Ты будешь моим, Ангелочек

Логово Ордена Кровавой Луны встречало Чимина тишиной. Хрустальные стены, подсвеченные изнутри мертвенным зеленоватым светом, отражали его фигуру десятками искажённых копий. Он шёл по главному залу, и каждый шаг отдавался эхом, многократно усиленным идеально гладким полом из чёрного мрамора. Высокие колонны, увитые золотыми змеями, уходили в темноту под сводчатым потолком. Где-то в глубине журчал фонтан — та же приторно-сладкая музыка, что и в клетке Тэхена, только здесь она звучала как гимн. По бокам стояли они. Люди в балахонах, лица скрыты капюшонами, но Чимин знал — они смотрят, смотрят и ждут. Наследник вернулся. — С возвращением, дитя. – Голос раздался откуда-то сверху, с балкона, нависающего над залом. Чимин поднял голову, там, в полумраке, стоял силуэт — тот самый, светловолосый, что навещал Тэхена в клетке. Его правая рука, правая рука самого Главы, его отца. Лицо красивое, как у эльфа из дешёвого сериала, и глаза — холодные, расчётливые, абсолютно пустые. — Я не дитя, — сказал Чимин, голос прозвучал глухо, чужим. Светловолосый усмехнулся, спускаясь по лестнице. Мягкие шаги, шорох дорогой ткани, запах ладана и розового масла. Он подошёл почти вплотную, положил руку Чимину на плечо — жест отеческий, заботливый, тошнотворный. — Для нас ты всегда будешь ребёнком. Тем, кого мы берегли, кого растили, кого ждали, ты сделал это, Чимин. Ты привёл Сосуд, Орден гордится тобой. Чимин кивнул, механически, безэмоционально. Внутри — вакуум, там, где должна была быть гордость, радость, удовлетворение от выполненной миссии, — ничего. Пустота, которая звенела, как та самая хрустальная клетка, в которой он оставил Тэхена. — Ты не рад? — светловолосый прищурился, вглядываясь в его лицо. — Рад, — соврал Чимин легко, как дышал. — Просто устал, дорога была долгой. — Конечно-конечно, иди, отдохни, завтра поговорим, Глава хочет видеть тебя лично. Чимин кивнул и пошёл дальше, в свои покои. Спиной чувствовал взгляд — острый, пронизывающий, считывающий каждую мелочь. Светловолосый не верил ему, но Чимину было плевать. Покои встретили его тем же приторным великолепием. Хрусталь, золото, шёлк, мягкий свет без источника. Идеально заправленная кровать, свежие цветы в вазе, фрукты на столике, как для дорогого гостя, как для принца. Чимин сел на край кровати и закрыл глаза и сразу же — вспышка. Юнги, прижатый к стеллажу в библиотеке. Его губы, жёсткие, требовательные, почти злые. Его руки, сжимающие запястья. Его глаза — тёмные, бешеные, в которых плескалась вся боль, которую он копил в себе 20 лет. Он просил сказать правду, а Чимин соврал, снова, как всегда. Чимин открыл глаза в груди горело. Он коснулся рубашки там, где под тканью скрывалась кожа, к которой Юнги прижимался в ту последнюю ночь. Место до сих пор хранило тепло или ему так казалось. Он лёг, не раздеваясь, уставился в потолок. Хрустальный, прозрачный, за которым угадывались какие-то тени, движения, вечная жизнь Ордена, вечная суета. Зачем я здесь? Ответ пришёл сразу — тот, который он твердил себе всю дорогу. Он здесь, потому что это его долг, его семья и его кровь. Орден растил его, ждал, вложил в него столько, что не имел права просто взять и уйти. А Юнги? Юнги был единственным, что он выбрал сам. Чимин перевернулся на бок, сжался в комок, как тогда, на чердаке, когда они с Юнги прятались от всего мира. Только теперь рядом никого не было. Только хрустальная пустота и зелёный свет, от которого тошнило. Он не заметил, как уснул. Утро, если это можно было назвать утром — здесь всегда был один и тот же мёртвый свет, началось с визита. Имран вошёл без стука, как к себе домой. Уселся в кресло напротив кровати, закинул ногу на ногу, рассматривая Чимина с лёгкой насмешкой. — Выглядишь хреново. — Спасибо, — Чимин сел, потёр лицо. — но в любом случае лучше тебя. — Как тебе угодно, Молодой Господин. Глава примет тебя через час, хочет лично поздравить с успешным завершением миссии. Ты станешь героем, Чимин, те, кто сомневался в тебе, заткнутся навсегда. — А ты сомневался? – Светловолосый улыбнулся, улыбка была красивой, но глаза остались холодными. — Я всегда верил в тебя, но признаю, были моменты, когда я беспокоился. Твоя... привязанность к этому... Юнги, кажется? Ты слишком долго был среди них, слишком близко. Я боялся, что ты забудешь, кто ты на самом деле. Чимин внутренне напрягся, но лица не подал, улыбнулся той самой своей улыбкой — лёгкой, небрежной, клоунской. — Юнги? Это был мой маленький веселый эксперимент. Хотел проверить, как долго можно водить альфу за нос. Светловолосый смотрел на него, и Чимин молился всем богам, которых не знал, чтобы ложь прошла. — Эксперимент, значит? — Конечно, ты же знаешь меня, я люблю играть. – Пауза, тяжёлая, вязкая, как патока. — Хорошо, — наконец сказал светловолосый, поднимаясь. — Я рад, что ты помнишь, кто ты, потому что скоро нам предстоит большое дело. Ритуал Кровавой Жатвы, ты будешь рядом с Главой как наследник. — Я готов. — Вот и отлично, приведи себя в порядок. Через час я зайду за тобой. – Он вышел, дверь закрылась с мягким щелчком, Чимин остался один. И рухнул обратно на подушку, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Я люблю играть. Он действительно любил, но только с тех пор, как рядом появился Юнги, только с ним. Только ради того, чтобы видеть его эмоции, а теперь эта игра стоила ему всего. Час до аудиенции тянулся бесконечно, Чимин сидел в кресле, смотрел в одну точку, и память выплёвывала картинку за картинкой, как испорченный проектор. Чердак. Пыль, старая паутина, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели. Они сидят на балке, свесив ноги в бездну. Юнги молчит, смотрит в никуда. Чимин смотрит на него, впервые в жизни ему не хочется шутить, впервые в жизни он просто хочет быть рядом. — Интересно, если бы я исчез, кто бы заметил? — спрашивал он тогда. — Кроме тебя. Юнги не отвечает, просто кладёт руку ему на плечо и Чимин чувствует, как внутри что-то щёлкает, впервые. Неудача. Юнги вернулся с задания, сломанный, пустой, глаза как у мертвеца. Чимин молча идёт на кухню, варит эту чёртову овсянку — комками, пересоленную, отвратительную, ставит перед ним. Юнги ест, не поднимая глаз. — Меня карежит от твоего тухлого фейса, — говорит Чимин и целует его в висок, грубо, почти больно и выбегает, чтобы не видеть этого взгляда, а то не сдержится и сам расплачется. Библиотека. Юнги прижимает его к стеллажу, целует жёстко, требовательно, почти зло. Чимин тает в его руках, чувствуя, как рушатся все стены, которые он строил двести лет. — Скажи мне правду, иначе я сойду с ума — шепчет Юнги. Чимин смотрит в эти глаза и понимает: он не может, не потому что не хочет, потому что правда убьёт его. — Счастливого пути, — говорит он и уходит. Мудак, Юнги заслуживает лучшего. Последняя ночь. Они лежат в обнимку в комнате Чимина. Зелёный свет артефакта мерцает на стенах, Юнги гладит его по волосам, молчит. Чимин утыкается носом в его подмышку, как в детстве. Чимин закрывает глаза, внутри разрывается что-то важное. Он знает, что утром всё кончится, знает, что должен бежать, но сейчас, в эту секунду, он счастлив. Только с Юнги он по-настоящему счастлив. Глава Ордена ждал его в тронном зале. Это было самое грандиозное помещение из всех, что Чимин видел в своей жизни. Высоченный сводчатый потолок терялся в темноте, хрустальные стены пульсировали живым светом, а в