Ты будешь моим, Ангелочек

Сознание возвращалось неохотно, будто тоже понимало, что лучше бы ему там и оставаться. Тэхен лежал на чём-то мягком — настолько мягком, что тело проваливалось в эту нежность, как в перину, и от этого было только хуже, потому что в его мире мягкие перины не предвещали ничего хорошего. Первым вернулось обоняние. Пахло странно — сладко, приторно, с нотками чего-то химического, отчего щипало в носу и хотелось чихнуть. Какая-то дурацкая смесь ладана, розового масла и, кажется, средства для мытья окон. Ну, хоть убираются здесь регулярно, санитары, блять. Веки были тяжёлыми, словно к ним привязали гирьки. Пришлось приложить усилие, чтобы разлепить их хоть на миллиметр. Свет ударил в глаза — яркий, режущий, какой-то ненастоящий. — Ебать ту Люсю, — выдохнул Тэхен, когда зрение сфокусировалось. — Это что, дизайнерский ад? – Он лежал в клетке. Но это была не та клетка, которую можно представить, когда слышишь слово «клетка». Никаких ржавых прутьев, никакого грязного пола, никаких крыс в углах. Всё было сделано с таким вкусом, если это можно так назвать, и размахом, что у Тэхена на секунду перехватило дыхание. Клетка была из чистого золота. Не крашеного, не поддельного — настоящего, тяжёлого, с тусклым благородным блеском. Прутья, толстые, как пальцы взрослого мужчины, уходили вверх, к высокому сводчатому потолку, теряясь в хрустальном полумраке. Они были не просто ровными — они были покрыты тончайшей резьбой: завитки, цветы, какие-то крылатые существа, которые, кажется, шевелились, если смотреть достаточно долго. Тэхен сел, поморщившись от боли во всём теле. Под ним был шёлк — натуральный, скользкий, холодный, настолько качественный, что рука скользила по нему, не встречая сопротивления. Белые простыни, расшитые золотыми нитями, подушки, набитые, кажется, лебяжьим пухом, балдахин из полупрозрачной ткани, струящейся при малейшем движении воздуха. — Прямо «Тысяча и одна ночь», только в жанре хоррор, — пробормотал Тэхен, оглядываясь. — Султан попал в гарем к джинну-садисту. Он попытался встать и понял, что ноги слушаются плохо, совсем плохо. Как ватные, как чужие, как будто их накачали свинцом. Пришлось опереться на прутья клетки — золотые, прохладные, гладкие. Интересно сколько зелененьких капнет на его счет, если он это заложит. Если клетка была шедевром ювелирного искусства, то комната вокруг неё была шедевром архитектурного безумия. Стены — из цельного хрусталя. Не стекла, не пластика, а именно хрусталя, прозрачного, но с каким-то внутренним свечением, будто в них были впаяны тысячи крошечных лампочек. Свет струился отовсюду — от стен, от потолка, от пола, — мягкий, ровный, без источников, создавая ощущение, что ты внутри гигантского бриллианта. Пол был выложен мрамором — белым, с золотыми прожилками, идеально гладким, отполированным до зеркального блеска. По нему были разбросаны ковры — ручной работы, с замысловатыми узорами, в которых угадывались сцены какой-то древней мифологии. Мебель — лёгкая, ажурная, словно сплетённая из паутины, но украшенная такими камнями, что у Тэхена зарябило в глазах: сапфиры, рубины, изумруды, бриллианты — всё это переливалось, играло в свете, создавало причудливые блики на стенах и потолке. В углу журчал фонтан, и не какой-нибудь простой, а хрустальный, многоярусный, по ступеням которого стекала вода, подсвеченная снизу золотым светом. Капли падали в бассейн, выложенный лазуритом, и звук был такой чистый, мелодичный, что казалось — это не вода, а музыка. — Пиздец, — резюмировал Тэхен, оглядев всё это великолепие. — Они что, решили задонатить меня до смерти? Мои цыганские корни не дают мне покоя. – Он попытался пошутить, но голос прозвучал хрипло и жалко. В горле пересохло, губы потрескались, каждая мышца ныла так, будто по нему проехались катком. Три дня пыток — или сколько там прошло? — не прошли даром. Тэхен опустил взгляд на себя и замер. На нём были белые одежды – тончайший лён, почти прозрачный, расшитый серебряными нитями по вороту и рукавам. Они были лёгкими, струящимся, делали его похожим на ангела. Сошедшего с иконы или с картины какого-нибудь безумного живописца эпохи Возрождения. — Мило, — прокомментировал Тэхен, ощупывая ткань. — Меня