Чужая

      Алан бежал так быстро, как только мог. Камера больно била его по бедру, но ему было далеко не до нее: сейчас же необходимо было рассказать обо всем Тони, ну а уж потом можно и всей колонии поведать о том, какой честный и справедливый у них капитан.       Завидев большой силуэт в коридоре, облокотившийся на стену и разговаривающий с другим силуэтом, значительно меньшим, офицер рванул к нему. - Тони! Есть разговор! – крикнул Алан, как вдруг заметил, что мужчина говорил не с кем иной, как с Вайлет - заядлой сплетницей и настоящим каналом связи, сплетающим всех солдат и доставляющим им новости за последние десять минут чуть ли не мгновенно. Поспешил добавить: - Ты снова оставил свои вещи в оружейной. Иди и живо убери, пока я не выбросил их в окно.       Тони презрительно фыркнул, не забыв при этом значительно закатить глаза, кинул что-то Вайлет и неохотно двинулся за офицером. Когда они зашли комнату, которую Алан надежно запер, офицер принялся лихорадочно докладывать и клацать на кнопки камеры. - Ты никогда не поверишь мне, что я видел! Да если бы об этом узнала колония, что было бы! Целый бунт, не меньше! - Скажи уже, что именно произошло? – сдержанно процедил Тони, который не намеревался слушать четверть часа его комментарии по этому поводу. - В вентиляционном отсеке, про который ты мне доложил, профессор Эмма на пару с капитаном прячут чужого! Самого настоящего! Вот, я заснял их. К самому началу не подоспел, но все четко видно, как Малоун бесстрашно отталкивает чужого за морду, как какого-то пса, а Варнер еще смеется!       Солдат в недоумении и тихом ликовании смотрел заснятое на камеру. Удивление? Нет, удивления не было: брат подозревал, что его сестренка способна и человеческий род предать, лишь бы потешить себя и свое эго. И был этому несказанно рад, так рад, что готов был сейчас же идти и трубить всем о подлом поступке его никчемной сестры.       Выпрыгнувшая скримером рожа чужого в объектив камеры никого не напугала, только Алан в отвращении скривился и отнял у огнеметчика камеру. - Что ж, дела назревают серьезные. Надо рассказать всем об этом как можно скорей, - подытожил Тони.       «И тогда весь авторитет рухнет, Эмма, и никакой гениальный ум не спасет. Тебя сожгут как последнюю ведьму на костре, и ты будешь страдать, чертовски страдать, когда поймешь, что не имеешь никого рядом, когда увидишь, как все твои знакомые и близкие отвернутся от тебя и проклянут последними словами. Ты пожалеешь, что высунула свой нос на свет, что нагло зазналась, вообразив из себя чистосердечного добрейшего человека. Кому ты врешь? Твое сердце черно, и я возьмусь вытащить его из твоей груди всем на обозрение». - Только стоит их предупредить, чтобы держали пока все в тайне. Они послужат нашей последней целью, и к их сожалению, во благо их родного человечества. Мы одолеем Смутные времена в колонии, - согласно кивнул Алан, расплывшись в улыбке облегчения. В груди у него трепетало от ожидания предстоящего раскаянья и лавр в его честь. Наконец-то прибудет справедливость.       «Наконец колония увидит во мне достойного лидера, который сможет уберечь ее от любых невзгод и преград. Я долго бился за это место, которое незаслуженно занял Варнер! Теперь-то он мне и слова в ответ не скажет, ибо сам загнал себя в яму. Пусть в этой яме и остается, пусть будет изгоем в колонии, и как мы с моей помощью уничтожим чужих, так отправлю его обратно на Землю. Профессор Эмма же… Э-эм, не знаю, что с ней делать. Она хороший человек, хоть и кажется на первый взгляд вечно сердитой и чудаковатой. Может я смогу убедить «Хадли» оставить ее? Но убить не позволю – это точно! Если дойдет до крайности, то вышлю на Землю непременно… Да, так и поступлю. Теперь же, пожалуй, пора рассказать об измене женушке Варнера. Вот только про чужих заикаться не стоит, а то на чувствах все выдаст и план коту под хвост! Хм-м, интересно, почему именно «коту под хвост»? Почему не собаке? Хотя собак я больше люблю, так что так даже лучше…». - Ха-ха! Хочешь поиграть в справедливого императора? – добродушно усмехнулся Тони. - Чего? Нет! Это не игры! – Алан вмиг покраснел до кончиков ушей. – Я действительно хочу открыть колонистам глаза. Дезертиры должны быть наказаны.       Переполненный воодушевлением и стремлением поведать колонии о гнусностях, творящихся за их спинами, юноша молча удалился. - Пф! Такой забавный. Ничуть не изменился.       Тони поплелся вдоль по коридору, погрузившись в воспоминания первых его лет в колонии, когда был еще капитан Кеннет. Он часто ходил к его семье в гости, пытался сблизиться и заслужить звание офицера, а потом и самого капитана. Алану тогда было лет одиннадцать – еще совсем мальчишка! Малец часто просил его поиграть с ним, и хотел того взрослый грозный Тони или нет, а приходилось подыгрывать. Алан все воображал себя то строгим королем, то благородным императором, то отчаянным солдатом-партизаном – в общем говоря, справедливость и героизм было у пацана в крови.       Вот только был он в прямом смысле еще пацан, а Алан списал это все на несообразительность, трусость, стеснительность, которых у него не было, решил, что отец не дал ему ответственное место из-за более надежного претендента.       И Алан рос, варясь в зависти и недоверии к Варнеру. Что он сделал, раз отец отказался от родного сына?! Таким вопросом задавался юноша каждый день. Тони не мог ответить на него. Хотелось подколоть, съязвить наивному пареньку, но язык не поворачивался. Тони стал видеть в Алане свое отражение.