центре, на возвышении, стоял трон. Чёрный, из обсидиана, украшенный рубинами, которые горели, как капли крови. На троне сидел старик, сухой, морщинистый, с длинными седыми волосами и глазами, в которых не осталось ничего человеческого. Только власть, только расчёт, только абсолютная, непоколебимая вера в свою правоту. — Подойди, дитя. Чимин подошёл, опустился на одно колено, склонил голову. — Ты выполнил своё предназначение, — голос Главы скрипел, как старая дверь. — Ты привёл Сосуд, ты доказал, что достоин своей крови. Завтра начнётся подготовка к ритуалу, а после... после ты начнешь подготовку к коронации. — Благодарю, — голос Чимина был ровным. — Ты не рад? — Рад, просто устал. Глава усмехнулся, усмешка вышла страшной — на лице, не привыкшем к улыбкам. — Устал, понимаю. Столько лет вдали от дома, среди врагов, притворяться тем, кем ты не являешься... это тяжело, но теперь всё позади, ты дома. — Я могу идти? – Чимин кивнул, внутри — пустота. — Иди, сын, завтра тяжёлый день. Чимин поднялся, поклонился и вышел, в коридоре его ждал светловолосый. — Ну как? — Отлично, — Чимин улыбнулся привычной улыбкой. — Всё просто замечательно. — Ты врёшь, — спокойно сказал светловолосый. — Я же вижу. – Чимин замер. — Не понимаю, о чём ты. — Понимаешь. У тебя нет права на ошибку. Мне плевать, думай о ком хочешь, трахайся с кем хочешь, делай что хочешь, но не вздумай предать Орден. – Чимин смотрел на него и видел — это не угроза – это констатация факта. — Я не предам. — Умница, иди. Чимин пошёл в свои покои. В эту хрустальную клетку, которая являлась позолоченной тюрьмой для души. Он лёг на кровать, уставился в потолок и позволил себе одну минуту слабости. — Юнги, — прошептал он в пустоту. — Что мне делать? Ответа не было, только зелёный свет, только тишина, только эта проклятая пустота внутри. А где-то там, в лесу, четверо людей бежали сквозь ночь, чтобы спасти того, кого он предал, Чимин закрыл глаза.

***

Они бежали сквозь ночь, и ночь не кончалась. Намджун рвал пространство мощными прыжками, полуобернувшись, чувствуя, как зверь внутри требует вырваться наружу полностью. Джин летел рядом, не касаясь земли, вампирская скорость позволяла держаться наравне, хотя лицо было белым как мел — магия жрала резервы с бешеной скоростью. Юнги замыкал тройку, самый тихий, самый страшный, с глазами, в которых давно уже не было ничего, кроме стали. — Сколько ещё? — выдохнул Джин, огибая очередное дерево. — По следам Чонгука — скоро, — Намджун принюхался, не сбавляя темпа. — Кровь, магия, и этот запах... он там, впереди, демон внутри вырвался. — Давно пора, — хмыкнул Джин, но хмыканье вышло нервным. Юнги молчал, он не проронил ни слова с того момента, как они покинули резиденцию. Просто бежал, слушал, ждал, сам не знал, чего именно. Первый труп они заметили не сразу — слишком темно, слишком быстро, Намджун споткнулся о тело, выругался, остановился, огляделся. — Твою мать. Поляна была усеяна телами. Люди в балахонах Ордена — кто с разорванным горлом, кто с вырванным позвоночником, кто просто разобранный на части. Кровь заливала траву, впитывалась в землю, пахла железом и смертью так густо, что у Джина, вампира, привыкшего к запаху крови, закружилась голова. — Это... — начал Намджун. — Чонгук, — перебил Юнги, впервые подавая голос, голос был глухой, чужой, как из могилы. Он перешагнул через тело и пошёл дальше, даже не замедляясь. Джин и Намджун переглянулись и двинулись следом. Второй труп был через тридцать метров, потом ещё один, потом целая поляна, где, судя по количеству останков, отряд Ордена пытался дать бой, пытался — и не смог. — Здесь было человек пятнадцать, — Намджун оглядывал поле боя с профессиональным холодом. — Может, больше и он убил их всех, голыми руками. Джин смотрел на оторванную голову, застывшую в неестественной гримасе ужаса, и чувствовал, как внутри поднимается тошнота. Он видел много смертей за свои двести лет, но такое... такое было за гранью. Юнги прошёл мимо них, даже не взглянув. Он шёл по следу, как натасканная ищейка, и лицо его было абсолютно спокойно, только желваки ходили на скулах. Третий труп. Четвёртый. Пятый… Лес превратился в братскую могилу. — Сколько их там было? — выдохнул Джин, когда они наткнулись на очередную россыпь тел. — У них тут что, филиал по всей дороге? — Они знали, что он идёт, — Намджун присел над одним из трупов, рассматривая раны. — Засады, ловушки. Поле тишины вон там, видишь? Артефакт разбит в хлам. Юнги остановился, подошёл к остаткам артефакта — груде хрустальных осколков, всё ещё слабо пульсирующих мёртвым светом. — Поле тишины, — повторил он. — Отключает связь. — Значит, он был один, без неё. — Джин понял мгновенно. — И думал, что Тэхен... — Да. Юнги развернулся и пошёл дальше. — Эй, — Намджун догнал его, схватил за плечо. — Ты чего? — Я не могу здесь стоять, — голос Юнги дрогнул впервые за всё время. — Я не могу смотреть на это и думать, что мы даже не знаем, жив ли он и что там, впереди, может быть... – Он не договорил, не смог, все поняли за кого он переживает на самом деле. — Чимин, — закончил за него Джин тихо. Юнги дёрнулся, как от удара. — Не произноси это имя. — А что, перестало быть правдой? — Джин смотрел на него без злости, но с какой-то усталой горечью. — Ты можешь ненавидеть его сколько угодно. Я сам готов придушить, но факт остаётся фактом: он был там, и мы все прекрасно знаем на чьей он стороне. Юнги замер, воспоминания той ночи накрыли с головой: Чимин, прижатый к стеллажу, его губы, его слова, его слёзы, его тело под пальцами. — Не надо, — прошептал он. — Не надо лезть в это. — Мы и не лезем, — Джин положил руку ему на плечо. — Но ты должен быть готов ко всему, потому что если он сейчас там, впереди, с Орденом, если он участвовал в этом по своей воле, ему никто не угрожал… — Я убью его, — перебил Юнги, голос был ровным, спокойным, страшным. — я убью его сам. Джин и Намджун переглянулись, никто не сказал ни слова. Они пошли дальше. Лес начал редеть. Впереди показались скалы — массивные, чёрные, с неестественно гладкими стенами, в которых угадывались следы магии. — Вход где-то здесь, — Намджун принюхался, пытаясь уловить запах Чонгука. — Он близко, очень. — Тогда чего мы ждём? — Джин шагнул вперёд, но Юнги вдруг замер. — Стойте. — Что? — Там... — Юнги смотрел в сторону, на небольшой пригорок, заросший кустарником. — Там кто-то есть. Намджун и Джин мгновенно напряглись, принимая боевые стойки. Тишина давила на уши, только ветер шелестел листвой, да где-то далеко ухала птица. Кусты раздвинулись и из них вышел Чимин. Он был в крови, не своей — чужой, тёмной, запёкшейся коркой на лице, на руках, на одежде. Одежда была порвана, волосы спутаны, под глазом наливался фиолетовый синяк. Он выглядел так, будто только что выбрался из мясорубки. И он смотрел на Юнги, ни на кого другого, только на Юнги. — Ты, — выдохнул Юнги. Голос был страшным, таким пустым, что даже Джин, видавший виды, поёжился. Чимин не ответил, он просто стоял, смотрел и ждал. Чего? Удара? Смерти? Прощения? Намджун шагнул вперёд, заслоняя собой Джина, готовый к атаке. Джин положил руку ему на плечо — не останавливая, просто предупреждая. — Чимин, — голос Намджуна был низким, рычащим. — Какого хрена ты здесь делаешь? — Я... — Чимин сглотнул, говорить было тяжело, голос срывался. — Я не знаю. — Ты не знаешь? — Намджун шагнул ближе. — Ты продал Тэхена, ты привёл его в ловушку. Ты