Чужая

Тони стоял напротив Варнера, хищно вперившись в него черными глазами, подавляя своим массивным телом и ненавистью, которая вытягивала всю решимость. Не в силах оторваться от окна, Эмма безнадежно искала способ подсобить капитану, но никак не находила. Варнер находился в замкнутом кругу, поэтому, даже если она откроет дверь камеры, он вряд ли сможет выскочить первее других солдат. К тому же чужие также представляли опасность. Кольцо из солдат сужалось. - Дерзко говоришь, находясь в таком… безвыходном положении, - заметил Тони и сделал шаг вперед. - Не вижу здесь безвыходности. Лишь зазнавшийся рядовой, разозлившийся из-за проигрыша, - кинул капитан, не сдвигаясь с места, так как все равно знал, что выбраться из круга ему не дадут. - Это не игра, Варнер!       Тони замахнулся кулаком, но Варнер успел уклониться от удара. Последовал удар ногой в живот, но и от него капитан смог отпрянуть, от чего отлетел в сторону, и его поймали солдаты, сжав плечи каменной хваткой и заломив руки за спину. Словно бесчувственные оковы прибили к стене. - Нечестно играешь, Тони, - плюнул он, развлекаясь подтруниванием над солдатом. - И это говоришь мне ты? Тот, кто вбивался в доверие к колонистам, чтобы потом кинуть их в мясорубку. Хах! Ты не учел тот факт, что мы не глупы и сможем увидеть твой блеф. Ты за все ответишь!       Он ударил капитану в лицо. Из носа хлынула кровь, раздавшись тысячью иголками в голове. Варнер предпринял еще одну попытку вырваться, но все тщетно: подчиненные крепко держали своего капитана. Тони лишь еще раз врезал ему по лицу. - Всегда был таким добреньким и справедливым, пытался всем помочь. Человек эгоистичен, он заботится лишь о своих интересах. Все остальное обман. Ты – обман! – прошипел он и впечатал кулак в живот. Капитан согнулся: воздух вдруг выбился из груди, нестерпимо стало не хватать кислорода, но он хриплым, срывающимся голосом протянул. - Других по себе-то не суди, - сказал он, отчего Тони всего перекосило. Он заскрежетал зубами, стиснув руки в кулаки. - Мы думали, что каждый здесь осознает положение друг друга, стремится выбраться из этой жопы, - протянул вдруг солдат, стоящий сбоку от капитана.       В глазах его играли огоньки, от которых у Варнера скрутило живот. Это была травля. Не только Тони желал крови предателя, все разделяли его чувства и хотели этого ничуть не меньше. - Видишь? – сказал Тони, победно ухмыльнувшись, - Не я один так думаю. Что ты хотел добиться спасением этих паразитов? Славы? Глупости! Тебя бы заклеймили ренегатом и пристрелили у ближайшей стенки. Так чего же?! - Просто… - Варнер сплюнул кровь вбок, чтобы не запачкать как себя, так и своего мучителя. – захотел хоть в кои-то веки поступить так, как хочу. Не подчиняясь правилам. Не подчиняясь людям. Прекратить играть роль «хорошего человека». Ощутить свободу. - И как? Ощутил?       Он ударил ему ногой в живот, придерживая за плечи. И немедля, врезал по лицу. - Вы – отбросы общества, которых необходимо ликвидировать. Только говорите красиво, а как до дела дойдет, так лапки поджимаете. Свобода? Причинять боль другим - это свобода? Ты как и Эмма хочешь не свободы, а контроль над другими, видеть беспомощность. Как же я вас ненавижу!       Это слово «вас» прозвучало как-то разносторонне. Он не обращался именно к Варнеру, не обращался и к Эмме – казалось, это было сказано всем. Всем, кто вмешался в его жизнь, кто попытался помочь ему, кто критиковал его недостатки, кто пытался быть хорошим и помогать другим, даже если это приносило им самим неприятности. Тони это уже бесило до чертиков. Каковы же двуличные такие люди. Сначала стремятся помочь всеми силами, отдают чуть ли не всего себя, а потом резко меняют свое отношение, посылают, обвиняют в том, что ты бесчувственный урод. - Мерзкие подлизы! Себе жопы вылизывайте!       