не только заперли, но и принарядили, старые извращенцы. – Он не договорил, потому что пальцы наткнулись на что-то на шее. Холодное, металлическое, плотно облегающее… Ошейник. Тэхен подполз к ближайшему пруту, в котором, как в зеркале, отражался тусклый золотой свет, и попытался разглядеть себя. Отражение было мутным, но достаточно чётким, чтобы увидеть главное. Ошейник был чёрным, не крашеным, не металлическим — каким-то другим, матовым, глубоким, как беззвёздное небо. Он плотно обхватывал шею, сидел как влитой, без зазоров, без замков — будто всегда там был. От него в разные стороны расходились тонкие линии — не то татуировки, не то следы магии, — уходящие под одежду. И на этом фоне — на фоне этого дьявольского, мрачного, чужеродного ошейника — он сам выглядел…Тэхен всмотрелся в отражение внимательнее. Волосы рассыпались по плечам светлыми волнами. Они всегда были такими? Кажется, да, но сейчас они казались светлее, почти белыми, и от них исходило слабое сияние. Глаза — огромные, тёмные, с расширенными зрачками — смотрели устало, но в глубине их горел какой-то огонёк, который не могли погасить ни пытки, ни страх. Кожа была бледной, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками вен на висках. — Нимфа, блять, — прошептал Тэхен, разглядывая себя. — Лесная нимфа в ошейнике рабыни, идеальный образ для фотосессии в стиле BDSM-фэнтези, Чонгук оценит. – Он попытался улыбнуться своей шутке, но губы дрогнули, и из груди вырвался не смех, а всхлип. — Чонгук, — хныкнул омега, касаясь ошейника холодными пальцами. — Ты где? Ответа не было, только тишина, только журчание фонтана, только это проклятое хрустальное сияние. Но где-то глубоко внутри, там, куда не добирались ни пытки, ни отчаяние, вдруг шевельнулось что-то тёплое. Слабое, далёкое, но настоящее. Тэхен закрыл глаза и сосредоточился на нём. Тепло стало чуть ярче. Как будто кто-то услышал. Я здесь, — подумал Тэхен, вкладывая в эту мысль всё, что осталось. — Я здесь, идиот, только быстрее, а то я тут с этими дизайнерами интерьеров с ума сойду. – И ему показалось — или действительно в ответ пришла волна чего Тэхен так и не разобрал. Это чувства Чонгука сам пусть с ними разбирается, а не обидульки городит, догородился. — Ладно, — сказал он пустой клетке. — Отвечает – значит, держимся. – Тэхен выдохнул, открыл глаза и впервые за долгое время улыбнулся по-настоящему. Долго наслаждаться моментом умиротворения ему не дали. Тэхен услышал шаги задолго до того, как увидел идущих. Хрустальный пол отражал каждый звук, умножал его, превращал в симфонию приближающейся угрозы. Шаги были лёгкими, уверенными, без тени сомнения — так ходят хозяева по своей территории. Атос, Партос и Арамис – все BDSM-щики пришли на сходку. Они появились из-за хрустальной колонны — трое. Двое в балахонах, тех самых, что он уже видел на поляне, и один — без. Высокий, худой, с длинными светлыми волосами, забранными в низкий хвост. Одет в белое — идеально сидящий костюм, расшитый серебром, как и одеяние Тэхена. Лицо — красивое, почти женственное, с тонкими чертами и холодными голубыми глазами, такое лицо могло бы принадлежать эльфу из какого-нибудь дорогого фэнтези-сериала, если бы не выражение — сытое, надменное, с лёгким привкусом жестокости. — Очнулся, — сказал он, останавливаясь у клетки, голос был мелодичным, но с металлическими нотками. — А мы уже начали волноваться, думали, ты нас разочаруешь. Тэхен моргнул, прогоняя остатки слабости, и выдал свою лучшую наглую улыбку. Ту самую, которую оттачивал месяцами в спорах с Чонгуком. — А вы, я смотрю, тут с размахом. Хрусталь, золото, дизайнерские штучки... Ипотеку, небось, на тысячу лет взяли? Или у Ордена Кровавой Луны все честно скомунизденное? Светловолосый удивлённо приподнял бровь, один из балахонов дёрнулся, собираясь что-то сказать, но тот остановил его жестом. — Забавный, — прокомментировал он. — Нам таких давно не попадалось. Обычно сосуды к моменту пробуждения уже молятся или проклинают, а ты шутишь. — А что мне остаётся? — Тэхен пожал плечами, стараясь не показывать, как дрожат руки. — Плакать? Херас два не для того мама ягодку растила, чтобы из-за мудаков плакать. — Ягодка… — повторил светловолосый, и в его голосе