*****

- А-а-а! – вскричала девушка, замахав руками и загораживая ими свое лицо, когда темный силуэт выскользнул из-за угла. – Не трогай меня, паразит! - Тебя-то я не трону, но паразитом меня еще никто не называл. А я ведь могу и осмелеть, - игриво сказал Алан, остановив махинации рук Рейн и взяв ее небольшие ладони. - Ой, Оксюморон. Что это ты делаешь? Невинных девушек за углами поджидаешь и ловишь их в свои коварные сети?! – возмущенно надулась Рейн, вырвавшись из хватки. Парень несколько обижено опустил голову, нахмурившись. - Никого я не поджидаю! А если бы и поджидал, то уже бы утащил подальше. Но этого я никогда не сделаю. А сейчас я хочу с тобой поговорить… - О чем? – перебила его ученая, уставившись своими карими глазками, под которыми юноша терял всякую былую нервозность и мечту растоптать капитана. Какой Варнер, если есть эти глаза, если они так близко и смотрят с такой лаской и интересом, что сутки любовался ими и не заметил бы. Алан сглотнул, морально себя подготавливая, и выложил все, что знал.       Рейн ошеломленно охнула, когда Алан поведал ей об общем секрете Эммы и Варнера, раскрашивая все в такие краски, что, пожалуй, можно было бы ослепнуть от чрезвычайной насыщенности, но Рейн держалась. - Какой кошмар. Я бы никогда и подумать не посмела, что профессор Эмма способна на такое. Хоть она и не так дружно общается со всеми, не участвует в общих беседах и не ходит на вечеринки, но Эмма превосходный лидер: умная, рассудительная, сдержанная, а еще экстравагантная иногда до нелепости, неординарная - да я всех ее качеств перечислить не смогу! - Это потому, что она твой начальник. Уверен, будь она таким же как и ты скромным ученым, - Алан резко осек себя, когда увидел потухший взгляд девушки и понурившуюся ее головку, - ученым со скрытым потенциалом! Ты бы относилась к ней предвзято, считая просто чудаковатой и выскочкой. Именно такого мнения держатся окружающие ее люди. - Так вот как ты о ней думаешь… - Рейн состряпала наигрустнейшую моську на своем лице. Офицер смущенно замахал руками, совсем растерявшись. - Вовсе нет! Я сказал другие! Другие – не я. Лично мне кажется, что Малоун непревзойденный ученый и прекрасная женщина, - он четко проговорил женщина, внимательно наблюдая реакцию молодой ученой, на что Рейн только удивленно подняла голову и уставилась на него. С самодовольной улыбкой Алан продолжил, ощущая прилив уверенности, и оттого его начитанная наружность, от которой девушку обычно бросало в смех, вылезла наружу, - Да, несомненно! Я даже чуть не влюбился в нее, но внутренняя чуйка моя меня остановила. Сам пришел в крайнее изумление, когда узнал об этом секрете. - Ты сам узнал об этом, или тебе рассказали? – с опаской поинтересовалась она. - Сам, - ответил он и с достоинством приподнял голову, прикрыв глаза.       Задумчиво потупив взгляд, Рейн перебирала варианты диалога, и после продолжительной паузы, которую Алан добродушно не нарушал, проговорила: - Я так зла на нее, что мне бы самолично хотелось упереть ее в камеру заодно с предателем-капитаном. Может, я могу как-то помочь тебе? – она с надеждой глянула на офицера, отчего лицо того слегка покраснело. – Думаю, ты бы стал отличным капитаном – ты всегда этого хотел.       Парень словно загорелся, вдохновленный словами любимой девушки. Со сверкающими глазами он энергично закивал, с трудом сдерживая радостный возглас. - Конечно! Я буду очень рад, если ты поможешь нам. Мне с Тони. Я уверен, что он примет тебя. А если и откажется, то я его как следует отделаю, не всерьез, конечно, но восемьдесят отжиманий обеспечено! - Полагаюсь на тебя, - поблагодарила его Рейн, издав смешок. – Не боишься быть капитаном, когда вокруг такая дребедень твориться? - Нет – определенно, - отчеканил он. – Я так долго готовился к этому, что ни за что не отступлю теперь.       