Удары градом посыпались на тело капитана, которое теперь выполняло роль боксерской груши: лицо словно обожгло кислотой, треснутая губа залила рот кровью, кожа со скул словно слезла и теперь щипала. Легкие не успевали схватить воздух, как новые удары дезориентировали, ребра невыносимо ныли. Все тело в попытке противостоять ударам лишь истощало силы. Хватка ослабла, и, когда Тони впечатал ему окровавленными костяшками в живот, солдаты не удержали, и Варнер свалился на пол, закашлявшись и сплюнув подступившую желчь. - Какая мерзость. Ты же видишь это, Эмма? – Тони поднял взгляд на ученую за окном, отчего та вздрогнула. Глаза брата казались ей безумными. – Вот чего ты добилась. Рада?       Он схватил капитана за воротник, подтащил к самому окну и поднял его на уровень глаз ученой, чтобы сестренке было лучше видно ее ненаглядного. Слегка отстранил… и приписал головой об стекло. Варнер гаркнул, упершись руками в стену, но сила огнеметчика превосходила его, что было противно осознавать. - Ты этого хотела?! – заорал Тони, не отрывая взгляд от Эммы. - Прекрати это! – завопила она в ярости, еле сдерживаясь, чтобы не открыть дверь и не напасть на брата. Хотя что она могла ему сделать? Как остановить эту расправу? Расправу не над ней, а над человеком, которым она дорожит больше всех на свете. - Надо было прикончить вас. Но нет, благородный Алан дал вам второй шанс… и получил по заслугам. Вот что бывает, когда ждешь невозможного, - он еще раз ударил головой Варнера об окно. На стекле остался кровавый след. – Ты уничтожила мою жизнь, поэтому я раздавлю тебя. Слышишь? Уничтожу!       Ударил еще раз и еще. Эмма не могла слушать эти толчки. Как все это прекратить? Как исправить? Пытаясь помочь и людям, и ксеноморфам, она не смогла быть ни на той, ни на другой стороне. Она никто и никому не нужна. Нельзя быть в двух местах сразу, иногда приходится выбирать. Нельзя помочь всем, ведь силы не бесконечны. Невозможно требовать помощи в ответ, можно только попросить. А помогая одному, ты можешь навредить другому.       Эмма поняла это сейчас так ярко, словно ее окунули с головой в бочку с холодной водой. И так поздно. А она ведь всю жизнь пыталась угнаться за всеми, помогала, не щадя себя, лезла в чужие жизни, пытаясь найти там себя. А потом обижалась, когда другие злились на нее за то, что она подставила их, что сделала не так, как нужно. «Ох, какой же дурой я была. Из-за той аварии все кубарем покатилось в моей голове, и я раз и навсегда запретила себе лезть к другим».       Долго же она скрывала от себя это воспоминание, но оно явилось, не спрашивая разрешения. Как и все молодые люди, Эмма любила повеселиться с друзьями, посидеть в гостях за игрой и выпивкой. И в один из таких дней она, ведшая машину, полную пьяненьких друзей, сбила человека. Эмма сделала лишь глоток вина, поэтому не была пьяна, но парень с соседнего сиденья стал вмешиваться в ее вождение. Сначала подергал руль, но Эмма отбила его, пригрозив. Тогда он вырубил фары, заржал и снова схватился за руль. Были сумерки. Малоун не успела сообразить, что странная тень перед ней, растворяющаяся на сереющем асфальте, женщина лет тридцати.       