Брайан

Роджер готовит самый паршивый кофе на свете, но не признается в этом никогда и ни за что, хоть под градом насмешек, хоть с пистолетом у виска. Он врет сам себе, наклоняясь над дурно пахнущим напитком с пафосом создающего шедевр художника, такой самодовольный и такой уверенный во всех своих кулинарных манипуляциях... Ту дрянь, что ему из раза в раз удается намешать в кружке, не спасают даже сахар и сливки. На разнообразные ликеры уповать в полной мере тоже не приходится — слишком уж велик риск провала, они маскируют неприятный привкус только в теории. У Джона по случаю бесконечное количество шуток в запасе. «Пить кислоту из радиатора безопаснее»! Фредди корчит гримасу оскорбленной до глубины души аристократки. «А еще хуже можешь»? Брайан, зажмурившись, выпивает все до последней капли и просит добавки. Чуть меньше сливок, и его бы стошнило. — Нравится? — Китайский фарфор? Очень красиво. Недешевый, наверное, сервиз. Забирая кружку с блюдцем, Роджер посылает к чертям желание поймать пальцы Брайана до того, как он опустит руку. Разговора про дружбу хватило сполна, чтобы перестать мучить воображение фантазиями на пустом месте, но с каких пор давиться отравой из вежливости в порядке вещей? Нет, разумеется, величайшее счастье — в умении смотреть на вещи позитивно. И если точка зрения такова, что стакан наполовину полон, это еще куда ни шло. Но чтобы, стараясь не скорчиться от ноток пластмассы во рту, отметить красоту кружки, мало будет хорошего расположения духа. Понадобится нечто гораздо внушительнее. Чувства, с помощью которых удастся скрыть отвращение. Здесь пригодится все и сразу: и привязанность, и далекая от реальности верность идеалу, и упорство, и обожание, и поддержка без всякой корысти, и трогательная, безвозмездная доброта, в которой захлебнуться — дело пяти секунд. Брайан, должно быть, немножко страдает от способности переживать столько эмоций в одночасье. Роджер смотрит на него и не знает, можно ли любить сильнее. Глупости, он вовсе не хочет приложить его нежную, теплую ладонь к своей щеке. Роджер догадывается, что подобное переживает и Фред, находясь с Мэри. Он хочет Брайана всего, целиком, смеющегося и печального, спокойного и рассерженного, серьезного и дурака валяющего, хочет его рядом с собой жутко, беспамятно, запредельно, пылко, по горло и до костей. Но не хочет с ним секса. Он часто думает о том, что поступает жестоко, напрашиваясь на близость, но, привыкнув, уже не в силах прекратить. Брайан настолько обходительный, что все пространство вокруг него, словно по волшебству, наполняется уютом домашнего очага, и видит бог, Роджер бы даже позволил ему целовать себя, задирать рубашку, поглаживать осторожно поясницу, он бы сам угодил к нему в руки и остался в ласковых, пахнущих розами объятиях до рассвета. Жаль только, не заслужил такой привилегии, не заработал, попросту недостоин, потому что пользы от него никакой. Он и кофе-то нормальный сварить не в состоянии. — Прости меня, Брай. — Ладно тебе, неплохо ведь получилось, — даже кудряшки, растрепанные и милые, выглядят озадаченно. Он слегка ерзает в кресле, поправляя подушку. — Но в следующий раз положи, пожалуйста, чуть больше сахара. Нет, нет. Нет. Присев на подлокотник кресла спиной к нему и разглядывая его пристально сверху, Роджер качает головой с улыбкой на губах. — Нет, я совсем о другом. Смешно, что ты подумал про кофе... — он видит боковым зрением, как пальцы Брайана отстукивают по однотонно-серой обивке бесшумный и нервный ритм. — Прости, что я вечно где-то неподалеку, докучаю и веду себя крайне назойливо, не давая ничего взамен. Надеюсь, ты не злишься на меня за всю ту херню, которая на днях случилась. Я думал, будет иначе. Думал он, ну конечно. На впечатлениях от происходящего в жизни Фреда, от простодушного желания перепробовать уйму всего и не от большого ума, он безо всяких сомнений вмиг поверил, что у них тоже получится, и бросился воплощать идею в жизнь, не удосужившись как следует взвесить последствия. Правда, если к последствиям, кроме прочего, отнести руки Брайана, обхватившие посреди скомканных извинений талию и уронившие его осторожно поперек кресла, то Роджер доволен до неприличия. — Один нюанс, и мы бы стали отличной парой, согласен? Эталоном, легендой, примером для подражания, — в голосе Брайана должна звучать, как минимум, горькая досада, но вместо нее там обнаруживаются вдруг теплые смешинки. — Но, разумеется, не здесь, а в какой-нибудь другой вселенной, где ты виртуозно сосешь члены. Роджер щелкает его по носу. Что правда, то правда, и вовсе не обязательно быть гениальным астрофизиком, чтобы делать на основе фактов очевидные выводы. Это жизнь во всей ее красе, с радостями и разочарованиями, а не исследовательская работа на тему гомосексуализма. Это, черт возьми, изодранное в хлам кресло с гаражной распродажи, а не кабинет оборудованной телескопами обсерватории. Места хватает, чтобы провалиться в подушки рядом, оставив ноги перекинутыми через колени Брайана. Уронив голову ему на грудь, Роджер прислушивается к его дыханию, впервые уверенный, что он совершенно расслаблен. Неужто им снова комфортно друг с другом? Поговорили — нашли компромисс. Угодили оба в неловкую ситуацию — посмеялись. Всегда бы так. Пошевелившись едва заметно, Брайан тянется за лежащим на полу пледом и, словно компенсируя эту заминку, обнимает чуть крепче. Роджер закрывает глаза и просит его рассказать что-нибудь о космосе. О таинственных туманностях и о взрывах угасающих звезд. О погибших галактиках и о далеких созвездиях.