работал на Орден и теперь ты стоишь здесь и говоришь, что не знаешь, зачем ты здесь? — Я знаю, что я сделал, — Чимин поднял глаза, в них не было защиты, не было масок, не было привычной игры. Только голая, обнажённая боль. — Я знаю, что я чудовище. Я знаю, что мне нет прощения, но я... – Он перевёл взгляд на Юнги. — Вам нельзя дальше идти. Юнги стоял неподвижно, как каменное изваяние. Только желваки ходили на скулах, только пальцы сжимались в кулаки до хруста. — Ты, блять, издеваешься надо мной? — переспросил он, голос звенел, как натянутая струна. — Юнги... — Не смей называть меня по имени! Чимин захлебнулся воздухом, но не отвёл взгляда. Смотрел прямо в глаза, в которых плескалась такая ненависть, что, казалось, можно было ослепнуть. — Ты 20 лет врал мне в лицо, — продолжал Юнги, делая шаг вперёд. — 20 лет, Чимин. Ты смотрел мне в глаза и притворялся, ты смеялся моим шуткам, ты плакал на моём плече, ты... ты был всем, что у меня было, а теперь я узнаю, что это был спектакль. — Это не было спектаклем, — тихо сказал Чимин. — Не с тобой. — А с кем?! — рявкнул Юнги. — С кем это было по-настоящему?! С теми, кого ты убивал по заданию Ордена? С теми, кого ты предавал ради своей чёртовой идеологии? Или со мной, идиотом, который верил в сказку про дружбу? Чимин молчал, потому что ответа не было. Потому что любые слова сейчас звучали бы как оправдание, а оправданий не было. — Я любил тебя, — сказал он наконец, просто, без надрыва, без попытки разжалобить. — Всё это время, только тебя. Юнги дёрнулся, как от пощёчины. — Не надо, — выдохнул он. — Не надо этой хуйни. — Это не хуйня. — Чимин сделал шаг вперёд, один. Осторожный, как к зверю. — Я знаю, что я сделал. Я знаю, что мне нет прощения, но я хочу, чтобы ты знал: с тобой я не играл, никогда, ни разу. — Тогда кто ты, блять, такой?! — взорвался Юнги. — Кто ты, Чимин?! Шпион? Убийца? Я не знаю! Я не знаю, кто ты! — Я сам не знаю, — прошептал Чимин. — Я думал, что знаю, а потом встретил тебя и всё перестало иметь значение. Орден, идеология, миссия — мне стало на всё насрать, остался только ты. — Красиво говоришь, — голос Юнги сочился ядом. — Тренировался все 20 лет? — Вам нельзя идти дальше. Юнги, я не хочу, чтобы ты погиб. Намджун и Джин стояли молча, не вмешиваясь – это был не их разговор. Юнги смотрел на Чимина, и внутри него разрывалось всё. Ярость, боль, ненависть — и эта чёртова любовь, которая никуда не делась, которая горела под пеплом, как угли в потухшем костре. — Ты понимаешь, что ты сделал? Какое право ты имеешь говорить мне сейчас такое? — Спросил он тихо. — Ты понимаешь, что Тэхен сейчас в руках Ордена? Что его пытают? Что Чонгук, может быть, уже мёртв? И всё это — из-за тебя? — Да, — Чимин не отводил взгляда. — Я понимаю, и я не отказываюсь от того, что сделал, если бы пришлось пережить это еще раз, я сделал бы тоже самое не раздумывая, но тебе позволить умереть я не могу. Юнги стоял, сжимая кулаки, и в голове у него было пусто. Абсолютно пусто, потому что на любое решение, которое он мог принять, был один ответ: «А дальше?» Убьёт Чимина — что дальше? Умрет сам? Простит — что дальше? Невозможно. — Ты, — выдохнул он наконец. — Ты просто... – Он не договорил, рванул вперёд, схватил Чимина за грудки, прижал к дереву с такой силой, что ствол жалобно треснул. — Я должен тебя убить! — заорал он, глядя в эти глаза, в которых не было страха. — Я должен разорвать тебя на части за то, что ты сделал! За эту ложь! — Убей, — прошептал Чимин. — Я не буду сопротивляться. Юнги замер, смотрел в эти глаза — пустые, усталые, но такие родные, что сердце разрывалось. — Не могу, — выдохнул он. — Не могу, сука. – И отпустил. Чимин сполз по дереву, сел на землю, глядя на него снизу вверх. В глазах блестело что-то, похожее на слёзы, но он не плакал. — Я знаю, — сказал он тихо. — Я знал, что не сможешь, уходи, Юнги. Тебе нельзя дальше. — Не надейся, — Юнги отвернулся. Это было тяжелее, чем убить, тяжелее, чем получить нож в спину. Тяжелее, чем все двадцать лет лжи, вместе взятые. Он просто развернулся и пошёл, к скалам, к Чонгуку, к тому, ради чего они сюда вообще приперлись. — Юнги! — голос Чимина ударил в спину, хриплый, сломанный, отчаянный. — Юнги, стой! Он не остановился, даже шага не сбавил. — Там ловушки! — закричал Чимин, поднимаясь с земли. — Я знаю код! Я знаю, как пройти! Без меня вы... — Мы справимся, — перебил Юнги, не оборачиваясь, голос ровный, холодный, чужой. — Ты уже сделал достаточно. Чимин замер, смотрел на эту спину — прямую, непрощающую, уходящую и внутри разрывалось последнее, что ещё держало его в вертикальном положении. — Я не хочу, чтобы ты умер, — выдохнул он. Тихо, почти шёпотом, но в лесной тишине каждое слово было слышно. — Только попробуй умереть, гаденыш… — Ты переживёшь и будешь жить с этим всю оставшуюся жизнь и это твоя плата за предательство и ложь. — оборвал Юнги, остановился на секунду, но не обернулся. Слова упали, как камни в могилу, Чимин захлебнулся воздухом. Намджун и Джин стояли молча, Джин смотрел на Юнги, на Чимина, снова на Юнги — и в его глазах было что-то, похожее на понимание. Намджун просто ждал, готовый двинуться дальше в любую секунду. — Идём, — бросил Юнги и зашагал к скалам. Джин тронул Намджуна за локоть, и они двинулись следом, никто не обернулся, никто не сказал ни слова. Чимин стоял под деревом, глядя, как три фигуры удаляются, становятся меньше, тают в предрассветном тумане. Он не бежал за ними, не кричал, не пытался догнать. Просто стоял и смотрел. В груди горело, то самое место, к которому Юнги прижимался в их последнюю ночь, горело огнём, и это было единственное, что он вообще чувствовал. Тишина. Только ветер шумел в кронах, да где-то далеко ухала птица. Да трупы вокруг пахли смертью, напоминая о том, что всё это — не сон, не кошмар, а реальность, его реальность. Чимин опустился на колени прямо в траву, пропитанную кровью, и закрыл лицо руками. — Что я наделал? — прошептал он. — Что я, блять, наделал? Ответа не было и не будет. Они шли молча, Джин пару раз открывал рот, чтобы что-то сказать, но натыкался на спину Юнги и передумывал. Намджун просто держался рядом, готовый в любой момент прикрыть. Впереди уже виднелся вход в скалы — тёмный провал, подсвеченный изнутри тем же мертвенным зелёным светом, что горел в глазах Чимина, когда он говорил о своей преданности Ордену. — Юнги, — наконец не выдержал Джин. — Ты как? — Нормально. — Не похоже. — А как должно быть похоже? — огрызнулся Юнги, но тут же сбавил тон. — Извини. Просто... просто идём, Чонгук там, Тэхен там. Всё остальное подождёт. — Подождёт, — эхом отозвался Джин. Они вошли в туннель. Зелёный свет стал ярче, гуще, почти осязаемым, где-то в глубине слышались голоса, крики, звон металла — битва продолжалась. Юнги ускорился и ни разу не оглянулся. А Чимин всё сидел под деревом. Не знал, сколько прошло времени. Может, минута, может, час, вечность. Перед глазами стояло лицо Юнги. — Я люблю тебя, — прошептал он в пустоту. — Я люблю тебя, идиот. Ветер качнул ветки, осыпав его листвой, как прощание, как приговор. Чимин поднял голову, посмотрел на скалы, за которыми скрылись трое. Трое, которые шли в самое пекло. Трое, среди которых был он. — Живи, — прошептал Чимин. — Просто живи, Юнги. Пожалуйста. Он не знал, что будет делать дальше. Знал только одно: он остался один. По-настоящему, впервые в жизни. И это было страшнее любых пыток.