Ее вызвали на допрос, где Эмма во всем призналась, рассказав все по порядку. После полиции она обзвонила всех друзей, прося их прийти на суд и помочь ей. Но они отказались. Эмма настойчиво спрашивала почему, но слышала лишь один ответ: «Извини. Сама как-нибудь разберись, хорошо?». Они не хотели помочь ей, боялись за собственную жизнь, что на них тоже упадет уголовная ответственность. Тогда Эмма позвонила родителям, попросила денег, однако мать извинилась и сказала, что у них нет лишних денег; пусть попросит брата. Эмма не поверила им, но не стала настаивать.       Она отделалась от срока, выплатив огромную денежную компенсацию. С того момента Малоун оборвала все связи с прошлыми друзьями, сменила место работы, устроившись ветеринаром. Было неплохо жить только ради себя, не заботясь о других. Однако Эмма с каждым днем ощущала, что пустеет, что в груди ее становится холоднее. Но это не так важно, ведь она все равно больше не откроет никому своего сердца.       Малоун вернулась в сознание, все это время, которое заняло не больше пяти секунд, хотя Эмме показалось, что не меньше часа. Посмотрела в полные злобы черные глаза брата. - Ты прав. Я слишком любила помогать, из-за чего вмешивалась в жизнь других. Мне казалось, что если я помогу, то и люди непременно помогут мне. Что они полюбят меня. Я невыносимо хотела этого. Но все просто использовали меня! Мне тоже было больно! - Ничего тебе не больно. Не притворяйся жертвой! Ты волчица в овечьей шкуре! Всю жизнь пеклась о себе, и продолжаешь плевать, как и на последствия. Ты неисправима, – он ударил голову Варнера об окно, - Жалкая эгоистка! – удар, - Мерзавка, которой взбрело в голову, что она знает, как правильно надо поступить! – удар, - Что же ты сейчас не знаешь, что делать, а?       Лицо Варнера было залито кровью. Глаза и рот полуоткрыты. Он посмотрел на Эмму. «Ты все равно останешься для меня самой лучшей. Мне все равно, какая ты была раньше. Мне больно, но я счастлив. До чего странно!», - говорили его глаза, такие же чистые и яркие, как при первой их встречи. Малоун почувствовала соль: она невольно прокусила губу. - Эмма, включи газ, - довольно четко произнес Варнер, несмотря на кровь во рту. Ученая оторопела, опасливо посмотрев на кнопку пуска подготовленного для опыта газа. Нет. Нет! Она не нажмет! - Я этого не сделаю, Варнер! – воскликнула женщина испуганно. Живот стягивало в узел от страха. - О не-ет, еще как сделаешь. Ты с радостью прибьешь нас как мух. Забыла, как я единственный раз в жизни попросил тебя о помощи? И что ты тогда сказала? А? – спросил ее Тони, приблизив свое лицо к стеклу, что она смогла разглядеть красную радужку, отсвечиваемую от красноты комнаты. - «Сам помогай себе». Вот твой ответ!       За спиной по-прежнему слышались звуки борьбы и выстрелов, а Эмма даже не поинтересовалась, что там сейчас происходит. Внезапная очередь проскочила совсем рядом, задев левую руку Эммы. Отскочив в сторону, она крепко сжала зубы, чтобы не завыть от боли. - Но ты не убьешь родного брата, своего любимого и солдат, - Тони улыбнулся так искренне, что Малоун показалось, что сейчас брат посмеется, признается, что пошутил, и выйдет из камеры. – Ведь ты хочешь спасти и чужих, и колонистов… Спасти людей, чтобы потом кинуть их к монстрам в пасть! Хочешь стать вероломной спасительницей! Чертова предательница! Ты предала не меня, а всех людей! Всех!!       Тони ударил кулаком в окно. Стекло нервно задрожало под натиском ужасающей силы мужчины. Тут Варнер сбил Тони с равновесия, навалившись на него боком, ударил в челюсть, но огнеметчик быстро перехватил руку капитана и с двойной яростью вмазал его лицом в стену. Варнеру было немного стыдно выглядеть перед любимой женщиной таким беспомощным. Уж лучше умереть. - Эмма! – с хрипом закричал капитан. – Включай! - Эмма! – заорал Тони, оскалившись. – Выбирай! Чужая людям, ты не станешь одной из этих тварей. Ты станешь никем! Они порвут тебя, как только всласть попользуются! Прям как ты сама.       