Чужая

      Жужжание сверчков и больших зеленых прыгунов рокотом разносилось по всем сторонам и словно окружало, сжимая в кольце, и одновременно было в самом тебе. Песнь птиц разбавляло журчание близкой речки, тянувшейся далеко за горизонт и наполненной тем безмятежным спокойствием, которое бывает только вдали от центров городских масс. Вот пробежался по верхушкам деревьев теплый ветерок, и те радостно, с приветливым трепетом встретили гостя, шелестя своими многочисленными листиками и посверкивая ими на лучезарном солнце, которое приятно припекало подставленные под него личики.       Быстро зацокали короткие шажки, и стая гусей недовольно разбежалась в стороны, когда прямо в самую их гущу ворвалась маленькая девочка лет восьми с черными как сажа и густыми волосами. У нее были серо-голубые глазами, блестящие тем азартным огоньком, который бывает только в детстве, только в минуты предстоящего великого и долгожданного события. Эмма спешно шла к сараю по пышной траве, наливающей зеленью до слепоты в глазах.       Сарай этот стоял неподалеку от жилой деревянной избы, которая принадлежала ее родителям и в которую они всей семьей приезжали каждое лето. В этот на вид непрочный деревянный сарай они складывали всякую утварь. Но сейчас ее волновали не эти железные ржавые мотыги, как-то неуклюже стоящие в ряд с пихающимися лопатами, тяпками и вениками. Сейчас в ее голове ясным пламенем горело дерево красной сочной черешни.       Как только увидела калитку с синей облупившейся краской, она ускорилась, срываясь на бег. Справа от калитки находился сарай, а слева шел забор. Прыгнув на нее, девочка поняла, что так просто ей на эти великие врата не взобраться, и вскарабкалась по ручке, которая предостережено скрипнула под весом. И отскочила бы, будь на месте не легкая девочка, а упитанный взрослый мужчина. Но Эмме повезло. Залезла на саму калитку и с нее запрыгнула на крышу. Она полезла вверх, цепляясь за сделанную ее отцом деревянную лестницу, прибитую к шиферу. Когда она добралась до самой вершины крыши, то остановилась: вытянула шею, закрыла глаза и замерла.       Где-то неподалеку заверещала незнакомая Эмме птица, своим криком, не песней, будя всех заснувших жителей, поддавшихся умиротворяющему ропоту безмятежного леса. Внизу мяукнула кошка, забравшись на нагретый солнцем камень и распластавшись на нем. Всю картину накрывало небо лазурно-синее и настолько безгранное, что не было ему границ и глубины. И глубина эта настигала над самой головой, затягивая внутрь, в самую свою суть. И невинно чистые облака беззаботно плавали в этом океане, приветливо встречали проходящих внизу людей, соболезновали их беспомощности, с которой обречены они быть оторванными от безграничной свободы.       Так и Эмма смотрела в это небо и протягивала руку к нему, но все не могла дотронуться до прелести его ветров, до воздушных облаков, до сизой глуби. Сколько бы ни пыталась маленькая девочка, выше протягивая свои ручонки, забираясь на крышу, на дерево – все выше и выше! – а никак не достигала божественного полотна.       Пробежался игривый ветерок, принесший с собой дурманящий запах нектара весенних цветов, цепляя распущенные волосы девочки и пуская их в пляс. Заглянул он и к черешне, растрепав ее молодые зеленые листочки. Она деловито зашуршала ему в ответ и тут же замолкла.       Вот она, красавица, которую Эмма любила больше всего в этой деревне. Как гордо и величественно она стояла, вся такая тоненькая и темная, распустив свои пышные ветви во все стороны, словно так и говорила: «любуйтесь на меня, любуйтесь же! Посмотрите, какие у меня прекрасные плоды». Черешня была и впрямь хороша, такой не было ни у кого из жителей деревни, и этим она определенно хвасталась. Но никого, кроме своих хозяев, не принимала: подойдет к ней какой мальчуган, увидав алую черешню, так она как хлестанет его веткой, чуть только тот наберет больше позволенного, так тот и наесться вдоволь перехочет. И только для нее она была источником некого спокойствия, вдохновения, созидания всего, что происходит вокруг, чего нельзя увидеть в городе.       Эмма давно приметила ее и лезла туда каждый день. Сперва ей сильно влетало за беспечность, и родители всячески ругали и наказывали ее за посещения старой крыши. Но Эмма была очень настойчива, и родителям пришлось уступить. Поэтому они просто построили лестницу, чтобы дочь ненароком не скатилась с вероломного сарая.       