Брайан

— У меня есть к тебе одна просьба. Как к хорошему другу. Сущий пустяк! Брайан чувствует неумело замаскированный подвох и молчит в терпеливом ожидании, сцепив пальцы в замок. Роджер весь день ошивается поблизости и преимущественно с ним наедине, не находя себе места. Видно, что вопрос первостепенной важности вертится у него на кончике языка, но он отчего-то очень долго и мучительно не решается его задать. Совсем на него не похоже. Куда же подевалась хваленая дерзость? По дому со вчерашнего дня гуляет сквозняк, и хотя распахнутую форточку довольно быстро обнаружили и закрыли, от холода сводит зубы. Слабое оправдание, конечно, чтобы отвлечься на минуту-другую, утратить интерес к не начавшемуся еще толком разговору, более того, забыть напрочь про стоящего возле дивана Роджера. Который опускает в карманы цветастого пиджака сжатые до боли кулаки. У которого все колени в синяках после падения с лестницы и больше сотни причин заткнуться, пока не стало слишком поздно. У него сердце колотится, как у пойманной в клетку пичужки, и напрочь отсутствуют тормоза. — Поцелуешь меня? Хочу понять, велика ли разница. Брайан слышит, но не слушает. Повисшая пауза, натянутая, как струна, сконфуженная, тяжелая, наполненная физически ощутимым беспокойством, заставляет его отвлечься от застегивания накинутой поверх футболки рубашки, прокрутить мысленно реплику с самого начала, и только сделав это на автомате, он вникает в ее суть. От смущения голова идет кругом. — Шутишь? — А похоже? — Не имею ни малейшего представления о том, как расставлены границы наших с тобой отношений, Родж, но какие-то из них ты явно переходишь. Нескладный упрек прилетает в лицо пощечиной, и дополнить его нечем. Нет ни обвинений, ни вопросов, ни конструктивных аргументов против. На этом буквально все. Брайан, который при ином раскладе мог бы стать уважаемым профессором с докторской степенью по астрономии и множеством научных терминов в арсенале, с ужасом обнаруживает, что больше не в силах связать даже самых примитивных слов. Мысли путаются. Он никогда не задумывался всерьез над желанием засосать Роджера, хоть оно и сопровождало его неизменно с момента знакомства, временами досаждая до чертиков. Пускай так, виновен по всем пунктам, зато влечение это, оказавшись под присмотром, за долгие годы, проведенные бок о бок, не вылилось в навязчивую идею. Сойдет за триумф над пошлостью. Да, лишние мысли, да, никчемные песни о страсти. Ну и что с того? «Подумаешь, слегка женственные черты лица», «запах крепкого кофе от ключиц, подумаешь!», главное — не очутиться ненароком рядом. Казалось, тут без шансов. Он, помнится, смирился. А теперь, когда под руку вдруг подвернулась вполне себе реальная возможность осуществить задуманное, на место былой уверенности приходит ступор. Продолжая изобретать ответ, Брайан хрустит суставами пальцев, уставившись на непослушные белокурые прядки, раскиданные по острым плечам. Он в отчаянии и, спрятавшись в итоге за пуленепробиваемой шутливой интонацией, предлагает обратиться к Меркьюри, потому что Фред специалист по всем этим гейским штучкам. Роджер смотрит на него странно, никогда раньше так не смотрел. А потом говорит, что совет вообще-то дельный. В его голосе — вызов. В глазах — тоскливая обида, похожая на слезы. Но это не они точно, потому что сам он стоит с гордо поднятым подбородком. Во всем его существе вновь сквозит умеренная надменность, а улыбка до смешного кокетлива, будто можно вот так запросто устроить цирк с конями, будто его берут на слабо. Не нужен ему Мэй, плевать. Они все еще пьют кофе за одним столом, но Роджер бросает ходить за ним хвостиком. Поздним вечером он остается поболтать с Меркьюри о путешествиях автостопом. Ночью по дому раздаются время от времени осторожные шаги, где-то на чердаке включается и потухает лампа, а с кухни прохладный воздух приносит ароматы травяного чая. Брайан смотрит до самого утра в потолок со скрипучими пружинами и ворохом мягких матрасов под спиной. От окошка тянутся в сторону зеркала причудливые тени: то ли из-за дерева снаружи, то ли по вине свисающих с перекошенного карниза штор. Зловещие и затаившиеся в трещинах штукатурки, они блекнут с рассветом, к четырем часам от них не остается