появился интерес. — Ты хоть понимаешь, кто ты? – Тэхен задумался на секунду. — Попаданец из другого мира, омега по местной классификации, и, судя по всему, главный герой какого-то очень жестокого романа, где автор любит помучать персонажей. — Он улыбнулся ещё шире. — А вы, видимо, злодеи из второго акта, которые должны получить по щам в третьем. Светловолосый рассмеялся. Смех был приятным — таким, каким смеются красивые люди в дорогих фильмах, но Тэхена от него пробрала дрожь. — Нет, милый, ты просто труп, — сказал он, приближаясь к прутьям клетки. Теперь они стояли лицом к лицу, разделённые только золотом и воздухом. — Ты — реинкарнация, перерождение того, кто погиб в Великой Битве. Ты был ангелом, Тэхен, самым чистым, самым светлым, самым сильным и твоя сила не умерла — она ждала. Тэхен смотрел на него, чувствуя, как внутри что-то переворачивается. Ангел? Он? Который матерится через слово, шутит про члены и любит жрать варенье прямо из банки? — Вы, блять, издеваетесь, — выдохнул он. — Я — ангел? Да у меня даже крыльев нет. Или есть? — Он задрал голову, пытаясь рассмотреть спину. — Нет, вроде без крыльев. Так что извините, ошибочка вышла, я пошел домой, меня мой Рэмбо Чон Чун Чхек, глава этого мира ждет! — Крылья не главное, — светловолосый усмехнулся. — Главное — внутри, а внутри тебя — сила, способная уничтожить или возродить этот мир. И мы поможем тебе её устранить. — Поможете? — Тэхен прищурился. — Три дня пыток — это по-вашему «помочь»? У вас в Ордене что, методички для садомазохистов? — Это была проверка, — спокойно ответил тот. — На прочность, на реакцию, на чистоту, ты прошел, но твой рот – помойка. — Ура, — Тэхен вяло похлопал в ладоши. — Медаль дадите? Или хотя бы печеньку? – Светловолосый снова рассмеялся, но глаза остались холодными. — Ты мне нравишься, — сказал он. — Правда, жаль, что тебя придётся усыпить. Но не переживай, мы может быть успеем развлечься до твоей смерти. — Чего? — Ты слишком сильный, чтобы жить, твоя сила должна перейти к нам. Ритуал Кровавой Жатвы — это не убийство, это... трансформация, ты станешь частью чего-то большего. Тэхен почувствовал, как холодок пробежал по спине. Чонгук если бы услышал, что Тэхен слишком сильный, поржал бы в голосину, но в данном случае шуткам действительно нет места. — А если я откажусь? — спросил он тихо. — Отказаться нельзя, — светловолосый покачал головой. — Ритуал не требует твоего согласия, но, если будешь сопротивляться, — будет больнее. — А если я соглашусь? — Тогда будешь погибать менее мучительно. – выбор без выбора какой-то получается. Тэхен смотрел на него и думал о Чонгуке. О том, что они так и не поговорили. О том, как в последние дни они спали в разных комнатах, но он всё равно чувствовал его присутствие. О том, как связь пульсировала теплом даже сейчас, даже через этот проклятый ошейник. — Я подумаю, — сказал он, глядя прямо в холодные голубые глаза. — А пока... может, чаю? А то горло пересохло. – Светловолосый улыбнулся — на этот раз почти нежно. — Тебе принесут, — пообещал он. — И еду и книги, если захочешь. Мы не звери, пока ты ведёшь себя хорошо — ты будешь жить в роскоши. Думай, ягодка, время есть. — Сколько? — спросил Тэхен. — Неделя, может, две. Подготовка к ритуалу требует времени, наслаждайся. Он развернулся и ушёл, балахоны последовали за ним, шаги стихли, и Тэхен остался один. Он сидел на шёлковых простынях, сжимая пальцами золотые прутья, и смотрел им вслед. — Чонгук, — прошептал он в пустоту. — У тебя неделя, максимум две, если не успеешь, я буду иметь твой мозг до конца твоей жизни. –Тепло внутри отозвалось, слабо, но уверенно, будто это не предсмертная шиза Тэхена и их связь действительно может так. Тэхен выдохнул и откинулся на подушки. Он посмотрел на свою руку — тонкую, бледную, почти прозрачную. От пальцев исходило слабое сияние. Ангельское? Или просто игра света? — Ангел, — усмехнулся он. — Нихрена себе глоу ап – из ровного типа в омегу, из омеги в ангела. Интересно, что дальше? – Странное дело — внутри, несмотря на страх, на боль, на эту дурацкую клетку, росло что-то новое. Какая-то сила, которая не зависела от мышц, от магии, от ошейника. Она была глубже. Она была — его. Тэхен закрыл глаза и