***

Туннель уходил вглубь скалы, стены его были гладкими, словно отполированными до зеркального блеска, и в этом блеске множились их отражения — усталые, напряжённые, готовые к любой херне. Зелёный свет пульсировал в такт с сердцебиением, давил на глаза, лез в голову липкой, тошнотворной волной. — Ненавижу этот цвет, — выдохнул Джин, проводя рукой по стене. — Напоминает о гниющих трупах и о твоём лице после попоек, кстати. – Намджун даже не обернулся. — Ты сегодня какой-то скучный, — не унимался Джин. — Заткнись. — О, ожил! — Джин довольно осклабился, хотя в глазах плескалась усталость. — А то я уж думал, ты окончательно впал в спячку. Намджун остановился и посмотрел на него с укором. — Ты серьёзно? Сейчас? Здесь? — А что не так? — Джин улыбнулся своей самой невинной улыбкой. — Время подходящее, мы идём на верную смерть, вокруг такая романтичная атмосфера — идеальный момент, чтобы вспомнить веселые моменты, а то все будут очень жалеть, находясь на смертном одре. Намджун открыл рот, чтобы выдать что-то ядовитое, но передумал. Только выдохнул сквозь зубы и зашагал дальше, даже быстрее, чем раньше. Джин довольно потёр руки и поплёлся следом, жестом показывая Юнги, что всё под контролем. Юнги было плевать. Туннель расширился, впереди показался зал — круглый, высокий, с колоннами, увитыми золотыми змеями. В центре зала на полу был вырезан огромный круг, внутри которого пульсировал тот самый зелёный свет, от которого уже тошнило. От круга в разные стороны расходились тонкие линии — как кровеносные сосуды, как нити судьбы, как что-то очень нехорошее. — Стоять, — Намджун выставил руку, останавливая Джина. — Это ловушка. — Вижу, — Джин прищурился, рассматривая узор. — Магия крови с элементами призыва, если наступить не туда, то, скорее всего, мы познакомимся с местными демонами поближе. А у меня с демонами, знаешь ли, личные счёты. — Какие ещё счёты? — Ну как же! Один из них уже двадцать лет меня игнорирует. Ходит мимо, делает вид, что я пустое место, демон, а не мужик. Намджун дёрнулся, но снова промолчал. Только желваки заходили на скулах. Сзади послышался гул, они обернулись: вход в туннель, откуда только что пришли, начал закрываться каменной плитой. — Ой, — сказал Джин. — А вот это уже не шутка. — Бежим! — Намджун рванул вперёд, увлекая всех за собой. Они влетели в зал, пытаясь обогнуть светящийся круг по самому краю, но магия уже сработала. Зелёные линии вспыхнули ярче, и из пола начали подниматься фигуры — прозрачные, сотканные из света, с лицами, искажёнными болью. — Призраки? — выдохнул Джин. — Хуже, — Юнги уже достал стальной веер. — Эхо. Магическая запись тех, кого здесь убили. Они будут атаковать всё живое. — А я не совсем живой, — напомнил Джин. — Для них без разницы. Первая фигура рванула к Джину, он едва успел отшатнуться, но прозрачная рука прошла сквозь его плечо, и вампир закричал — не от боли, от холода, который пробирал до костей, до самой сущности. — Джин! — Намджун метнулся к нему, сбил с ног, утаскивая за колонну. — Ты как? — Холодно, — зубы Джина стучали, лицо приобрело синюшный оттенок. — Очень холодно, они высасывают жизнь… — Какая жизнь, ты уже дохлый, — рявкнул Намджун, но в голосе слышался неприкрытый ужас. — Обижаешь, — попытался улыбнуться Джин, но улыбка вышла жалкой. — Я самый живой из всех мёртвых, которых ты знаешь. — Заткнись уже, — Намджун прижимал его к себе, пытаясь согреть, хотя понимал, что вампиру его тепло не нужно, но рука сама тянулась, сама прижимала, сама не отпускала. Юнги отбивался от двух фигур, двигаясь с той механической точностью, которая бывает только когда внутри пустота. Он даже не пытался их уничтожить — просто уворачивался, оттесняя их подальше от Намджуна и Джина. — Есть идеи? — крикнул он. — Разрушить круг! — Намджун выглянул из-за колонны, оценивая расстояние. — Если разорвать линии, они исчезнут! — Тогда вали! Я прикрою! Намджун рванул вперёд, фигуры потянулись к нему, но Юнги перехватил их, подставляясь под удары, но не давая приблизиться. Стальной веер в его руках вспарывал эфемерные тела, и те рассыпались с тихим всхлипом. Джин с трудом поднялся, опираясь на колонну. Голова кружилась, перед глазами плыло, но он видел, как Намджун бежит к центру зала, перепрыгивая через линии, уклоняясь от призраков. Видел, как альфа рискует собой, и внутри разрывалось что-то, чему он столько лет не давал воли. — Намджун! — заорал он, срывая голос. — Только не наступи в лужу, а то поскользнешься! Я тебя запозорю! — Боже, помолчи пожалуйста! — рявкнул Намджун, не оборачиваясь. — Конечно не Бог, но для тебя могу быть кем угодно! Намджун влетел в центр круга, ударил когтями по центральной линии — та лопнула с мерзким звуком, как лопается струна. Свет мигнул, фигуры замерли на секунду — и рассыпались прахом, а потом круг вспыхнул в последний раз, и от него в разные стороны ударили волны магии. Одна из них пришлась прямо в Джина. Он не успел уклониться, просто не было сил, все на подъебки потратил. Волна ударила в грудь, и Джин почувствовал, как его внутренности скручивает в узел, как тело перестаёт слушаться, как сознание начинает уплывать в тёплую, ласковую темноту. — Джин! – Голос Намджуна долетел откуда-то издалека, а потом его руки — сильные, горячие, трясущиеся — подхватили его, не давая упасть. Трясли, хлопали по щекам, и это было даже больно, но приятно, потому что жив, потому что рядом. — Джин! Джин, блять, открой глаза! — Намджун тряс его, и в голосе было столько ужаса, сколько Джин не слышал никогда. — Не смей! Слышишь?! Я тебе не разрешаю! — Чего орёшь? — прошептал Джин, с трудом разлепляя веки. — Я ещё не сдох. И вообще, если бы ты соображал чуть лучше, я бы уже внуков нянчил. Намджун замер, смотрел на него, не веря, а потом прижал к себе так сильно, что Джин почувствовал, как колотится сердце оборотня — бешено, испуганно, отчаянно. — Идиот, — прошептал Намджун куда-то в волосы. — Идиот ты, Джин. Я чуть с ума не сошёл. — Так ты не шиз? — голос Джина был слабым, но в нём уже прорезалась привычная язвительность. — А я-то думал, ты давно уже того. Намджун отстранился, заглянул в глаза. В них не было привычной напускной брезгливости. Только усталость, боль и что-то очень похожее на светлые чувства, которые он так долго прятал. — Живой? — спросил он хрипло. — Вроде да, но, если ты сейчас меня отпустишь, я, пожалуй, обижусь. — Не отпущу. — Вот это правильный ответ, — Джин улыбнулся и снова закрыл глаза. — Дай минуту, просто