ни следа. Пятый час приносит с собой вдохновение. Ровно в шесть утра надрывается на заборе петух, а жизнь в студии уже идет полным ходом. — Сыграй еще, и приступим к оперной части. Тебе понравится! — утверждает Фредди, улыбаясь, как хитрый лис. Брайан не сомневается, что понравится, но когда дело доходит до экспериментов над голосом Роджера, смотрит уже во все глаза. Он не просто восхищен, а сражен наповал. Меркьюри видит это и продолжает с неисчерпаемым энтузиазмом. Джон смеется. Роджер за стеклом на них дуется, переводя дыхание. У него снова донельзя растрепанный видок. «Сколько еще Галилеев тебе нужно»? Наконец, они отпускают его покурить. Дикки тоже пропадает где-то на улице, возможно, в поисках киоска с газетами. Времени для разборок идеальней не подобрать, и Брайан незамедлительно переходит в наступление, порядочный, вежливый, но вооруженный едва ли не угрозами, потому что всякое могло случиться. «Если ты пошел у него на поводу... Если ты только посмел потакать его тупым затеям...» — Какая муха тебя укусила? — удивляется Фред. — Что, черт возьми, между вами происходит? Его словно подменили. Мы с Джоном не слепые, видим, как вы, дорогуши, с недавних пор друг на друга смотрите. Ты сам-то не делал с ним ничего, о чем нам стоит знать? У Фреда манера такая — подавать все через призму юмора. Он смеется, хлопает по плечу, и от его беззаботности теплеет в груди. — Да уж, вот это я понимаю, новости, — присвистнув, сокрушается в шутку Меркьюри, вторую минуту кряду не прекращая выглядеть изумленным, — поразительно! Чтобы наш Роджер, перетрахавший добрую половину Лондона, подался в ряды голубых? Как по мне, бредовая затея. Ничейный кот, рыжий и тощий, щурясь от солнышка, следит за ними с журналов о моде. — Он просто дурачится, вот и все. Вполне в его стиле. Хотел бы Брайан верить в то, что говорит. Он подходит погладить кота, и тот заваливается ему на руки, урча от удовольствия. Лапы со спрятанными коготками пытаются ухватить за рукав кофты, а пушистый хвост свешивается с подоконника, закручиваясь колечком. К прикосновениям для пущей эффективности добавляются нежные обращения, и мурлыканье постепенно набирает обороты, становясь громче. Вернувшийся незаметно Роджер, присоединяется к ним. Его появление настолько внезапно, что выбивает из колеи. Он чешет кота за ушком, пропускает между пальцами нагретую солнцем шерсть и слишком уж часто для рядовой случайности задевает ладонь Брайана. Меньше всего сейчас хочется обращать на это внимание, но не то что бы у Мэя был выбор. На разговоры не тянет. Во избежание неловкости, они прячутся друг от друга в самом безопасном месте на свете — друг у друга на виду. Когда неподалеку шутит Дикки, когда Меркьюри выпускает сигаретный дым им в лицо или пританцовывает, напевая ставшие уже родными мотивы, в целом мире не существует проблем. Выбравшись с нескрываемым счастьем из фермерских захолустьев, разорвав сгоряча контракт с Фостером и устроившись без лишних хлопот в городе, они пишут очередную песню. Они сочиняют к ней музыку. И все поначалу идет хорошо, только вот Дикки берет выходной, Фред принимает приглашение на вечеринку, а у Роджера вроде бы никаких планов на горизонте. Брайан не занят тоже и, отмахнувшись от гаденького предчувствия неприятностей, зовет его сыграть для начала вместе, а там уж подправить чего, переписать, если нужно. Тейлор, на удивление, с ним согласен. Уже повод для радости. Правда, он раздражающе медленно ищет на захламленном диване палочки, заваривает кофе, мешает его зачем-то, пьет неспешными глотками, моет кружку, отвечает на звонок, болтает без умолку со знакомым дантистом, вешает трубку, делает себе сэндвич с ветчиной, ремонтирует ремень, читает новости с первых колонок утренней газеты и отправляется на поиски найденных ранее, но оставленных где-то палочек. Перемещаться по студии еще неторопливее — невозможно просто физически. До пробной записи остается всего ничего, уже настроена и лежит на скамейке гитара, но Роджер сматывается куда-то в последний момент. Брайан ждет его, как преданный пес. И это кого угодно другого привело бы в бешенство. Несколько часов спустя, он собирается уйти домой и спустить остаток вечера на чтение Германа Гессе, но, столкнувшись