Молодая ученая несколько помедлила на крутящимся вопросом в голове, но все же сказала, при этом как можно аккуратней. - Ты им хочешь быть ради славы? Или чтоб людьми управлять? - Ни то и ни другое! Я хочу вести народ вперед и видеть их восхищенные взоры, преисполненные доверием и самоотверженностью. Собираюсь стать для всех примером, направить в нужное русло и обеспечить такую коллективную работу, что о стычках будут говорить как о чуде света. Хочу, чтобы все смотрели на меня и видели прошлого капитана, вспоминали о нем с почестью. - Если ты не знал, это и есть желание славы. Быть направляющим не значит только получать лавры и комплименты, это долг нести на себе такую ответственность, что когда случится непоправимое, командир не отвернулся от проблемы. Если во время исполнения его приказа произошла трагедия, он сможет взять вину на себя. И непременно извинится перед родными умерших, как бы сложно это не было. Смог бы ты так?       Под нахлынувшим цунами, под названием Рейн, Алан опустил голову, виновато и с раскаянием взглянув на девушку. - А Варнер смог. Это вас и отличает. И все же я не могу свыкнуться с мыслью, что капитан пошел против нас! Как произошло это ни с того ни с сего, как неправдоподобно это звучит! Неужели это заговор?...

*****

      Жесткая боль отзывалась в левой ноге Эммы Малоун, когда та спешила в лабораторию, дабы как можно скорее возместить свой уход новым прогрессом в области изучения чужих. Для других это был план по уничтожению инопланетных живодеров, но для двоих колонистов это было событие по уничтожению инопланетных захватчиков, которыми являются здесь именно колонисты.       Тяжело вздыхая и крепко стиснув зубы, Эмма уже не притворялась нормально ходящим человек. Было это во-первых, оттого, что не до этого ей было, когда на спине висит арава чужих, во-вторых, в коридоре не было ни души и не перед кем было выставлять из себя полноценную. Травма, приобретенная вследствие слабости или может как раз порыва силы, навсегда запечатлелась в безвозвратном смещении коленной чашечки. В сустав словно незадачливый доктор насыпал осколки стекла, которые теперь стирали ей кость в порошок.       Но Эмма уже давно перестала обращать внимание на боль. Возможно из-за этого у нее и выработалось такое пофигистичное отношение к собственным болезням и себе вообще, хотя она и в какой-то степени доктор.       Она была уже недалеко от такой родной стальной двери лаборатории, протянувшейся в ширину как обычные три, как путь ей преградила спустившаяся с потолка железная заслонка, с грохотом приземлившаяся на пол. Женщина обернулась, готовая увидеть и только что ушедшего капитана, и шутницу Рейн, и даже черт возьми Бэттана, который хоть и умер, а все никак не мог успокоиться и не подколоть ненавистную профессоршу. То, как нагло незваная ветеринарша буквально выпихнула его из лаборатории с его главенствующего места, мертвый ученый не забудет никогда.       Но за спиной ее стоял хоть и тоже мужчина, тоже с густой бородой и темными глазами, но с отнюдь не веселым взглядом, а задиристым и нахальным. Он оперся о проем, опустив руку с рычага. - Привет, сестренка. Куда ковыляешь? – спросил Тони, сдерживаясь, чтобы не издать едкого смешка, когда он посмотрел на ее неестественно прямую ногу. - Иду на работу в отличие от тебя, бесцельно проводящего время, пиная балду. Так что открой шлюз, - нетерпеливо попросила Эмма приказным тоном, начиная раздражаться от назойливости брата. - Не так надо людей просить. Глядишь, и они озвереют на твою дерзость. Которая, между прочим, излишняя. Не надоело доказывать всем свою ложную правоту и навязывать всем свои принципы? - Не надоело, - женщина двинулась на него неторопливой, но ровной походкой, через силу выдержанной. – Вместо того, чтобы обвинять других, лучше собой займись.       Малоун с превеликим трудом сдержала чуть не высказанное «а то бесишь уже». Лишний раз злить быка красной тряпочкой ей уже поднадоело. - Вот как всегда. А я же к тебе со всей заботой… - Дверь ты мне перед носом тоже со всей заботой закрыл?! И правда, вдруг я еще в лабораторию попаду и изобрету препарат, с которым все станут видеть во мне спасителя – нехорошо. Да, именно в этом я и нуждалась. А теперь – мне пора.       