Ледяной свет

Годы накладывают отпечаток на всех, и Урахара Киске не был исключением. Как и любой другой шинигами, он нёс в себе бремя сожалений, разочарований и чувства вины, и по прошествии лет легче этот груз не становился. С ним можно было научиться жить, научиться воспринимать его как нечто обязательное и неотделимое, приспособиться не замечать и игнорировать его тяжесть, но… Но иногда барьеры, удерживающие эти воспоминания взаперти, падали, выпуская на свободу все те ошибки и страхи, о которых люди обычно так стремятся забыть. Стоило лишь нажать на спусковой крючок. В такие моменты Киске ненавидел себя. Ненавидел за то, что не оправдал чьих-то надежд, не спас кого-то, позволил другим умереть, а себе — выжить. Но он никогда не позволял своим терзаниям хоть как-то вмешаться в его жизнь — он изолировал их, спрятал в себе так глубоко, что никто — ну, кроме Йоруичи — не был способен увидеть их следы на неизменно безмятежном лице шинигами. Все привыкли видеть в Киске человека, который не умеет отчаиваться, у которого всегда на всё найдётся ответ. Они ставили его выше себя, совершенно забыв о том, что он, по сути, ничем от них не отличается. И о том, что ему тоже может быть больно. Он привык к этому грузу, привык к тому, что тот ежесекундно давит на его плечи, ненавязчиво напоминая о себе снова и снова. У Урахары было достаточно времени, чтобы смириться с этим и научиться подавлять в себе желание прогнуться под этой тяжестью. Один раз сдашься — и никогда не сможешь выпрямиться во весь рост. У любого существа есть свой предел. Киске больше не совершал ошибок — он не собирался приближаться к своему пределу. И кокон циничности неплохо защищал его — он больше не брал на себя ответственности за судьбы других. Однако сейчас, стоя посередине развороченной улочки, что находилась в паре кварталов от его магазинчика, Урахара как наяву услышал, как подобно потрескавшейся скорлупе опадают кирпичи той крепости, что он возвёл вокруг себя. Ему нельзя было так привязываться к этой семье. Он начал с помощи Иссину и Масаки, продолжил помогать их сыну и дочери — и незаметно даже для самого себя начал относиться к этим детям намного теплее, чем планировал изначально. Эти люди были такими самоотверженными и живыми, так старались верить друг в друга, что, как бы ему ни хотелось, он не смог сохранить своё равнодушие. Они отказывались поворачивать назад, даже наткнувшись на непреодолимое препятствие, и Киске уважал их за это. У каждого человека в памяти есть такие моменты, которые он никогда не сможет забыть, даже если захочет. И сейчас, глядя на догорающий ад, который арранкары принесли с собой в мир живых, Киске отчётливо понял, что этот момент — именно такой. Он займёт… хотя нет, он уже занял своё место. Это воспоминание теперь навсегда останется с ним. Но почему? Почему ему так тяжело? Почему так хочется малодушно развернуться и сбежать отсюда? Почему его пальцы дрожат? Почему он снова чувствует свою вину? Он много раз видел подобное. Ощущал чужое отчаяние, висящее в воздухе подобно туману, вдыхал запах крови, пепла и слёз, чувствовал остатки угасшей рейрёку. Но впервые за последние полвека он не смог остаться безучастным. Без единой эмоции на обескровленном лице Киске медленно шёл вперёд, крепко сжимая рукоять занпакто и придерживая поля своей шляпы, а его цепкий взгляд скользил по сторонам, не упуская ни одной детали… Всё ещё дымящийся, покореженный автомобиль, замершая без сознания под обломками стен светловолосая дочь Иссина. Большие каменные булыжники, покрытые копотью, трещины на окрашенном в бурый цвет асфальте. Пыль, разлетающаяся клубами во все стороны, валяющийся посреди дороги окровавленный огромный меч без рукояти. Коленопреклонённый силуэт, длинные ярко-рыжие волосы. И бездыханное, изломанное тело маленькой девушки на руках временного шинигами.