Зуб на зуб не попадал. Эмму всю трясло, и холодный пот стекал по лицу. Шум, ужасающий шум разрывал голову. Слезы затопили лицо, не в силах остановиться. Она быстро глянула на мертвых чужих, забившихся в угол камеры. Кнопка загорелась синим.       Сапфировый дым вырвался из углов камеры, заполняя пространство с каждой секундой все больше, заволакивая все в дымку. Эмма не могла поднять взгляда на окно. Не могла видеть выражение лица Варнера, глаза Тони, с ненавистью взиравшие на нее. По стеклу глухо стучали. - Выключи! Ты пожалеешь об этом! Будешь молить Бога вернуть все обратно. Ненавижу вас! - кричал Тони, непрестанно ударяя кулаком о стекло. - Раз так помогать любишь, почему мне не поможешь? Почему именно мне?       Эдисон высвободился из хватки солдата и отполз к стене, прижавшись к ней. Он непрерывно кашлял, но на губах все равно виднелась легкая улыбка. Глаза его были полуприкрыты и направлены бесцельно в пол. Он поднял на нее взгляд красных глаз, в которых стояли слезы. Такие же голубые глаза, не замутненные болью и грустью. Это была благодарность. И уже невеселая горечь. Ведь это был конец.       Колонисты, попавшие в смертельную ловушку, сжимали горло, в которое уже проник ядовитый газ, глаза их стали красными, и они, сгорбившись, попадали на колени, зашедшись в неуемном кашле с кровью. Тони настойчиво продолжал биться в окно, но ноги его тоже стали подкашиваться. - Мне жаль. Я не хотела… такого. Поверь, не хотела, - губы профессорши дрожали, но она все извинялась перед братом, который уже стоял перед ней на коленях. Она тоже встала на колени, прислонив руку к стеклу. – Прости меня. Прости… Я потеряла доверие к людям, ослепла от обиды. Мне было так больно. Но я не хотела делать больно тебе. Я постоянно ошибаюсь. Вот бы… вернуться в детство… к маме и папе… на крышу сарая. Ты часто просил разрешения тоже подняться туда. Я бы с радостью помогла тебе на нее взобраться…       Лицо Тони исказилось. Оно все перекосилось: отвращение, ненависть, гнев, обида отразились на нем. После чего он сполз вниз, прислонившись головой к стене, но Эмма успела увидеть, как он кивнул и заплакал. Заплакал, как ребенок. Она прижала руки к лицу, рыдая уже в голос, крича, что есть сил, лишь бы сердце прекратило так больно биться.

*******

- А-а-а-а! – слышится детский крик.       Девочка кричит, согнувшись в три погибели и схватившись за ногу. К ней подбежал отец, бережно сжав плечи дочери, что-то кричал, ругался, рассматривал ногу. Из колена по голени неуемным напором хлестала алая кровь, заливая голую холодную землю. Эмма вцепилась ногтями в ногу, рыдая от невыносимой боли. - Зачем ты выскочила перед ружьем, дура?! Это опасно, черт подери! О боже, сколько крови! Тони! Твою мать!! – чертыхался мужчина, суетясь вокруг дочери и не зная, что сделать первым делом. - А-а-а! Зачем ты выстрелил? Почему? – вопила Эмма, качаясь от боли.       Рядом стоял Тони, опустив ружье, ошарашено и зло смотря то на сестру, то на отца, то на собаку. Та прибито лежала в воронке, целая, от страха не в силах сдвинуться с места. Она как-то слезливо глядела на девочку. И казалось, все понимала. Тони пришлось крепко сжать зубы, чтобы не закричать.        С тех пор Эмма начала хромать, и с каждым годом все сильнее. Вынутая пуля повредила коленную чашечку и потом всегда напоминала о некогда спасенной ей собаке. В одиннадцать лет она поняла, что делать добро бывает больно. Очень больно.