Ученая, подойдя к брату, дернула за рычажок, и дверь с шипением поползла вверх, издавая иногда боязливые скрипы, пока совсем не скрылась в темной щели. - Ты еще пожалеешь, что не прислушалась ко мне, когда заявила, что в космос полететь хочешь, - зашипел Тони, приблизившись к Эмме. - То, что тебя отец больше любил, здесь ничего не значит, когда колонисты увидят твою подлую сущность и захотят избавиться подобру-поздорову. Вот увидишь, как все те, кого ты считала своими товарищами, предадут тебя. Даже твой капитан. Прибежишь к нему за помощью, а он пошлет тебя подальше. А ты еще причитать будешь, что колонисты так жестоко с тобой обошлись, хотя сама ведь плевала на всех.       Она слушала его спиной, крепко сжав руки в кулаки. Ладони от небольших ногтей уже начали болеть. Как же хотелось ударить его, ведь он не имеет права так говорить. Повернувшись лицом к мужчине, Эмма дерзко взглянула на него. Нахальная улыбка, - такая знакомая еще с самого детства, она видела ее каждый день, - с лица Тони не сходила, однако в глазах его мелькнула неуверенность. Откуда она? К чему относится? - Как раз таки я наоборот бегала у всех на побегушках, - рыкнула Эмма, не в силах уже сдерживать раздражение на брата. Он специально выводил ее, так чего она должна терпеть издевательства? Говорил так, будто понимал ее. Да ни черта! – Ты не знаешь, как я старалась понравиться родителям и другим людям, делала для них все, что было в моих силах. Ты не знаешь, когда самый близкий человек предает тебя. Ни черта ты не знаешь! - А что знать? Жалуешься, что тебя предали. А забыла уже, как я единственный раз в жизни попросил тебя о помощи? И что ты тогда сказала? А?       Ученая замялась. В памяти ничего похожего не всплывало. Что произошло тогда, когда это было? Все было пусто, будто воспоминания из прошлого она безвозвратно удалила, оставив только ощущение радости, нетерпения и боли. - «Свали. Сам себе помогай». Вот твой ответ! - Что? Не было такого. Не ври, – презрительно шикнула Эмма.       Она совсем не помнила такого. Вспомнила, как общалась с кучей друзей в университете, как родители дали ей денег и пустили в свободное плавание, как поступила на ветеринара… Дальше вспоминать было трудно, но она точно знала, что они с ним очень долгое время до их космического приключения не встречались и не разговаривали. – Мы вообще тогда не общались. - Это твоя вина, что у тебя память как у селедки. Хотя для тебя самое то – не надо обременяться чужими проблемами, не надо ничего помнить.       Она захотела выбраться из этого места как можно скорее. Тони стал бесить ее все больше. Он говорил, и говорил так, что это казалось правдой. Но она не могла или не хотела верить ему.       И удаляясь все дальше, Малоун еще слышала проблески монолога брата, но ничего не ответила. Только отойдя, она вспомнила! вспомнила тот ужасный, переломный для нее день, когда все люди вдруг сняли перед ней свои маски. Чувство вины пожирало ее, но Эмма лишь сильнее ускорялась, пытаясь сбежать от нахлынувших воспоминаний. Тони не лгал – она вправду многое забыла. Специально стерла из памяти, а он поднял тину со дна и помутнил воду.       Никогда не понимала Эмма собственного брата, с которым прожила бок о бок целых пятнадцать лет, никогда не знала, что у него на уме, даже когда он вдруг в семнадцать лет сбежал из дома. На ее удивление, родители о нем совсем не волновались.       Но их родственные отношения сестры и брата остались в прошлом. Теперь они лишь мужчина и женщина, человек и человек, которые не могут находиться рядом друг с другом, иначе желание накинуться на другого с кулаками победит рассудок. До того сильна была между ними вражда. И если бы кто-то спросил «вы родственники?», то они не задумываясь ответили бы «что за бред».       