в дверях с Роджером, пропускает его вперед и возвращается следом. Бывает, все идет наперекосяк, как ни старайся. Беспечная улыбка и слегка затуманенный взгляд — яркий пример такого случая. А если добавить к общей картине ссадину на щеке, то уж совсем весело выйдет. Он пьян. На вид не сильно, но, похоже, пролил часть выпивки на рубашку. От него за километр несет спиртным и чем-то неуловимо сладким. Брайан не реагирует никак на неуклюжие попытки оправдаться, отмалчивается на предложение опробовать все-таки свежую песню, уклоняется от протянутых рук. — Ну ты чего? Обиделся на меня что ли, кусочек сыра? — плечи Роджера вздрагивают от короткого сдавленного смешка. — Не будь занудой, я ведь пришел, в конечном счете. Я держу обещания! — опустившись тихо на диван, он сгребает к себе все подушки. Брайан едва не отвечает, что называть джентльменов так, вправе только милые леди, но Тейлор знает. И без всяких подсказок имеет это в виду. Шутка с подводным камнем — что-то новенькое. Вместо ее продолжения Брайан, покачав головой, пускается в обсуждение более насущных вопросов. Например, зачем понадобилось накануне в ярких красках расписывать заигрывания с Фредди, которых не было. Или зачем так демонстративно напрашиваться пойти с Джоном на бейсбольный матч, не будучи даже фанатом спорта. Он прекрасно знает ответы, но хочет увидеть реакцию. В серых глазах напротив взрываются звезды. — Вроде весь из себя такой... умный, почти профессор, а иногда не понимаешь. — Я не профессор, — отзывается Брайан пристыженно, — я дурак, не осмелившийся несколько лет назад полюбить тебя безответно. Решил не трепать себе нервы попусту. Ему и сейчас проще остаться в стороне. Роджеру быстро все надоедает. — Знаешь, — продолжает он уже по инерции, решая довести мысль до конца, — что с нами стало бы, признайся я тогда? Я скажу тебе, что. Ты бы рассмеялся мне в лицо, милый. Я бы провалился со стыда сквозь землю. У нас навряд ли была бы группа. Роджер иногда невыносим, потому что даже в моменты откровений слышит только себя, вечно он на своей волне и, не вникая почти в реплики собеседника, торопится придумать на них ответы. С тем же успехом можно изливать душу включенному радио. Но сегодня он кажется внимательнее обычного, встает с дивана, заглядывает в глаза с каким-то трепетным участием, даже кивает местами, подбираясь ближе. Только получается ли у него осознать масштабы трагедии? Едва ли. Ему до лампочки, что там за препятствия стоят на пути к цели. Ему просто необходимо получить желаемое, и он своего добьется. Он прекрасно помнит, что Брайан засматривался в колледжах, где они выступали, не только на девчонок. Так в чем же дело? Зачем усложнять? Вот они вместе, их друг к другу влечет, осталось найти кровать. Разве не так работает любовь? Мягкие, как облачко, кудри совсем рядом, уютные до невозможности, теплые, приятные на ощупь. Смотря снизу вверх, он любуется острыми скулами и сжатыми в тонкую полоску губами. — У тебя глаза добрые, Брай. И руки ласковые... — Роджер едва не целует его, но в последний момент отшатывается сам же и утыкается лбом ему в плечо. Брайан не попадал раньше в ситуации столь же нелепые. — Что такое, милый? Понял наконец-то, что ориентация не меняется по щелчку пальцев? — у него и смех тоже добрый. Он обнимает Роджера, который жмется к нему так сильно, что почти бодается. У того почему-то главный мотив — «мне хорошо с тобой». Он не анализирует даже тот факт, что мужчинами раньше не интересовался. «Ты знаешь меня лучше, чем кто-либо». Брайан молчит, не позволяя себе тяжело вздохнуть. «Я хочу все время быть рядом». И ведь так искренне говорит, что даже грустно. Брайан объясняет ему на пальцах занимательный термин «дружба». — Ты запутался. Оно ведь тебе, на самом деле, не нужно, я прав? Опять загорелся поисками нового развлечения. Ты хочешь попробовать эксперимента ради. Отлично, флаг тебе в руки. Только вот о других ты совсем не думаешь. Брайан не в восторге от перспективы остаться с разбитым сердцем, когда Роджер решит, что ему не нравится роль пассива. Наверняка назовет свое положение унизительным, он на такое не подписывался. — Я думаю о тебе, — говорит Роджер. — Каждую секунду своей гребанной жизни я думаю о тебе.