позволил себе на секунду поверить, что всё будет хорошо. Хоть бы баффы попаданца не подвели, и большая сильная альфа придет спасать свою омэгу. Обед принесли через пару часов. Тэхен к тому моменту уже успел исследовать клетку вдоль и поперёк, три шага в длину, два в ширину, золотые прутья намертво впаяны в пол и потолок, проверить ошейник на наличие замков и даже попытаться позвать Чонгука через связь, тепло отзывалось, но слабо, как будто через помехи, видимо тут нет 5G вышек. Поэтому когда в комнату вошли двое слуг, не в балахонах, а в обычной одежде, с лицами, лишёнными всякого выражения, Тэхен почти обрадовался. — О, гости! — он приподнялся на локтях. — А я уж думал, меня тут решили уморить голодом. – Слуги не ответили, открыли клетку — бесшумно, даже не скрипнув — и внесли поднос. На подносе было всё: фрукты, каких Тэхен никогда не видел, мясо, запечённое с травами, хлеб, сыр, кувшин с чем-то, пахнущим травами, и даже пирожные — крошечные, изящные, украшенные золотой крошкой. — Как свинку перед убоем, — выдохнул Тэхен, разглядывая это великолепие. — Ну, по крайней мере, вкусно, на вид. Слуги поставили поднос на маленький столик, который выдвинулся прямо из пола клетки, Тэхен даже подпрыгнул от неожиданности, и замерли у входа, ожидая. — Э... вы можете идти, — сказал Тэхен. — Я сам справлюсь. – Они не шелохнулись. — Ладно, стойте, я понимаю, что тут сборище фетишистов. Он отломил кусок хлеба, отправил в рот и чуть не застонал от удовольствия. Хлеб был свежим, тёплым, с хрустящей корочкой и нежной мякотью. Тэхен не ел трое суток — только вода, которую вливали в него насильно, чтобы не сдох раньше времени. Сейчас каждый кусок казался откровением. — Божественно, — промычал он с набитым ртом. — Если меня будут кормить так до самой смерти — я, пожалуй, соглашусь на ритуал. Он ел жадно, быстро, но постепенно, по мере насыщения, начал замечать детали. Фрукты были разложены в определённом порядке — по цветам радуги. Мясо было нарезано идеальными ломтиками. Пирожные — все разные, но одинакового размера, даже салфетка была сложена лебедем. — Перфекционисты хреновы, — пробормотал Тэхен, откусывая от пирожного. — надо дать им номер моего психотерапевта. После еды его потянуло в сон, организм, измученный пытками и голодом, требовал отдыха. Тэхен боролся сколько мог, но в конце концов сдался, свернувшись калачиком на шёлковых простынях. Перед тем как провалиться в сон, он почувствовал тепло, ближе, чем раньше, сильнее. Сны были странными. Тэхен видел себя стоящим на вершине горы. Вокруг — облака, мягкие, пушистые, подсвеченные золотым светом. На нём — те же белые одежды, но без ошейника и за спиной — крылья. Огромные, белые, с золотыми кончиками перьев, они раскрывались за его спиной, ловя потоки ветра. — Красиво, — сказал голос откуда-то сверху. – Тэхен поднял голову. Там, в небе, парила фигура, тоже в белом, тоже с крыльями, но такими огромными, что они закрывали полнеба. — Ты кто? — спросил Тэхен. — Ты, — ответила фигура. — Ты до того, как упасть. — Я был бабой с крыльями? – Фигура засмеялась — звонко, как колокольчик. — Я был тем, кем ты станешь и тем, кем был. Время для нас — не линия, а круг. — Философски, — Тэхен почесал затылок. — А пояснительная бригада для чайников будет? — Ты — ангел, — сказала фигура, спускаясь ниже. Теперь Тэхен видел лицо — своё собственное, только старше, мудрее, спокойнее. — Ты пал, чтобы подняться снова, твоя сила ждала тебя всё это время. Она в тебе, ошейник не может её заблокировать — только приглушить, потому что настоящую силу не заблокировать ничем. — И что мне делать? — спросил Тэхен. — Как её пробудить? — Не надо пробуждать, — улыбнулся ангел. — Надо просто позволить ей быть, ты слишком много думаешь, слишком много сомневаешься. Расслабься и доверься. — Ты, как коуч из инсты. Дохуя слов и нихуя по делу. — Тэхен вздохнул. — Это всё внешнее, — ангел коснулся его груди — туда, где билось сердце. — Главное — здесь, и здесь у тебя есть то, чего нет у них. — Что? Диагноз от психиатра? — Связь, — ангел улыбнулся. — Тот, кто идёт к тебе сквозь смерть, он — твой якорь, твоя опора. Пока он жив — ты жив. Пока он верит — ты сможешь всё, вы баланс мироздания. Тэхен хотел спросить