. Скучно? Что такое «скучно» в его мире? Ожидание покушения не было скучным. Политические интриги — не были скучными. Они были напряженными, изматывающими, смертельно опасными. Но «скучно»? Это было что-то из другой жизни. Из жизни, которой у него не было. — Тэхен, милый, когда тебе постоянно приходится оставаться настороже, то быть скучным – это необходимость, — сказал Чонгук наконец. — У меня не было возможности испытать это чувство. Скука — это роскошь. Тэхен улыбнулся, грустно. — Ну, тогда welcome to the club, bitch. Сейчас у нас роскошная передышка. Может, сделаем что-нибудь… бестолковое? — Например? — Не знаю… Давай играть в карты на раздевание? Или… сходим на озеро? Просто так, без какой-либо причины. Чонгук задумался. Выйти за пределы укрепленной резиденции без тактической необходимости? Нарушить распорядок? Это было опасно, он не мог так рисковать. — Да, — затыкая рациональную часть, сказал он. Просто потому, что он захотел. Это новое ощущение — «просто потому что захотел» — было головокружительным и пугающим. Но страх был приглушенным, далеким, как гром за горами. — Пойдем. Карт не будет, расходимся. Озеро лежало, как полированное серебро, под низким серым небом. Воздух пах влагой и хвоей. Они шли по тропинке, и Чонгук в который раз поражался собственной беззаботности. Он не сканировал местность на угрозы с привычной автоматичностью. Он смотрел на спину Тэхена, на его взъерошенные на влажном ветру волосы, на то, как он подпрыгивал, переступая через корни. «Он ведет нас. Я следую за ним. Интересное изменение ролей». — Здесь красиво, как пикча с пинтереста, — сказал Тэхен, останавливаясь у воды. — Как что? — автоматически сказал Чонгук. — Сложно объяснить, не вникай, тут такого нет… Тут просто атмосферненько — тихо промурчал Тэхен. Они посмотрели друг на друга. И в этот момент Чонгук почувствовал не через связь, а кожей, как по Тэхену пробежала дрожь, не от холода – от страха. И что-то в Чонгуке щелкнуло. Старый инстинкт, дремавший под толстым слоем непонятного спокойствия, дернулся. Он шагнул вперед, встал между Тэхеном и лесом, широким, темным массивом на другом берегу. Его поза изменилась, спина выпрямилась, взгляд стал острым, сканирующим. Он не думал. Он реагировал. — Чонгук? — Тэхен коснулся его руки. — Тише, прислушайся. Они стояли так, может, минуту, в лесу было тихо. По-настоящему тихо. Ни птиц, ни зверья. Только шелест ветра в верхушках сосен. — Возможно, я ошибся, — сказал Чонгук, но напряжение не уходило. Оно было знакомым, почти родным. Ощущением поля боя перед началом. И тут он почувствовал это. Не звук. Не движение. А волну. Волну успокоения, тепла, безопасности. Она исходила от Тэхена. Она лилась в воздух, как густой мед, обволакивая его разум, гася острые углы его тревоги. Его мускулы сами собой начали расслабляться. Мысль «опасность» растворилась, не успев оформиться. Чонгук моргнул. Лес снова стал просто лесом. Тишина — просто тишиной. — Наверное, просто нервничаю, — произнес он, и голос его снова стал ровным. — Слишком долго не было реальных действий вот и поймал, как ты скажешь, «шизу». Тэхен смотрел на него огромными глазами. В них читался ужас. Но почему? — Да, — прошептал Тэхен. — Наверное, ты просто шиз… — Вернемся в дом, — предложил Чонгук, уже чувствуя легкую, странную пустоту в голове, будто после небольшого опьянения. — Тут прохладно, не хочу, чтобы ты простудился и залил подушку своими соплями ночью. По пути назад он чувствовал себя немного виноватым. Испугал его зря. Этот мир и так пугает Тэхена, а он реально как наседка. «Но я же почувствовал то же самое, — настаивал внутренний голос. — я тоже испугался». Вечером он решил приготовить ужин. Идея пришла спонтанно, как и все в последнее время. В дворцовых поварах не было нужды, еду доставляли, но сейчас ему захотелось сделать что-то самому и накормить омегу. Тэхен, услышав грохот кастрюль на кухне, прибежал с округленными от ужаса глазами. — Ты… ты что делаешь? Тут нет твоих кинжалов, не громи кухню, вредитель… — Я вообще-то готовлю, — невозмутимо ответил Чонгук, изучая этикетку на бутылке с оливковым маслом, как будто это была диспозиция вражеских войск. — Ты же кроме овсянки на миндальном молоке ниче не могешь. — Ты даже этого не можешь, лапуля. Будь умничкой, не говори под руку. На практике все оказалось сложнее. Масло начало брызгать, нагрев был слишком сильным, а лук, который он пытался мелко нарезать, упорно превращался в неровные, то крупные, то мелкие куски. Тэхен, сначала наблюдавший за этим как за надвигающейся катастрофой, вдруг рассмеялся. Звонко, заразительно, держась за живот. — Боже, ты режешь лук как будто разоружаешь бомбу! Дай сюда! Он ловко выхватил нож у Чонгука и, водрузив на нос несуществующие очки, с комичной серьезностью принялся