минуту. Намджун не отпустил, сидел, прижимая его к себе, и смотрел, как вздымается грудь, как возвращается цвет на бледные щёки. И внутри разрывалось всё, что он копил уже очень долго. Юнги стоял в стороне, опираясь на колонну, и смотрел на них. В глазах его не было ни радости, ни тепла. Только усталость и эта пустота, которая теперь поселилась в груди навсегда. — Рад за вас, — сказал он ровно. — Правда, но нам пора, Чонгук там. Джин открыл глаза, посмотрел на Намджуна. — Помоги встать, герой. — Сам не можешь? — Могу, но тогда ты не сможешь меня полапать, и я расстроюсь. Намджун закатил глаза, но подхватил его, поддерживая за талию. — Ты невыносим. — А ты только заметил? — Это глупый вопрос. Они пошли дальше, Юнги впереди, Намджун и Джин — чуть позади. Джин опирался на плечо оборотня тяжелее, чем было нужно, но Намджун не возражал. Молчал, только иногда косился на него — проверял, дышит ли. — Знаешь, — тихо сказал Джин, когда они миновали зал и вошли в следующий коридор. — Ты придурок. — Я знаю, — ответил Намджун, оставляя нежный поцелуй на виске вампира. Джин хмыкнул, но ничего не ответил, только прильнул ближе, чувствуя тепло. Впереди ждала битва, ждал Чонгук, который, возможно, уже добрался до Тэхена. Ждала правда, которую предстояло пережить каждому. Но сейчас, в этом мгновении, было только одно: тепло руки на талии, стук двух сердец рядом, и понимание, что — всё это было не зря. Они наконец-то перестали прятаться и пусть вокруг ад, пусть впереди смерть — они идут вместе, а вместе — не страшно.

***

Хрустальный зал встретил Чонгука тишиной, не той спасительной тишиной, что бывает в лесу после дождя, и не той тягучей, что предшествует буре. Это была тишина могилы — абсолютная, давящая, пропитанная магией и смертью. Он ворвался в главный вход, снося плечом тяжёлые створки дверей, и замер. Зал был огромен — настолько, что сводчатый потолок терялся где-то в зеленоватом полумраке, а стены из цельного хрусталя множили отражения десятками, сотнями призрачных копий всего, что попадало в их поле. Колонны, увитые золотыми змеями с горящими рубиновыми глазами, уходили ввысь, теряясь в темноте. Пол был выложен чёрным мрамором с золотыми прожилками, и каждая прожилка пульсировала слабым светом — будто по венам камня текла живая кровь. В центре зала возвышался алтарь. Он был сделан из того же хрусталя, что и стены, но подсвечен изнутри алым — глубоким, тяжёлым, пульсирующим в такт с сердцебиением. От алтаря в разные стороны расходились золотые линии, складываясь в огромный ритуальный круг, который занимал почти весь пол. Символы, вырезанные в камне, горели зелёным — тем самым мертвенным светом, который Чонгук уже видел в глазах Чимина, в артефактах Ордена, в этой проклятой хрустальной тюрьме. А на алтаре лежал Тэхен. Чонгук забыл, как дышать. Тэхен был бледен, почти прозрачен. Белые одежды, в которые его облачили, делали его похожим на жертвенного агнца — чистого, невинного, обречённого. Волосы разметались по хрустальной поверхности светлыми волнами, и от них исходило слабое сияние — то ли отблеск ритуального света, то ли его собственная сила, которую ошейник больше не мог сдерживать полностью. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, на лице — выражение почти умиротворения, но Чонгук знал: это не умиротворение – это истощение. Это та грань, за которой начинается смерть. На шее Тэхена был ошейник. Чёрный, матовый, с пульсирующими зелёными прожилками — он сжимал горло, душил, блокировал силу, но даже сквозь него Чонгук чувствовал связь — слабую, почти обрывающуюся, но живую – Тэхен был жив, пока что жив. Вокруг алтаря стояли жрецы. Семеро в чёрных балахонах с глубокими капюшонами, скрывающими лица. Они тянули руки к Тэхену, и из их пальцев выходили тонкие зелёные нити, впивающиеся в тело омеги. Нити пульсировали, перекачивая что-то — силу? жизнь? саму сущность? — из Тэхена в огромный хрустальный куб, стоящий в ногах алтаря. Чонгук читал об этом ритуале в старых книгах, в тех самых, что они нашли в архиве. Считалось, что это просто легенда, страшилка для детей, но легенды не пишутся на пустом месте. — Тэхен! — заорал он, срывая голос. Звук разнёсся по залу, многократно усиленный хрустальными стенами, и жрецы разом обернулись. Из-под капюшонов блеснули глаза — пустые, безжизненные, кукольные. Они не выглядели напуганными, они выглядели так, будто только и ждали гостей. Чимин стоял чуть поодаль, у подножия алтаря, скрестив руки на груди. На нём была форма Ордена — не балахон, а церемониальные одежды, расшитые золотом и серебром, с высоким воротником и тяжёлыми наплечниками. Он выглядел... другим. Не тем Чимином, который смеялся и шутил, не тем, кто бесконечно раздражал Юнги, не тем, кому он доверил Тэхена. Это был наследник, Принц тьмы, хозяин этого хрустального ада, кто угодно, но не его знакомый. — Не подходи, принц, — голос Чимина звучал ровно, без эмоций. — Ритуал почти завершён, ты не успеешь. Чонгук не слушал, он прыгнул. Первый жрец умер, даже не успев вскрикнуть — когти вошли в горло, разрывая плоть, и тело рухнуло на пол, заливая хрусталь тёмной кровью. Второй попытался выставить защиту, но Чонгук уже был внутри круга, сломал ему шею одним движением, отбросил тело в сторону, как ненужную тряпку. — Стоять! — рявкнул Чимин, и в его руке вспыхнул зелёный клинок — сотканный из чистой магии, пульсирующий в такт с ритуальным кругом. Он шагнул вперёд, загораживая путь к алтарю. Чонгук остановился, секунду они смотрели друг на друга — два хищника, два врага, две жертвы одной большой игры. — Отойди, — голос Чонгука был низким, вибрирующим, почти нечеловеческим. — И я, может быть, оставлю тебя в живых. — Не могу, — Чимин усмехнулся, но в глазах его не было веселья. — Приказы не обсуждаются, ты же знаешь, принц. Долг, кровь, честь — всё это не пустые слова. — Ты предал всех, — Чонгук шагнул ближе. — Ты предал его. — Я предал только себя, — Чимин поднял клинок, принимая боевую стойку. — А ты сейчас умрёшь. Они сшиблись с такой силой, что хрустальный пол под ногами пошёл трещинами. Чимин дрался не так, как раньше, в резиденции он был клоуном, придурком, вечным шутником, который даже в бою больше кривлялся, чем реально атаковал. Сейчас перед Чонгуком стоял воин. Наследник Ордена, обученный лучшими мастерами, вскормленный ненавистью и магией с детства. Зелёный клинок Чимина танцевал в воздухе, оставляя за собой светящиеся следы. Чонгук уклонялся, парировал когтями, контратаковал, но