ещё, но видение начало таять. Крылья, облака, свет — всё растворялось, уходило, оставляя только тепло в груди. Он открыл глаза, вокруг была всё та же хрустальная клетка, всё те же слуги у входа, всё тот же приторный свет, но внутри что-то изменилось. Тэхен сел, посмотрел на свои руки. Они всё ещё дрожали, всё ещё были слабыми, но теперь в них чувствовалось что-то новое. Какая-то сила, которая ждала своего часа – сила дружбы, ё банни роут. — Ничего, скоро вы у меня все попляшите — прошептал он. — А пока... пока будем играть по вашим правилам. – Он улыбнулся слугам своей самой обаятельной улыбкой. — Эй, ребят, а можно мне книжку какую-нибудь? А то скучно, и, может, вина? Или чего вы там пьёте, кровь несуществующих драконов? – Слуги не ответили, но через час в клетке появилась стопка книг и кувшин с вином, Тэхен довольно потёр руки. — Работаем, товарищи, работаем. Прошло несколько дней, Тэхен сбился со счёта — в этой хрустальной комнате не было ни окон, ни часов, только вечный свет и журчание фонтана, но он не скучал. Он ел, пил, читал книги, в основном местную историю — оказалось, что ангелы там действительно были, и про одного из них, по имени Ариэль, писали, как о «величайшем свете, павшем во тьму», тренировался насколько это возможно в клетке три на два и, главное, слушал. Слушал себя, своё тело, свои ощущения. Если бы мог дышать, то дышал маткой, прости Господи. Ошейник действительно приглушал силу — Тэхен чувствовал это как постоянную лёгкую боль, как будто внутри что-то давили, не давали расправиться, но сквозь эту боль пробивалось другое — тепло связи. С каждым днём оно становилось сильнее, Чонгук приближался. Иногда Тэхен ловил обрывки его чувств — ярость, страх, усталость, и снова ярость. Иногда — мысли, не слова, а образы: лес, кровь, скалы, и снова — лицо Тэхена, которое не давало покоя. На пятый день или шестой? Седьмой? к нему снова пришёл светловолосый. — Как тебе наши апартаменты? — спросил он, останавливаясь у клетки. — Шикарно, — Тэхен развалился на подушках с книгой в руках. — Если бы не клетка, я бы попросил оставить мне этот номер насовсем, особенно ванну оценил. У вас тут что, горячее водоснабжение магическое? — Магическое, — кивнул тот. — Рад, что тебе нравится, ты удивляешь меня, ягодка, берешь от смерти всё. Другим бы кусок в горло не лез, а ты… — А я — особенный, — Тэхен подмигнул. — Мама всегда говорила. — Ты не боишься? — Боюсь, — честно ответил Тэхен. — Очень, но бояться и ныть — разные вещи, я лучше пошучу, чем буду плакать в уголке. Плакать буду потом, когда меня спасут, да вот такая я пикмуха. — Спасут? — тот приподнял бровь. — Кто? Твой демон? – Тэхен внутренне напрягся, но лица не подал. — Мой кто? — Не притворяйся, мы знаем про Чонгука, про вашу связь, про то, что он идёт сюда. — Светловолосый говорил спокойно, даже с лёгкой насмешкой. — Он уже близко, мы даже подготовили ему встречу. Тэхен почувствовал, как сердце пропустило удар, Чонгук близко и они знают. — И что вы сделаете? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Встретим, — улыбнулся светловолосый. — Как полагается, с почётом, принц империи как-никак. А потом... потом посмотрим, может, он даже успеет на твои поминки. – Он развернулся и ушёл, оставив Тэхена с бешено колотящимся сердцем. — Чонгук, — прошептал Тэхен, когда шаги стихли. — Я поставил на твою победу свою жизнь, только попробуй не успеть. – Тепло в груди отозвалось, но теперь в нём чувствовалось что-то новое — не просто ярость, а холодная, расчётливая злость. Злость хищника, который вышел на охоту. И горе тем, кто встанет на пути. Тэхен улыбнулся, чувствуя, как по щекам текут слёзы. — Идиот, — прошептал он. — Только не убейся по дороге. Ночью, если это можно было назвать ночью — свет здесь не гас никогда, Тэхен проснулся от странного ощущения. Ошейник жёг шею. Он сел, коснулся металла пальцами и чуть не отдёрнул руку — ошейник был горячим, не обжигающе, но заметно и пульсировал — в такт с его сердцем. — Ебанные волки... — начал Тэхен и замер, потому что внутри что-то происходило. Сила, которую ошейник так долго давил, вдруг начала подниматься. Медленно, осторожно, но неудержимо, как вода, прорывающая плотину. Не надо пробуждать, — вспомнил