*******

      В ушах был сплошной гул. Долгое время для Эммы не было абсолютно никаких чувств, звуков и движений. Странное скрежетание раздалось в комнате, шум и неясные звуки. Вдруг рация заголосила. - Эмма. Эмма! Варнер! Вы меня слышите? Колонисты идут в гнездо. Они хотят убить Королеву, пока все ксеноморфы в колонии и не могут помешать им. Они убьют ее!        Малоун узнала голос Рейн, хотела подняться и ответить, однако ноги не подчинялись ее воле. Она тяжело дышала, не в силах никак избавиться от одышки. Было невыносимо жарко и не хватало кислорода. И воздух, который она вдыхала, обжигал все внутри, сжигал дотла.       Вдруг что-то пихнуло ее, отчего ученая повалилась на пол. В страхе оглянувшись по сторонам, Эмма увидела перед собой чужого. Он наблюдал за ней, беспокойно махая хвостом.       Сколько времени прошло с тех пор, как она тут сидит? Минута, час?       Вокруг была кровавая простынь, укрывшая лабораторию. Остатки от гнезда ксеноморфов разбредались кто-куда: некоторые вылезли через туже дыру в стене, другие «выкопали» себе проход в вентиляцию, несколько сновали по комнате, раздирая еще целых солдат, тех, по силуэту которых еще можно было узнать человека. От четверых колонистов буквально ничего не осталось – настолько же силен стал голод ксеноморфов?       Резко вскочив, Эмма вгляделась во все еще сине-фиолетовую дымку в комнате. Черные фигуры лежали на полу и словно просто спали. Однако больше никогда не проснуться. Отравивший легкие газ медленно убил подопытных, причинил им ужасные страдания. Задохнуться под водой казалось более гуманным вариантом, нежели это. Но уже поздно. Глупо сейчас думать о том, что убить их другим способом было бы лучше. Да и не могла она больше рассуждать о смерти. Ужасно тошнило.       Шатаясь, Эмма опиралась на стол и таки добралась до рации. Было еще не поздно все исправить. Последние колонисты не должны рисковать своими жизнями, чтобы уничтожить чужих. Даже бункер не смог предотвратить людскую участь. Но у людей еще будет шанс отыграться, остатки солдат успеют покинуть колонию. Солдаты непременно решили, что Королева сейчас без охраны. А ведь она сама предостерегла ее! Попросила силой оставить при себе нескольких ксеноморфов. Надо срочно остановить их.       Эмма схватила рацию, охрипшим голосом кричала убираться оттуда, но по ту сторону раздавались лишь монотонные гудки и шипение. Со злобой бросив бесполезный аппарат, она открыла двери лаборатории и побрела на выход, но не удержалась. Словно ватные ноги не держали ее, тряслись от неотступающего страха, который теперь шел за ней по пятам. Колени и руки окрасились кровью, и ученая с отвращением вытерла ладони о себя. Рычание раздалось совсем близко к уху. Чужой нависал над ней и не желал покидать, пытался спросить, а может попросить или помочь. - Нам надо вернуться в гнездо. Если мы не поспешим, то может случится непоправимое. На этот раз я точно…       Она оттолкнулась и смогла встать, но снова полетела в сторону и невольно схватилась за трахейные трубы ксеноморфа. Ей показалось, что он сейчас рыкнет и нападет на нее, но чужой терпеливо стоял на месте.       Эмма не сдержала внезапного порыва и обняла его. Существо было прохладным и таким успокаивающим, единственным, кто сейчас не мог возразить ей, не мог обвинить. Новый поток слез подкатил к глазам, и ученая сильно потерла их. Встала, одной рукой все еще придерживаясь за спину ксеноморфа, и аккуратно пошла вперед. Колено стало болеть в пять раз сильнее, но Малоун было на него плевать.       Она уже не была уверена, стоит ли ей так беззаботно опираться на врага человечества. Только что умерли самые близкие ей люди: тот, кого она любила, и тот, кто был связан с ней кровью. Они были убиты ее рукой. Враг человечества больше не представлялся ей массивным безглазым черным монстром. Врагом колонистов была Эмма. В рядах слепых сгустков тьмы она представляла себя больше, чем среди людей. Хадли остался единственным после Рейн, кому Эмма хотела и могла доверять. - Ты меня очень выручишь, если доведешь до самого лифта, - сказала Малоун чужому, на что тот что-то невнятно пропищал. – Ты единственный, Хадли, кто может помочь мне.       