Чимин был быстр — слишком быстр для того, кого Чонгук считал просто клоуном. — Удивлён? — усмехнулся Чимин, отражая очередной удар. — Думал, я только шутить умею? — Я думал, ты просто ведьма, — прорычал Чонгук, вкладывая в удар всю силу. Чимин отлетел к колонне, но тут же вскочил, вытирая кровь с разбитой губы. — Ведьма? — переспросил он. — Я никогда ей не был. Я был тем, кем меня сделали. А ты, принц, ты хоть знаешь, кто ты без своего титула? Без своей империи? Без своего омеги? Чонгук не ответил, он атаковал снова, и на этот раз Чимин едва успел заблокировать удар — когти прошли в сантиметре от его лица. — Зря ты пришёл, — прошипел Чимин, выкручиваясь. — Зря притащил сюда своих друзей. Они все умрут из-за тебя. — Заткнись! Чонгук нанёс серию ударов, от которых Чимин едва уворачивался, но в последний момент наследник Ордена сделал подсечку, и Чонгук потерял равновесие. Этого мгновения хватило, чтобы Чимин полоснул клинком по его боку. Кровь брызнула на хрустальный пол, зашипела, испаряясь. — Первая кровь, — Чимин улыбнулся, но улыбка вышла кривой. — Моя. Чонгук зарычал и бросился в атаку с удвоенной яростью. Тем временем в зал ворвались Намджун, Джин и Юнги. Намджун оценил обстановку мгновенно: Чонгук и Чимин в центре зала, жрецы пытаются восстановить круг, Тэхен без сознания на алтаре. — Джин, жрецы! — рявкнул он. — Юнги, прикрой! Они рванули в разные стороны. Джин, несмотря на недавнее ранение, двигался быстро — вампирская скорость позволяла ему мелькать между колоннами, снося жрецов одного за другим. Намджун прокладывал путь к алтарю, разрывая глотки всем, кто попадался под руку. Юнги замер у входа, он увидел Чимина. Тот был в центре зала, в этих дурацких церемониальных одеждах, с зелёным клинком в руках, и дрался с Чонгуком так, будто всю жизнь только этим и занимался. Юнги смотрел на него и не узнавал. Где тот Чимин, который прошел с ним всё? — Чимин... — выдохнул он. Чимин услышал, на секунду отвлёкся — и Чонгук тут же этим воспользовался, полоснув когтями по его плечу. Чимин зашипел, отшатнулся, но взгляд его был прикован к Юнги. — Уходи, — тихо сказал он. — Здесь не место слабым. Юнги дёрнулся, как от пощёчины. — Слабым?! — он сжал стальной веер так, что костяшки побелели. — Ты называешь меня слабым после всего? После стольких лет лжи? После того, как ты... — После того, как я что? — перебил Чимин, уклоняясь от очередного удара Чонгука. — После того, как я спас тебе жизнь? После того, как я любил тебя всё это время? После того, как я прикрывал твою спину, когда ты даже не знал, что за тобой охотятся? – Юнги замер. — Что? — Думаешь, ты просто так выживал на улице? — Чимин усмехнулся, хотя по лицу его текла кровь из рассечённой брови. — Думаешь, те бандиты просто так отставали? Это я их убирал, все двадцать лет. Я был твоим ангелом-хранителем, даже когда ты думал, что я просто клоун. Чонгук воспользовался паузой и нанёс удар, от которого Чимин едва увернулся — клинок вылетел из рук, отлетел в сторону. — Хватит болтать! — рявкнул Чонгук. — Он врёт, Юнги! Он всегда врёт! — Не всегда, — Чимин смотрел прямо в глаза Юнги. — Не тебе. Он рванул вперёд, но не к Чонгуку — к Юнги. Подхватил его, прижал к себе, заслоняя от летящего в них сгустка тёмной энергии, который Чонгук выпустил в сторону алтаря. Но энергия ударила рикошетом от защитного поля, разлетелась веером — и одна из молний полетела прямо в Юнги. — Юнги! — заорал Чимин. Время замерло, Чимин развернулся, заслоняя его собой. Тёмная молния вошла ему в спину — прямо между лопаток. Он замер, по телу прошла судорога, и он начал оседать на пол, глядя на Юнги с какой-то странной, почти счастливой улыбкой. — Чимин... — выдохнул Юнги, подхватывая его. — Чимин, нет! Они рухнули на хрустальный пол. Кровь заливала всё вокруг — тёмная, почти чёрная, смешанная с зеленоватым свечением магии. Чимин смотрел на Юнги снизу вверх, и в его глазах не было боли, только тепло и любовь. — Ты... цел? — прохрипел он. — Зачем?! — закричал Юнги, прижимая его к себе, пытаясь заткнуть рану руками, остановить эту проклятую кровь. — Зачем ты это сделал?! — Потому что... ты мой, — выдохнул Чимин. — Даже если я чудовище... даже если я врал... ты мой единственный... всегда был... — Не смей умирать! — Юнги трясло, слёзы текли по лицу, падали на бледное лицо Чимина. — Слышишь?! Я тебя сам убью! Но не смей умирать вот так! Не смей оставлять меня! — Поздно... — губы Чимина слабо дрогнули в улыбке. — Прости... за всё... и помни... я тебя... правда... – Он закрыл глаза. — Чимин! — заорал Юнги так, что хрустальные стены задрожали. — Чимин! – Но Чимин не отвечал. Тишина, повисшая в зале, была страшнее любого крика. Юнги сидел на хрустальном полу, прижимая к себе безвольное тело Чимина, и не мог пошевелиться. Кровь — тёмная, почти чёрная, смешанная с зеленоватым свечением магии — заливала его руки, одежду, хрусталь под ними, растекалась медленной, неумолимой лужей. Она была тёплой, ещё тёплой, но Чимин не двигался. — Чимин... — голос Юнги сорвался, превратился в хрип. — Чимин, открой глаза. Слышишь? Открой глаза, я сказал. – Чимин молчал. Его лицо было бледным — бледнее, чем когда-либо. Даже бледнее, чем в ту ночь на чердаке, когда он смотрел вниз с балки и думал, что прыгнуть проще, чем жить. Тогда Юнги успел схватить его за руку, тогда он был рядом, тогда он вытащил его из этой бездны. А сейчас? Сейчас он сидел и смотрел, как жизнь утекает из человека, которого он ненавидел и любил с такой силой, что это разрывало его на части. — Ты не можешь, — зашептал Юнги, тряся его за плечи. — Ты не можешь так со мной, слышишь? Ты двадцать лет врал мне в лицо, ты предал всех, ты... ты столько всего натворил, что я должен был тебя убить своими руками. И ты не имеешь права умереть вот так! Не от моей руки! Не от чужой! Ты должен жить, чтобы я мог... Он не договорил, потому что не знал, что именно он мог бы сделать. Убить? Простить? Заставить страдать? Он не знал, он никогда ничего не знал с этим человеком. — Чимин, пожалуйста, — выдохнул он, прижимаясь лбом к его лбу. — Только не уходи, я не переживу. Слышишь? Я не переживу этого снова. Это слово эхом отдалось в пустоте зала, и Юнги вспомнил. Вспомнил тот чердак, пыль, солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели, и Чимина, сидящего на балке с таким лицом, будто весь мир уже кончился, а он просто забыл ему сказать. — Интересно, если бы я исчез, кто бы заметил? — спросил он тогда. — Кроме тебя. Юнги