он слова ангела из сна. — Надо просто позволить ей быть. Тэхен закрыл глаза и сделал то, что не делал никогда — расслабился, полностью. Отпустил страх, отпустил контроль, отпустил всё. Ошейник дёрнулся. Раз, другой, третий. Металл завибрировал, издавая тонкий звон. Тэхен почувствовал, как по телу разливается тепло — не то, от связи, а своё, родное, глубинное. Он открыл глаза и посмотрел на свои руки. Они светились. Слабо, едва заметно, но светились. Золотистым, тёплым, живым светом. Светом, который не мог погасить никакой ошейник. Он засмеялся — тихо, счастливо, почти истерично, потом посмотрел на ошейник. Тот всё ещё был на месте, но теперь Тэхен чувствовал его иначе — как временное неудобство, как досадную помеху, но не как преграду. — Ничего, — сказал он ошейнику. — Скоро каждая крыса в этом логове пиздак свой закроет... – Он повернулся к стене, за которой, по его расчётам, был выход. – Игра меняется, принцесса обязательно спасет своего принца. – Тэхен улыбнулся и лёг обратно на подушки, чувствуя, как золотой свет медленно гаснет, возвращая его в реальность, но внутри он горел и ничто не могло это погасить. А где-то там, в темноте леса, Чонгук остановился, почувствовав этот всплеск. Он поднял голову к небу, и на его окровавленном лице появилось подобие улыбки. И шагнул вперёд, туда, где за скалами ждала хрустальная тюрьма и тот, ради кого он готов был разорвать этот мир на части.

***

Ночь сжирала лес. Черная, липкая, бесконечная — она облепляла стволы, путалась под ногами, дышала в лицо холодом и сыростью, но Чонгук не замечал ни холода, ни тьмы, ни того, что ветки хлещут по лицу, оставляя кровавые полосы, он бежал. Лошадь пала час назад — загнал, выжал до последнего, пока она не рухнула замертво прямо на скаку. Чонгук даже не оглянулся. Ноги несли сами — быстрее, чем любая лошадь, быстрее, чем должен бежать человек, быстрее, чем может бежать даже демон, но ему было мало. Надо быстрее, ещё быстрее. Потому что там, за этими скалами, за этой проклятой магией, за стенами хрустальной тюрьмы был Тэхен и он ждал. Чонгук не знал, откуда это знание. Эмпатическая связь работала через раз — то включалась, то затухала, как старый приёмник, ловящий помехи, но сейчас, когда он приближался, она пульсировала в груди горячим, болезненным комом. Тэхен чувствовал боль — это Чонгук знал точно. Чужая боль разрывала его изнутри, заставляла сердце биться быстрее, а мысли — путаться, сбиваться, падать в пропасть. Что они с ним делают? Он бежал, и перед глазами всплывали картинки. Не видения — просто воспоминания, которые раньше он не позволял себе прокручивать, потому что некогда было. Потому что не до сантиментов. Потому что он — принц, наследник, воин, а воины не тратят время на глупые мысли о том, как кто-то смеётся или ест варенье прямо из банки, но сейчас воспоминания лезли сами. Наглые, тёплые, бесконечно болезненные. Вот Тэхен впервые появляется в территории резиденции. Растерянный, лохматый, в дурацкой футболке с надписью, которую Чонгук тогда не понял, а сейчас вспомнил до последней буквы: «Та еще ягодка». Он стоял посреди гостиной, хлопал глазами и пытался понять, куда попал, а Чонгук смотрел на него и чувствовал что-то странное, что-то, что тогда списал на раздражение. Идиот, — подумал он тогда. — Чего я на него уставился? Вот пикник… Солнце, трава, дурацкие игры, в которых Чонгук никогда не участвовал, но в этот раз почему-то остался. Тэхен смеялся, запрокинув голову, солнце путалось в его волосах, делая их похожими на золотую паутину. Чонгук сидел напротив и делал вид, что читает доклад — важный, срочный, не терпящий отлагательств, а сам ловил каждое движение, каждый вздох, каждый этот дурацкий смех, от которого внутри разливалось тепло. — Ты чего такой напряжённый? — спросил тогда Тэхен, подсаживаясь ближе. — Кури бамбук, а то все панды съедят. Чонгук очень хотел узнать, что такое бамбук и кто такие панды, но вслух ничего не сказал. Просто кивнул и снова уткнулся в бумаги, делая вид, что читает. А сам чувствовал тепло его плеча рядом, его дыхание, его запах — персик, базилик и что-то ещё, родное, от чего хотелось дышать глубже. Он споткнулся о корень, едва не упал, выругался сквозь зубы и