И, крепко придерживаясь за каменные выступы на самом верху крыши, Эмма стремительно поползла вбок, к черешне. Не раз она уже лазила так к ней в гости, забиралась на ее ветви, и сидела в тихом укромном месте, наблюдала за занятыми хозяйством родителями, за играющим в салки или в разбойников с детворой братом.       Она ступила на очередную черепицу, как шифер затрещал, загремел и треснул. Нога девочки круто упала в образовавшуюся дырку, но она успела сильнее ухватиться за выступ, единственное сейчас спасение, чтобы не провалиться целиком.       Шифер продолжал угрожающе трещать, норовя утащить за собой всю девочку. От прилившего страха Эмма замерла, и словно лед шифер также перестал ломаться. Однако легче стало ненадолго: она ярко ощущала содравшуюся кожу на ноге, что ужасно саднила и заставляла слезы подкатиться к глазам.       Но вдруг ногу пронзила дикая боль. Эмма в ужасе закричала и задергала ногой, предпринимая попытки высвободиться из ловушки. Боль не исчезла, скорее наоборот увеличилась – сотни уколов осыпали ее истерзанную ножку. Захлебываясь слезами, она еще раз дернула ногой, и та наконец-то выломала до сих пор мешавшую черепицу и высвободилась из заточения. У Эммы и в мыслях не возникло желания узнать, что причинило ей такую боль. Она лишь хотела как можно скорее убежать отсюда к маме и папе.       Ступив ногой на крышу, девочка принялась пятиться назад. Боль пронзила раненную икру, и Эмма не удержалась и соскользнула с крыши. Отчаянно крича и моля о помощи, она постепенно скатывалась вниз. Ногти ломались и оставляли на шифере красные следы. Она вцепилась в последнюю черепицу, когда все тело уже свисало с крыши. Сарай был совсем не низенький, но и не высокий, чтобы что-то сломать. Эмма в дальнем уголке сознания понимала это, но такой животный страх за свою жизнь застелил ей глаза, что она уже не о чем не думала, кроме как проснуться и обнаружить все произошедшее кошмарным сном. Но это был не сон, и последние силы покидали девочку. Она обессиленно разжала хватку и полетела вниз.       Удара не последовало. Прибежавший на крик дочери отец поймал ее, успев как раз к ее падению. Эмма обняла его, прислоняя к теплу свое дрожащее холодное тело. Вскоре прибежали и остальные. Старший Малоун забрался на крышу и заглянул в дыру. К его пальцу прицепилась маленькое желтое тельце с ярко выраженной талией – оса. - Так вот где они прятались, собаки, - злобно скрепя зубами говорил отец, когда спустился с крыши. – Ладно виноград трогают, хотя и там уже в конец достали, никакие ловушки их, хитрюг, не берут, но на дочь мою нападать… Завтра же и покончу с ними. Пусть опробуют вкус горечи жизни. Тони, поможешь мне! Приготовь ка пока распылитель.       Тони, брат Эммы, радостно вскинул кулак и помчался искать оборудование. Ее же отнесли в дом и со всей заботой продезинфицировали, перевязали и с причитаниями отругали, на век запретив даже думать о том, чтобы залезть на крышу. Но, не дожидаясь, пока боль утихнет, она побежала в сарай. Там, как она и предполагала, находился брат, таская старые вещи и старательно ища распылитель, который в горах складированного мусора вконец потерялся. Она нерешительно подошла к нему. - Привет, Тони… Тебе помочь? - Не надо. Я сам хочу его достать.       Эмма немного потопталась в нерешительности и, вдохнув в себя побольше воздуха, наконец заговорила. - Ты правда хочешь отравить тех ос? - Конечно! Разве ты тоже этого не хочешь? Смотри, как они тебя покусали, - сказал Тони и покачал пальцем у перебинтованной ноги Эммы, как бы пригрозив невеждам-осам. - За такое надо наказывать. - Не надо! Они ведь не виноваты. Это я полезла туда и проломила крышу. Как раз я разрушила их дом, так что, пожалуйста, давай попробуем уговорить папу не убивать ос. - Чего? Нет! Сами виноваты, что построили свой улей в доме человека. Будут знать, как нам мешать, - почесал он нос и вернулся к разгребанию вещей.       Слова его были такими, будто это он выращивал и оберегал виноград, будто это он попал в улей под укусы ос - такими бессмысленными, наглыми и ужасными. Эмма осталась стоять на месте, продолжая наблюдать за братом в надежде на перемену его решения. - Хех! Пощадить их! – усмехнулся мальчик внутренним мыслям. – Эти осы только и могут, что мешать нам: строят свои ульи где попало, портят урожаи, кусаются – и ничего взамен не делают! Как таких бессовестных земля только носит. Ты дура, раз пытаешься защищать их.       