не ответил, просто положил руку ему на плечо и Чимин не прыгнул. А теперь он уходил, снова. И на этот раз Юнги не мог его удержать. — Нет, — прошептал он, и в голосе его зазвенела сталь. — Нет, Чимин. Я тебя не отпущу. Он надавил на рану ладонями, пытаясь остановить кровь, хотя понимал, что это бесполезно — рана была слишком глубокой, слишком страшной, слишком пропитанной магией, но он давил. Сжимал пальцы так, что они побелели. Смотрел в это бледное лицо и не отводил взгляда. — Ты меня слышишь? — голос его дрожал, срывался, но он продолжал говорить, потому что молчать было страшнее. — Ты меня слышишь, мудак? Я тебя двадцать лет терпел. Двадцать лет я думал, что ты — единственное, что у меня есть. Двадцать лет я любил тебя, даже когда ненавидел. И ты не имеешь права уходить! Ты должен жить! Должен смотреть мне в глаза и врать дальше! Должен бесить меня своим существованием! Должен... Он замолчал, потому что Чимин открыл глаза. Слабо, едва заметно — веки дрогнули, и под ними блеснул тот самый тёплый карий цвет, который Юнги видел в своих снах все эти годы. Чимин смотрел на него снизу вверх, и на его губах застыла кривая, едва заметная улыбка. — Так ты... меня... любил? — прошептал он, с трудом выталкивая слова. Юнги замер, а потом зарычал — не зло, а отчаянно, почти по-звериному. — Заткнись! Не смей говорить! Не смей тратить силы на эту херню! — А на что... мне тратить? — Чимин попытался усмехнуться, но усмешка вышла жалкой. — Я всё равно... ухожу, так дай... напоследок... услышать. — Ты не уходишь! — Юнги тряхнул его, забыв о ранах, и Чимин застонал, но не закрыл глаза. — Ты не уходишь, слышишь?! Я тебя не пущу! — А как ты... меня остановишь? — Чимин смотрел на него с какой-то странной, почти детской надеждой. — Поцелуешь? Юнги дёрнулся, как от удара. — Что? — Поцелуй меня, — прошептал Чимин. — В последний раз. Чтобы я умирал счастливым… Юнги смотрел на него и не верил. В этой ситуации, в этом аду, среди крови и смерти, этот ненормальный просил о поцелуе. — Ты с ума сошёл, — выдохнул он. — Наверное, — Чимин слабо улыбнулся. — Всегда был... безумным, ты же знаешь. – Юнги знал, он знал это слишком хорошо. Он наклонился и поцеловал его. Не так, как тогда в библиотеке — жёстко, требовательно, почти зло. И не так, как в последнюю ночь — отчаянно, безнадёжно, прощально. Сейчас он целовал его так, будто хотел вложить в этот поцелуй всё, что не сказал за двадцать лет. Всю боль, всю ненависть, всю любовь. Всё, что сжигало его изнутри. Чимин отвечал слабо, почти без сил, но в этом ответе было столько нежности, что у Юнги сердце разрывалось. Когда они оторвались друг от друга, Чимин снова закрыл глаза, но на этот раз — с улыбкой. — Спасибо, за все — прошептал он. — встретимся в небытие… – Рука, всё ещё сжимающая ладонь Юнги, расслабилась. Грудь перестала вздыматься, лицо разгладилось, стало спокойным, почти счастливым. Чимин ушёл с улыбкой. С той самой улыбкой, которую Юнги любил больше всего на свете — тёплой, дурацкой, его. — Нет, — Юнги затряс его, прижимая к себе, вглядываясь в это вдруг ставшее чужим лицо. — Нет, нет, нет... Он кричал, но Чимин не слышал. Он уже был там, где нет ни боли, ни лжи, ни предательства, только покой, только тишина, только вечность. Юнги завыл. По-настоящему, по-звериному, так, как воют только тогда, когда теряют единственное, что имело значение. Звук разнёсся по залу, ударился о хрустальные стены, вернулся многократным эхом — и это эхо было страшнее любых криков. Где-то на периферии сознания Юнги слышал крики, звон металла, вспышки магии. Намджун и Джин добивали последних жрецов. Чонгук пытался пробиться к алтарю, но защитное поле вокруг Тэхена всё ещё держалось, пульсировало зелёным, не пускало, но Юнги было плевать. Он сидел на полу, прижимая к себе тело человека, которого любил больше жизни, и чувствовал, как мир рушится. Не вокруг — внутри. Там, где всегда жила надежда, что когда-нибудь они разберутся во всей этой лжи, когда-нибудь он сможет простить, когда-нибудь они будут просто сидеть на чердаке и молчать, глядя на пылинки в солнечных лучах. Юнги поднял голову, и в его глазах не осталось ничего человеческого. Только тьма. Только одно-единственное желание, выжженное на подкорке калёным железом. Он аккуратно, почти нежно, опустил тело Чимина на пол. Поправил волосы, убрав прядь с бледного лба. Зачем-то стёр кровь с его щеки — будто это могло что-то изменить и встал. В нескольких метрах от него, на полу, всё ещё тускло светился зелёным клинок Чимина — тот самый, что вылетел из руки наследника перед тем, как он рванул спасать Юнги. Юнги подошёл к нему, наклонился и взял в руку. Клинок отозвался — дрожью, теплом, будто всё ещё помнил хозяина, будто звал за ним. Юнги сжал рукоять так, что костяшки побелели и посмотрел на Чонгука. Тот стоял у алтаря, пытаясь пробиться сквозь защитное поле к Тэхену. Он чувствовал спиной этот взгляд — и не мог обернуться, потому что знал, что увидит. — Чонгук, — голос Юнги был страшным. Не громким, не истеричным — абсолютно пустым. Таким пустым, что даже Джин, замерший у колонны, поёжился. Чонгук обернулся, Юнги стоял напротив него с клинком Чимина в руке. В глазах — ни боли, ни ненависти, только приговор. — Юнги, — Чонгук шагнул к нему, протягивая руку. — Я не хотел, ты же знаешь, я не хотел... — Не хотел? — Юнги усмехнулся. Усмешка вышла кривой, страшной, не имеющей ничего общего с весельем. — Ты убил его, око за око, зуб за зуб… — Это был рикошет, я не целился в вас, я... — Мне плевать, куда ты целился! — рявкнул Юнги, и в голосе его наконец прорезалась боль. — Он мёртв! Чимин мёртв! Ты понимаешь это?! Его нет! И никогда не будет! – Он рванул вперёд. Чонгук едва успел уклониться — зелёный клинок просвистел в сантиметре от его лица, разрубая воздух. Юнги атаковал снова, и снова, и снова — без техники, без расчёта, просто вкладывая в каждый удар всю свою боль. — Юнги, остановись! — крикнул Намджун, бросаясь к ним. — Не лезь! — рявкнул Юнги, и в его голосе было столько стали, что Намджун замер. — Это не твоё дело. Чонгук уклонялся, блокировал, но не атаковал, он не мог. Потому что понимал: Юнги прав, за своего омегу он бы разорвал любого. — Бей, — выдохнул он, останавливаясь и опуская руки. — Если тебе станет легче — бей. Юнги замер с занесённым клинком. Смотрел на него — на этого человека, который только что спас Тэхена, который был его другом, который ошибся. Смотрел и не мог ударить, потому что Чимин не хотел бы