Тони был прав: старший Малоун, отец Эммы, не сильно любил ее, хотя по сравнению с Тони ее просто лелеяли. С одной стороны она благодарна этой легкой любви, но порой пробирает такая обида и злость, что дышать становится невыносимо. Тони же всегда старался заслужить любовь родителей, а в особенности - отца, подражал ему, всячески угождал. А Эмма ничего не делала, так как считала, что большего она не заслужила. За это Тони ненавидел ее больше, казалось, самой смерти и все время язвил, задирал. Даже если это были безобидные слова ребенка, Эмма обижалась на брата, постепенно выращивая в своем сердце жгучую ненависть.       И теперь, когда она уже взрослая и лет так восемь не виделась с родителями, Малоун гнетет себя за страх, из-за которого она обвиняла их во всех бедах и обижалась. Что не видела, как сложно приходится Тони, который старался привлечь внимание всеми силами. Ей-то этого не требовалось, однако ему, как будущему мужчине, папа все время говорил не ныть и быть ответственным, не просить помощи у родителей, ведь настоящий мужчина добивается всего сам. Кажется, Тони был не совсем согласен с этим правилом. Может поэтому он такой отморозок? Или дело в другом? Эмму никогда особо не интересовали дела брата, да и если она о них спрашивала, он ограничивался двумя-тремя предложениями.       «На самом деле Тони хороший человек. Просто он ненавидит меня, а я ненавижу его – вот и весь ответ. Все время ведет себя так, будто он прав, будто я как-то провинилась перед ним. Но я же извинилась за то, что привлекала родителей больше, чем он. Хотя не думаю, что в том, что о девочках они пекутся больше, чем о мальчиках, есть толика моей вины. Да разве это вообще моя вина? Я не должна была просить за нее прощения! Он просто самовлюбленный эгоист – всегда таким был. Это неприятно осознавать, но похоже, что мы никогда не поймем друг друга. Ха! Надеюсь, чужие сожрут его».

*******

      Проходящие мимо одной из дверей, ничем не отличающейся от дюжины таких же скромненьких и уютных квартир, могли слышать из-за нее неразборчивые возгласы, надрывистые рыдания, оскорбления не пойми кого и из-за чего. Мало кого волновали семейные разборки, поэтому большинство, - ибо исключительные единицы прислонялись ухом к двери, после чего в испуге уносились подальше, - бесстрастно проходило мимо, краем глаза приметив квартирку и размыслив, что кому-то очень не везет.       А не везет капитану, управляющему их колонией, начиная с недавнего инцидента. Варнер сидел на стуле за кухонным столом и с какой-то оскорбляющей хладнокровностью, по мнению Майны, слушал ее. Она же распиналась вся и всюду, резко жестикулируя и кривя свое усталое лицо то в тонах печали, то злости и раздражения, то правосудного обвинения. Ничего над этим потоком чувств Варнер не предпринимал, надеясь помочь выпустить все накопившиеся обиды в своей жене, в которых он винил себя и старательно пытался раскается, хотя это пока не удавалось. - Ты лживый обманщик! Бесчестный и самовлюбленный! Эгоистичный! – от гнева Майна не могла никак собрать логичные предложения, упиваясь лишь справедливыми оскорблениями мужа. – Подозревала ведь, но я верила тебе до конца! Надеялась, что это мои выдумки, которые навязались ко мне в этой одинокой квартире. - Я никогда не заставлял тебя сидеть здесь взаперти. И не забывай про Тома. - Ну конечно - Том! Ты предал не только меня, но и собственного сына! И даже не чувствуешь вины? Хотя бы о своем сыне подумал хоть раз – как можно быть таким безответственным. Пока я ропщу здесь не щадя себя, убираю, забочусь о Томе, стираю вручную одежду, готовлю для тебя, ты, вместо того, чтобы элементарно работать, развлекаешься за ухаживаниями. Знаешь, как это называется? Безалаберность, эгоистичность! Хоть раз бы подумал обо мне!.. - Не говори, что я совершенно о тебе не забочусь, как последняя скотина. Это будет неправдой, потому что о тебе я забочусь больше всего.       