Наблюдая за братом, сестра так и не нашла, что ответить. Нет, скорее не нашла как сказать так, чтобы после ее слов Тони с насмешкой, даже с неким состраданием не взглянул на нее и яростно не шикнул, чтобы не рассказал отцу об этом, который точно устроит ей после длинную и нудную воспитательную тираду.       Все существо девочки горело в недовольстве к брату, к отцу, ко всем, к их бесстыжей логике и эгоистичности. Да как они могут говорить о других с такой высоты, как могут казнить их! Да разве мы боги?! Эмме не было известно, что полезного делают осы, но она люто верила, что от этих маленьких противных насекомых в несколько раз больше пользы, чем от самого человека. Как же смеет он судить их, когда на своей спине носит непочатый край грехов! Отец, это все отец навязал ему свою дурную позицию, а Тони и поддался. Дурак! Не видит всей картины, как убиваем мы тех, кто может и не заботится о нас, но влияет на природу, помогает ей существовать, хотя сами они не понимают этого. Каждый организм создается матерью-природой не от нечего делать: он имеет свое место и свою роль в этом извечном круговороте. И только человек со своей моралью и навитыми принципами вытесняется из круга, влияет на всех и на себя, не замечая, как убивает своей жадностью таких же как он существ.       Буря бушевала в душе, но девочка оставалась недвижна и спокойна, даже чрезмерно, неестественно спокойна. Она еще раз окинула брата взором, на этот раз презрительным и холодным, и вышла из сарая, не имея больше какой-либо определенной цели, идя далеко в никуда. Туда, где нет никого.       К сараю на следующий день стала скапливаться небольшая толпа, увлеченно болтавшая между собой о том о сем, но в частности о насущных пустяках, в данный момент их занимавших. По тропинке сквозь эту толпу стал протискиваться крупный мужчина, ясно выделяющийся среди приземистых деревенщин, средних лет с загорелой на работах кожей, густой черной бородой и глазами, как черный янтарь. Он прошел к сараю и принялся взбираться по лестнице на крышу. За ним следовал мальчик небольшого роста – точная копия отца, только в уменьшенном виде и без бороды.       Когда оба забрались на крышу, Тони передал отцу приготовленный им распылитель. Взяв оборудование и направив дуло в пробоину в шифере, черноволосый мужчина окинул толпу и, найдя в ней лица жены и дочери, нажал на спусковую кнопочку. Весь собравшийся люд восторженно и с небольшим испугом охнул и с усиленным влечением стал вглядываться в темноту сделанной днем ранее дыры. Что за цирк...       Бесцветный зловонный газ под большим напором ошпарил ничего не подозревающий улей. Обескураженные внезапным нападением осы в припадке заметались по улью, вылетая из него как можно скорее. Но на удивление, часть ос, сумевшая вылететь, вновь возвращалась домой, снова улетала подальше от ядовитого газа и кидалась под его смертоносные струи, словно их магнитом тянуло к улью, не давало покинуть его, пока они не совершат нечто необходимое, без чего их жизнь бессмысленна. Эмма пристально смотрела на убийство несчастных ос, творивших нечто безрассудное и из ряда вон выходящее. Будь на их месте обычный человек, так он бы ракетой вылетел из опасности, только пятки б и сверкали. Лишь единицы не покидают эпицентр опасности, пока не удостоверятся, что все попавшие под влияние этой ЧС находятся в безопасности. Видела она задорный смех отца, радующийся успешному уничтожению улья и развлечению толпы.       Продолжавшие отчаянно кидаться в гущу осы вдруг прекратили вылетать из улья – отравились и умерли, упав на самодельные туннели осиного дома. Тут из пробоины вылетела оса, массивная и с круто выраженной талией, сильно отличающаяся от остальных ос. Рядом с ней с видимым усилием летели несколько трутней, сопровождая драгоценную Королеву, которую они так отчаянно спасали от ядовитого газа. И этот газ неожиданно плохо действовал на нее: окружавшие ее осы попадали замертво, но она настойчиво продолжала лететь.       Мужчина ловко схватил осиротевшую мать и с удовольствием сжал руку, напоследок чувствуя уже слабый укол в руку. Разжал и показал собравшимся внизу месиво. - Вот она, тварюга! Больше ты не будешь плодиться и причинять нам вред, - победно произнес мужчина и выкинул сломленную и раздавленную осу в сторону.