побежал дальше. Идиот, — сказал он себе. — Кретин. Надо было сразу. Надо было тогда, за картами, когда он просил поговорить. Надо было не отмахиваться, не откладывать, не прятаться за эту дурацкую паузу. Чонгук бежал, и мысли возвращали его в тот день снова и снова, как заевшая пластинка. Он сидел в своей комнате после того разговора и смотрел в стену. Час, два, три — не важно. Важно было только то, что внутри разрывалось. Надо взять паузу, — говорил он себе. — Надо разобраться, надо понять, что моё, а что — от него. Я не могу так, я не имею права любить, если эта любовь — не моя. Он пытался быть честным. С самим собой, с Тэхеном, с этим миром. Он не хотел обманывать, не хотел жить в иллюзии, но Тэхену не объяснил. Почему? Потому что слова застревали в горле, потому что смотреть в эти глаза и говорить о сомнениях было невозможно, потому что он — альфа, принц, наследник — не умел быть уязвимым и Тэхен остался один со своей болью. Чонгук вспомнил, как Тэхен смотрел на него на следующее утро. В этих глазах не было обиды — там было что-то другое – тихая, покорная грусть, смирение, как будто он уже знал, что всё кончено. Что я наделал? Он бежал, и эта мысль вгрызалась в мозг острее любых когтей. Я оставил его одного. Я дал ему повод думать, что он мне не нужен, а он там, в плену, мучается и думает, что я не приду. Тепло в груди пульсировало ровно, успокаивающе – Тэхен жив и верит в то, что Чонгук скоро придет. Почему в нем столько веры в него? Ответ пришёл сам собой: потому что Тэхен любил. По-настоящему, без сомнений, без условий. Я этого не заслужил. Лес вокруг начал редеть, впереди показались скалы, Чонгук ускорился. Боль пришла внезапно, как удар под дых. Чонгук споткнулся, чуть не упал, схватился за грудь. Там, внутри, что-то рвалось, кричало, выло на одной ноте. Чужая боль — острая, раздирающая, невыносимая — впилась в сердце ледяными когтями. Тэхен. Он не знал, откуда это знание. Связь работала не словами, не мыслями — только ощущениями, и сейчас она кричала так, что закладывало уши, хотя в лесу было тихо. Чонгук согнулся пополам, пытаясь отдышаться. Перед глазами плыло, в висках стучало, каждый удар сердца отдавался в груди новой вспышкой боли. — Что они с тобой делают? — прошептал он в пустоту. — Что они с тобой делают, маленький? Ответа не было, только боль, только этот чудовищный крик там, где должно быть тепло. Чонгук выпрямился и побежал дальше, ещё быстрее. Он не чувствовал ног, не чувствовал ран, не чувствовал ничего, кроме этой боли, которая теперь стала его собственной. Если они тебя тронули — я убью их всех, до единого. Он не знал, сколько прошло времени. Час? Два? Ночь? День? В лесу было темно, но для него теперь всегда было темно. Только впереди, где-то за горизонтом, теплился огонёк — слабый, почти незаметный, но живой. — Я иду, — шептал Чонгук в такт бегу. — Я иду, я иду, я иду... Он влетел в поле тишины неожиданно. Просто бежал, перепрыгивая через корни, и вдруг — тишина. Такая полная, такая абсолютная, что заложило уши. Не было больше ветра, не было птиц, не было даже собственного дыхания и — самое страшное — не было боли – связь оборвалась. Чонгук остановился как вкопанный, не веря. Прислушался к себе — пустота. Там, где всегда пульсировало тепло, где жил Тэхен со всей своей болью, страхом, надеждой — ничего. Только гул собственной крови в ушах. — Тэхен? — позвал он вслух. Голос прозвучал глухо, будто через вату. Тишина. — Тэхен! – Ничего. Чонгук почувствовал, как внутри начинает подниматься что-то страшное. Не гнев — гнев был слишком мелким словом. Это была ярость. Первобытная, животная, та, что живёт в глубине каждого альфы, в крови каждого демона, в инстинктах каждого хищника, у которого отняли детёныша. Нет. Нет, нет, нет. Только не это. Только не сейчас. Я не успел. Я не сказал. Я... Мысли путались, рвались, падали в пропасть. Он не мог думать. Он мог только чувствовать эту чудовищную пустоту там, где раньше было тепло и в этот момент из леса вышли они. Человек пятнадцать, может, больше. В балахонах Ордена, с артефактами в руках, с оружием на поясах. Они окружали его медленно, уверенно, как охотники, загнавшие зверя. — Принц без своей игрушки? — усмехнулся один, высокий, с