Варнер вдруг вспомнил, как Майна увидела укус на его руке, но не поинтересовалась, откуда он взялся. Похоже, что только он до сих пор пытается сохранить семейный союз. - Достаточно посмотреть на тебя и все сразу понятно. Какой же я была дурой. Какой бездумной! Я была еще девчонкой, вот у меня и полетела крыша, как только ты мне предложение сделал. Но теперь, когда о твоих хождениях известно не только мне, но и всей колонии, скажи мне: долго ты мне уже изменяешь? Может с самой свадьбы? Вечно вы, мужчины, ведете себя так по свински. Венец для вас как кандалы, от которых вам бы поскорее смыться! Нет, я не понимаю! Семейная жизнь для вас такая скучная, что надо вечно по разным кабакам шляться?! – воскликнула она, расширив еще больше свои большие карие глаза.       Русые волосы ее были взлохмачены уже давно, возможно намеренно, дабы продемонстрировать всю грешность его поступка над жалкой добродушной женой. Была бы на лице косметика, она бы уже вовсю раскрасила ею лицо, иначе как Майна все время шмыгая, размазывала слезы и сопли по лицу. Но макияжа не было уже ни неделю, ни год, и впервые Варнер подумал, что славу богу. - Не оскорбляй всю мужскую часть населения из-за меня. Мы ищем развлечений на стороне, так как не семейная жизнь нам скучит, а ее составляющие, - сказал капитан настолько многозначно, чтобы Майна это поняла, и вникла в суть им сказанного, но ее это лишь еще сильнее раззадорило. - То есть, говоришь, что это я виновата?! И твой сын тоже виноват? Только и можешь винить окружающих, хоть бы раз извинился…       Вдруг Варнер резко встал, чуть не опрокинув стул, на котором сидел, и взял все еще мечущиеся руки женщины в свои, крепко сжав их в своей теплой хватке. Изумленно и даже с испугом глядя на него, Майна замерла, не смея больше сказать ни слова. Теплые ладони мужа словно нагревались и уже жгли ей кожу. - Мне очень жаль и жаль настолько, что я готов сделать для тебя все, что скажешь, лишь бы ты простила меня. Возможно, я эгоист и жесток по отношению к вам, моей семье, но отчего-то находиться в доме мне стало несносно настолько, я что готов рвать и метать, лишь бы освободиться из этой клетки. Поэтому я и уходил то в кабинет, то в оружейную, то просто блуждал по коридорам. Не хотелось срываться на вас. Прошу, пойми меня. Может у меня кризис возраста, - он добродушно усмехнулся красивой ровной улыбкой, такой, что нельзя было назвать его обманщиком и предателем. И Майна было чуть не повелась на его лицо с честным и раскаивающимся взглядом, как попыталась вырвать свои руки. Капитан настойчиво продолжил, все удерживая ее, иначе она бы уже разнесла полдома. - Можешь оскорблять меня, винить, бить, но не обижайся на весь мир. Он ничего не сделал. Не злись также и на Эмму…       Тут Майна не выдержала и вырвала руки из хватки, отпрянув от мужа. Глаза ее загорелись неудержимым гневом, зубы заскрипели. - Ты еще смеешь защищать ее?! – из глаз хлынули слезы, которые чуть не задушили Варнера. Их соленость больно ужалила его сердце. Ему так захотелось обнять жену, утешить, пригладить взъерошенные волосы, прошептать извинения и помочь разобраться уже на свежую голову. Но Майна была уперта и недоступна. – Урод! Проваливай! Уходи отсюда! Уходи!! Иди к своей Эмме!       Некоторое время Варнер молча стоял подле нее, глядя на красное и гневное лицо жены. Водрузив ноги в башмаки, но не завязывая шнурки, он положил рацию на тумбу, которая позволяет связаться с ним лично, и остановился в дверях, с печалью смотря на нее. Майна стояла у входа в спальню, прильнув головой к косяку и плача в дерево; ее всю трясло от обиды и жестокости судьбы, так несправедливо отнесшейся к ней. - Прости меня, Майна. Из меня вышел непутевый муж, - проговорил напоследок перед тем, как выйти.       Мужчина и еще раз окинул взором квартиру и спальню, в которой на кровати спиной к нему сидел Том, уткнувшись в отчего-то мокрую книгу. Но наверняка всем существом он был далеко не на утопических островах, кишащих изобилием сочных фруктов и медовых сладостей под бескрайним лазурным небом, а в беспокойном маленьком мирке, ограниченном четырьмя железными стенами и крышей.