этого. — Тварь, — прошептал Юнги, и клинок выпал из ослабевших пальцев, со звоном ударившись о хрустальный пол. — Тварь ты, Чонгук. Он рухнул на колени, закрыл лицо руками и завыл снова, уже не по-звериному — по-человечески, надрывно, безнадёжно. Чонгук стоял над ним, не зная, что делать. Намджун и Джин замерли в стороне, не вмешиваясь, а где-то на алтаре Тэхен открыл глаза, чувствуя через связь, что мир сейчас рухнет окончательно. Сначала — просто вспышка на периферии зрения, золотая искра в зелёном полумраке зала, потом — волна. Тёплая, живая, она разлилась от алтаря во все стороны, сметая остатки ритуальной магии, гася зелёное свечение линий, заставляя хрустальные стены петь на одной чистой ноте. Тэхен сел на алтаре — медленно, плавно, будто всё это время только и ждал этого момента. Белые одежды светились изнутри, волосы развевались, хотя ветра не было. Кожа переливалась золотом, глаза горели таким ярким, таким чистым светом, что смотреть на него было почти невозможно. Ошейник — чёрный, матовый, с пульсирующими зелёными прожилками — дёрнулся в последний раз и лопнул, разлетевшись тысячей осколков, которые растворились в воздухе, не долетев до пола. Тэхен поднялся и мир замер. Чонгук, стоявший в двух шагах от алтаря с поднятыми руками, готовый биться дальше, вдруг почувствовал, как ноги подкашиваются. Не от слабости — от силы. От той мощи, которая исходила от Тэхена, давила на плечи, заставляла дышать глубже, чувствовать острее, видеть яснее. Он опустился на колено, сам, не потому что приказали — потому что не мог иначе. Потому что перед ним стояло не просто существо, не просто омега, не просто его Тэхен. Перед ним стоял ангел, настоящий, живой, Второй правитель Сомракса, ровня нынешнему Великому Императору. — Тэхен... — выдохнул он, и в этом выдохе было всё. Юнги, замерший с клинком в руке, готовый то ли убить Чонгука, то ли рухнуть сам, вдруг почувствовал, как свет касается его лица. Тёплый, почти ласковый, он обернулся и увидел Тэхена, ноги подкосились. Он упал на колени рядом с телом Чимина, но даже сквозь боль, сквозь пустоту, сквозь этот чудовищный вой внутри, он чувствовал — свет заполняет его. Не исцеляет, не залечивает раны, просто... даёт минуту покоя. Минуту, чтобы просто дышать. Тэхен посмотрел на него. В этом взгляде было столько боли, столько понимания, столько любви ко всем им, что Юнги на секунду показалось — он сейчас разрыдается снова, но слёз не было. Была только благодарность. Намджун и Джин, добивавшие последних жрецов у дальней стены, замерли одновременно. Свет ударил в спины, и они обернулись. Джин почувствовал, как рука Намджуна сжимает его плечо — не больно, а поддерживая. И сам прильнул ближе, потому что ноги тоже стали ватными. — Это... — выдохнул Джин. — Ангел, — закончил Намджун. — Настоящий. Они опустились на колени вместе, не сговариваясь, потому что перед такой силой нельзя было стоять. Потому что она требовала уважения. Потому что это был их Тэхен, их друг, их надежда — и он наконец-то стал тем, кем должен был быть. Жрецы, те немногие, что ещё оставались в живых, попадали на пол, как подкошенные. Их кукольные глаза впервые за всё время выражали что-то человеческое — страх. Настоящий, животный страх перед силой, которую они пытались украсть, но которая оказалась им не по зубам. Имран стоял у входа в зал, он не опустился на колени, он боролся. Вцепился рукой в колонну, сжимая её так, что костяшки побелели, и смотрел на Тэхена с ненавистью, смешанной с чем-то, очень похожим на восхищение. — Ты... — прошипел он. — Ты не должен был... — Должен, — голос Тэхена прозвучал негромко, но разнёсся по всему залу, проникая в каждую трещину, в каждую душу. — Я должен был стать этим, чтобы остановить вас. Имран рванул вперёд, в руке его вспыхнул чёрный клинок — не такой, как у Чимина, а страшнее, пропитанный чистой тьмой. Он прыгнул прямо на Тэхена, целясь в сердце. Чонгук дёрнулся, чтобы защитить, но не успел, Тэхен просто поднял руку. Золотой свет ударил ослепительным потоком, и Имран замер в воздухе, застыл, как муха в янтаре. Клинок выпал из ослабевших пальцев, рассыпался прахом, не долетев до пола. Сам Имран рухнул на колени, прижатый к земле невидимой силой. — Ты... — прохрипел он, глядя на Тэхена снизу вверх. — Ты не можешь... Я служил Ордену дольше, чем ты жив... — Ты служил тьме, которая не хотела сосуществовать со светом — Тэхен смотрел на него без злости, без ненависти, только с бесконечной усталостью. — В мире важен баланс, если баланса нет, такой мир долго не протянет. Он повернулся к Чонгуку, в золотых глазах плескалась такая любовь, что у Чонгука перехватило дыхание. — Я же говорил, — тихо сказал Тэхен. — Всё будет хорошо. Чонгук хотел ответить, хотел сказать что-то важное, но слова застряли в горле. Он только смотрел на него — на своего ангела, на свою любовь, на свою жизнь — и чувствовал, как по щекам текут слёзы. — Идиот, — прошептал он наконец. — Ты идиот. — Сам такой, — Тэхен улыбнулся, и от этой улыбки зал наполнился теплом. Он шагнул к Чонгуку, протянул руку, тот взял её, поднялся, прижался к нему всем телом, чувствуя, как золотой свет перетекает в него, залечивая раны, убирая боль, наполняя силой. — Домой? — спросил Тэхен. — Домой, — выдохнул Чонгук. — Только посплю сначала, год. — Хоть два, — Тэхен улыбнулся. — Я подожду. – Он повернулся к остальным. Намджун и Джин поднимались с колен, глядя на них с облегчением и надеждой. Юнги всё ещё сидел на полу, прижимая к себе тело Чимина, и смотрел в одну точку. Тэхен подошёл к нему, опустился на колени рядом, положил руку на плечо. — Юнги, — тихо сказал он. — Я не могу его вернуть, прости. Я не всесилен... Но я могу сделать так, чтобы вы воссоединились. Юнги поднял голову, в глазах его не было слёз — только пустота. Опустил голову на грудь Чимина и замер. Тэхен поднялся, отошёл, давая им последнюю минуту тишины. Чонгук обнял его, прижимая к себе. — Ты справился, — шепнул он. — Ты всё сделал правильно. — Я только начал, — Тэхен посмотрел на разрушенный зал, на поверженных врагов, на своих друзей. — Но теперь мы справимся вместе. Где-то вдалеке, у входа в зал, Имран всё ещё стоял на коленях, прижатый к земле светом. Он смотрел на них с ненавистью, но уже не мог пошевелиться. Орден пал, ритуал провалился, а наследник мёртв. А они — живые, настоящие, светлые — стояли посреди этого ада и смотрели друг на друга с любовью, которая была сильнее любой тьмы и этого уже никто не мог у них отнять.