Они продолжали идти по направлению к лифтам, чтобы спуститься в самый низ, туда, где не вдохнуть полной грудью, где отвратительный запах навсегда впитался в стены штаба, где, несмотря на жару, царствует холод.       По потолку раздавались ритмичные толчки, сзади слышались приближающиеся пары лап. Несколько собратьев чужого заинтересованно двигались за парой ксеноморфа и человека. Они чуяли недоброе и спешили вернуться в гнездо. И в этом потоке Малоун не почувствовала себя лишней. Ее не гнали, не угрожали убить, не обвиняли в предательстве. Она не стремилась уничтожить их, и чужие чувствовали это и принимали.       Непременно, Эмме совсем не хотелось, чтобы вся колония была стерта с лица этой враждебной планеты. Но также до сих пор она не чувствовала ненависть к инопланетным существам, из-за которых все, собственно говоря, и произошло. Не будь их, было бы иначе? Нет, это ее вина. Малоун не хватало сил перебросить вину на спину кого-то другого. Она слишком привыкла во всем винить себя.       Все чуть ли не с самого начала пошло не так, как планировала она с Варнером. «Варнер, милый Варнер. Ты не должен был умирать – ты этого не заслужил. За что тебе выпало столько страданий? Почему все мы здесь непрерывно страдаем, не в силах бороться с проблемами? Кара божья ли или наша глупость?». Все покатилось в Тартарары с тех пор, как колонисты, как Тони прознал о ее плане. Только сегодня она осознала, насколько сильна была его ненависть. Тони точно не шутил, когда хотел отправить ее на верную смерть. Никогда Эмма не понимала собственного брата. До этого момента.       Как не могла заметить она его завистливый взгляд? Как старается он стать лучше ее, чтобы родители гордились им, а не хотели выпроводить из дома поскорее. Тони был хищником, он правда был отменным эгоистом и разгильдяем, но также он стал жертвой недопонимания и отторжения. А он и не знал, никто его не научил, как нужно поступать, чтобы завоевать внимание окружающих.       Эмме это удавалось, отчего Тони лишь сильнее свирепел. Он не хотел, чтобы она летела вместе с ним в космос, хотел сам разделить почести космонавта и похвалу родителей. А Эмма взяла и последовала за ним, разбив все надежды.       «Прости меня, Тони. Я была слепа к твоим чувствам, а теперь уже слишком поздно. Если бы я могла только исправить… Я видела, как он простил меня. Тони кивнул, соглашаясь и принимая мое раскаяние. Но разве может столь обиженный человек простить эпицентр своих проблем, когда только что хотел растоптать его? Разве я достойна прощения?” – думала Эмма вся в тряске.       Споткнувшись, она соскользнула с головы ксеноморфа, случайно ударив его по морде. Хадли возмущенно заурчал, но нагнулся и подтолкнул свою голову под плечо ученой. Малоун осторожно встала, шипя от боли. Хадли наблюдал за ней и странным образом сочувствовал, даже подбадривал: то и дело клацал своим хвостом по итак еле двигающимся ногам. По своему, но подбадривал.       Глаза вновь защипали. Эмма усиленно растерла появившиеся слезы. «Сколько уже можно плакать?! Хватит, Эмма. Тони не хуже чужого. Он простил меня. Иначе бы не заплакал. Простить сложно, но не невозможно. Смогут ли принять меня другие?».       В конце коридора уже показались два лифта, и Малоун на пару с Хадли ускорились. Люди отвернулись от нее, но она от своей цели не отступится. Если и чужие погибнут, Эмма просто не сможет больше жить, даже существовать, влечь за собой смерти близких, смерть невыполненного стремления. Все зашло слишком далеко. Помочь выжить и колонистам и чужим – единственное, что она сейчас может. И она сделает это. Сказанные Королеве слова не останутся просто словами. И обещание, данное Варнером и Эммой, она доведет до конца. - Ну, не подведи меня, Хадли. Я остановлю колонистов. Мы будем жить.