нарезать. Получилось еще хуже, но было весело. В итоге они приготовили кашу. Вернее, она получилась сама, пока они спорили о количестве чеснока и смеялись над подгоревшим соусом. Блюдо вышло странным на вкус – такое лучше на врагах испытывать. Они ели ее на полу кухни, прямо у плиты, потому что есть это… эту… за парадным столом казалось надругательством над этим самым столом. Тэхен светился, как новогодняя елка, смеялся, вытирая с щеки томатный соус. Чонгук смотрел на него и думал, что никогда в жизни не чувствовал себя так. Так по-дурацки, по-домашнему счастливо. — Знаешь, — сказал Тэхен, когда смех немного утих. — Мне страшно. — Почему? — Чонгук нахмурился. — Потому что… мне так хорошо. Слишком. Как будто я украл это. Как будто это не мое. И… я боюсь, что это моя вина. Его вина? Чонгук не понял. — Какая может быть твоя вина? Ты случаем не придумываешь себе проблемы на пустом месте? — Я… я не знаю. Чонгук отложил вилку. — Слушай меня, — сказал он тихо, но четко. — Последние несколько недель твоей жизни — это падение в другой мир, нападения, магия, охота за тобой. «Гладко» — это не то слово, которое я бы использовал. У нас была передышка, несколько дней. И даже они не были идеальными. Мы боремся. Мы выживаем. А такие моменты… — он махнул рукой на хаос на плите, — они и есть награда за выживание. Их не воруют. Их выгрызают. Потому что заслужили. Понятно? Тэхен смотрел на него, и в его глазах стояли слезы, но он улыбался. — Есть капитан, — прошептал он. — И хватит брать на себя вину за все подряд, — добавил Чонгук, чувствуя прилив странной нежности. — Ты и так самый проблемный элемент в этой операции, не усугубляй. Тэхен фыркнул сквозь слезы и швырнул в него салфеткой. — Кто обзывается, тот сам так называется! Хамло! Они снова рассмеялись. И в этот момент, среди запаха подгоревшего чеснока и глупой перепалки, Чонгук поймал себя на мысли, которая была абсолютно иррациональной, немыслимой, запретной: «Я хочу, чтобы это никогда не кончалось». Он отогнал ее. Все кончается, но пока это длится, он будет этим дорожить. Поздней ночью, когда дом затих, он стоял в своем кабинете, формально проверяя системы охраны. Все датчики были в норме. Периметр чист. Юнги на посту где-то на восточной стороне. Намджун и Сокджин, судя по всему, наконец перестали «сверять источники». Чимин вернулся с пустой корзинкой для грибов и сразу заперся в своей комнате. Все было спокойно. Идеально спокойно. Чонгук подошел к окну, глядя на темный сад, очертания деревьев, сливающиеся в сплошную черную массу. Раньше эта тьма была полна возможных угроз. Сейчас она казалась просто тьмой. Безличной, нейтральной. Он думал о Тэхене. О его страхах. О его силе, которая до сих пор была загадкой. О связи между ними, которая то слабела, то усиливалась, как плохой сигнал. «Его эмоции меняют меня». – Чонгук усмехнулся в темноте, конечно, меняют. Любое присутствие другого человека меняет. Его учителя меняли его, делая из него воина. Советники меняли, прививая политическую хитрость. А Тэхен… Тэхен менял, напоминая, что где-то под доспехами и протоколами все еще бьется сердце. Да, он позволил себе роскошь бестолкового дня. Да, он готовил ужасную пасту и смеялся на кухонном полу. Но разве это плохо? Разве это не та самая жизнь, которую он должен был защищать все эти годы, но никогда не знал изнутри? Его разум, искавший всегда логику, нашел ее и здесь: чтобы защищать что-то, надо знать, что это такое. Теперь он знал. Теперь у него было, за что бороться. Не за абстрактный трон, не за империю, а за этот запах подгоревшего соуса, за этот смех, за эту теплую тяжесть на другой половине кровати. Это было конкретно. Осязаемо. И поэтому — в тысячу раз ценнее. Он потянулся к коммуникатору, чтобы отправить очередной шифрованный запрос, но рука остановилась на полпути. Нет, завтра. Завтра будет время для войн, интриг и Ордена Кровавой Луны. Сегодня… сегодня было время для чего-то другого. Он выключил свет в кабинете и пошел в спальню. Тэхен уже спал, снова уткнувшись лицом в подушку. Чонгук лег рядом, стараясь не потревожить его. Он смотрел в потолок, слушал тишину и этот тихий, кошачий храп. Страх все еще был там, где-то за стенами, в темном лесу, в далекой столице, в планах фанатиков, но внутри этих стен, в этой комнате, его не было. Был только мир. Тихий, хрупкий, нерассчетливый. Чонгук закрыл глаза. Впервые за много лет он не думал о завтрашних угрозах. Он просто засыпал, убаюканный дыханием человека, который, сам того не ведая, подарил ему нечто большее, чем безопасность. Он подарил ему дом. А где-то в глубине, в самом дальнем чулане его сознания, холодный, рациональный голос, голос принца и солдата, тихо стонал, запертый под толстым слоем тепла и странной, сладкой апатии, но его почти не было слышно…