мерзкой ухмылкой. — Как жаль, а мы готовились к бою. — Где он? — голос Чонгука был низким, вибрирующим, почти нечеловеческим. — Где Тэхен? — Твой милый ангелочек? — усмехнулся другой. — Вы обязательно встретитесь в небытие, но сначала мы немного развлечёмся. — Я спросил, — Чонгук шагнул вперёд, и от этого шага земля под ногами дрогнула, — где он? — А ты не понял? — ухмыльнулся первый. — Он мёртв. А скоро к нему отправишься и ты – Чонгук замер. Слова падали в пустоту, но эхо от них расходилось по всему телу, разрывая каждую клетку. Мёртв. Что-то щёлкнуло внутри, где-то глубоко, в самой тёмной части души, где жил зверь, которого Чонгук всю жизнь учился контролировать. Зверь проснулся и мир окрасился в красный. То, что произошло дальше, нельзя было назвать боем – это была резня. Чонгук прыгнул в центр толпы, и тела разлетелись в стороны, как кегли. Когти рвали плоть, зубы вгрызались в глотки, руки ломали кости, как сухие ветки. Он не защищался, не уклонялся, не думал. Он убивал. Они отняли его. Они посмели отнять его. Первый упал с разорванным горлом. Кровь хлынула фонтаном, заливая траву, обувь, лицо — Чонгук не вытирал. Второй попытался ударить артефактом — Чонгук перехватил руку, вывернул, сломал, вонзил этот же артефакт ему в глаз. Третий побежал — Чонгук догнал, сломал шею, отбросил тело в сторону, как ненужную тряпку. — Бешеный! — закричал кто-то. — Он бешеный! Чонгук не слышал, он слышал только одно: пустоту внутри. Тишину там, где должен быть Тэхен. Они убили его. Они убили его, и я не успел. Кровь заливала глаза, затекала в рот — солёная, чужая, горячая. Чонгук не вытирал, он просто убивал. Очередной удар — и чья-то голова отделяется от тела, катится по траве, оставляя тёмный след. Когти входят в грудь, разрывают рёбра, выдирают сердце, ещё тёплое, ещё пульсирующее. Чонгук сжимает его — и оно лопается в руках, заливая всё вокруг липкой жижей. Я же не рассказал ему маленькую тайну. Последний, один из пятнадцати. Он пытается отползти, волоча перебитые ноги, оставляя за собой кровавый след. Чонгук наступает ему на грудь, прижимает к земле. — Не убивай! — закричал боец, трясясь от ужаса. — Я скажу! Я скажу, где твой омега! Он в хрустальном замке, за скалами, там... Чонгук смотрел на него пустыми, красными глазами. Глазами зверя, который не слышит слов. Ему уже не нужна была информация. Ему нужно было только одно — чтобы боль внутри прекратилась, но она не прекращалась. Он сжал горло. Хруст и тишина. Боец затих, глядя в небо мёртвыми глазами. Чонгук стоял над ним, тяжело дыша, и смотрел на свои руки. Они тряслись, они были в крови — чужой, своей, перемешанной. Вокруг валялись куски тел, разорванные конечности, лужи крови, впитывающейся в лесную почву. Поле тишины разрушилось — артефакт, создававший его, разбился во время боя. И связь вернулась. Сначала слабо, потом всё сильнее — тепло разлилось в груди. Тэхен был жив, боль была, страх был, но он был жив. Чонгук чувствовал его так отчётливо, как будто тот стоял рядом. Он опустился на колени прямо в лужу крови и закрыл лицо руками. Впервые в жизни он не знал, что делать. Он убил всех, но легче не стало. Легче станет только тогда, когда он увидит Тэхена. Когда прикоснётся к нему, когда услышит этот дурацкий голос, который умудряется шутить даже в аду. Он всхлипнул — коротко, сдавленно, зажимая рот рукой, чтобы не разрыдаться. — Ты мне нужен. Ты нужен мне так, что дышать без тебя не могу. Я просто боялся. Боялся, что это не по-настоящему. Боялся, что магия. Боялся повторить судьбу дяди. Я трус, слышишь? Я просто трус. – Тишина, только ветер шумит в кронах, только где-то вдалеке ухает птица. Чонгук сидел на коленях в луже крови, и внутри него что-то ломалось. Те стены, которые он строил всю жизнь — стены долга, ответственности, страха перед чувствами — рушились под напором того, что он только что пережил. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Он поднял голову, посмотрел на небо. Серое, холодное, обычное, но теперь оно казалось другим, потому что там, за горизонтом, был Тэхен. Он встал, пошатываясь. Тело ныло, раны кровоточили, сил почти не осталось, но это было неважно. Важно было только одно. Чонгук не видит своей жизни без Тэхена…