***

Реагировать на внезапно прорезавшиеся галлюцинации Ичиго не собирался. Однако этот резкий белый проблеск, непонятно откуда взявшийся в самом сердце Разделителя, чуть навсегда не лишил его зрения, вынудив шинигами упасть на колени, судорожно закрывая лицо остатками рукавов. Его глаза, на протяжении нескольких лет не видевшие ничего, кроме абсолютной темноты, безостановочно слезились, а лицо скривилось от болевых ощущений — он совсем отвык от света. — …Куросаки-сан! — доносилось до него со стороны белого пятна. Этот тембр, этот голос… Всё казалось до странного знакомым, но копаться в своей давно уже похороненной памяти Куросаки не захотел. Лучше ничего не вспоминать — проще будет. Вообще, Ичиго всегда думал, что с ума сходят постепенно. В его представлении стадия с такими сложными комбинированными глюками — и визуальными, и слуховыми — была чуть ли не последней, поэтому сейчас он вполне искренне недоумевал, не понимая, когда успел пропустить все предыдущие этапы. Он всё ещё сидел на земле, но внутри парня поднялся самый настоящий ураган, от чего ему становилось ещё больше не по себе. Ему нельзя было отдаваться во власть эмоций и выходить из анабиоза — просто нельзя. Противопоказано. Ичиго давно уже смирился со своим заключением, но не смог выдержать темноты и одиночества. Теперь его когда-то несгибаемой воли хватало лишь на абсолютно бессознательное, механическое движение вперёд, а в душе всегда был штиль. Он перестал думать. Перестал вспоминать. Перестал чувствовать. Он будто бы выключился, зная, что иначе его просто разорвёт. В те моменты, когда он был почти готов принять факт, что ему придётся неприкаянно и беспомощно бродить между мирами вечность, Куросаки отчётливо ощущал, как трещат последние нити, удерживающие его рассудок. И тогда он понял: если он сейчас не откажется от самого себя, если не сдастся и не перестанет быть Куросаки Ичиго, то он просто исчезнет. Не умрёт, нет. Он просто перестанет существовать, с головой окунувшись в собственное безумие. Его пустого такой расклад вполне устраивал — тот парень никогда не терял надежду на присвоение тела «короля», его даже эта ситуация с ловушкой в Разделителе не особо напрягала. Это устраивало его — но не Куросаки. Ичиго заперся внутри себя, полностью отрёкся от действительности. Впал в кому наяву. А теперь всего одна небольшая вспышка света так легко заставила его вынырнуть в реальный мир и снова всколыхнула угасшую было надежду. Это вызывало злость и разочарование — игры его подсознания так быстро одолели его решимость. — Придурок! Ты же не собираешься отдать концы в этой дыре, а?! — это был уже другой голос. И он был полон какой-то необъяснимой, обречённой яростью. Из горла шинигами вырвалось низкое хриплое рычание — он не хотел это слышать. Он не поднимал лицо от пола, не поправлял спадавшие вперёд отросшие волосы — Куросаки продолжал сидеть на коленях, слепо надеясь, что сейчас всё это закончится, что эти вызывающие болезненную жажду свободы голоса умолкнут. Иначе он не сможет идти дальше. — Ичиго, — на этот раз голос был женским, — Ичиго, вставай! Эти слова были пропитаны слезами и страхом — страхом за него, не за себя. Всё его тело безотчётно откликнулось на эти интонации — он чуть вскинул голову, пытаясь рассмотреть что-то сквозь пальцы в потоке этого яркого свечения, но снова чуть не ослеп. Кстати, интересно, а разве от ярких миражей могут заболеть глаза?.. Неважно. Но было что-то в этом возгласе, чему хотелось поверить. — Почему ты всё ещё на коленях, Ичиго? — прозвучал вдруг в его голове глубокий баритон, — Неужели ты считаешь, что твой путь должен закончиться здесь? — Старик Зангецу… — беззвучно прошептал парень, неожиданно чётко осознав, что в то забытье он вернуться не сможет. Его занпакто, его близкий друг больше не позволит ему такого бегства. — Подними голову, Ичиго. Ты никогда не был один. У тебя нет причин её опускать. Голос Зангецу перекрывал все остальные звуки, оставляя Куросаки на грани между его внутренним миром и внешним. Слова его меча всегда били чётко в цель, Зангецу всегда говорил именно то, в чём Ичиго нуждался, но не мог сформулировать сам. «Но зачем мне это, старик? Зачем мне подниматься? Меня там не ждёт ничего, кроме иллюзий. Я не вижу смыс…» — Вот именно, — перебил его мысли занпакто, — ты не видишь. Почему ты не хочешь открыть глаза? Раньше ты никогда не бежал от боя, и именно это давало тебе силы идти вперёд. Ичиго упрямо стиснул зубы, понимая, что Зангецу снова прав. Но страх, что этот свет и эта надежда окажутся ложными, сдавливал грудь железными тисками: он не выдержит повторного погружения в одиночество и темноту Разделителя. Он не выдержит, он свихнётся — и его белый демон начнёт отплясывать в его теле, празднуя освобождение. Куросаки почувствовал себя окончательно загнанным в угол. Казалось бы, так просто сделать вид, что ничего не произошло и пройти мимо — всё дальше в это промежуточное измерение. Ничему не верить, не надеяться ни на чью помощь — самое надёжное решение, самое правильное и вдумчивое. Но чёрт подери… Как же хотелось, чтобы всё это прекратилось… И уже даже не особо важно как именно. Когда-то Ичиго придумал себе правило: вот уже много лет каждый раз, когда он попадал в какие-то неприятности, он продирался сквозь эти препятствия с уверенностью, что это когда-нибудь — может скоро, может нет, — но закончится. Ведь всё когда-нибудь заканчивается, нужно лишь подождать. Но эта мысль больше не приносила спокойствия или облегчения — в этом месте понятие «когда-нибудь» растягивалось просто до неимоверных пределов. И чем больше сейчас Куросаки пытался себя убедить, что ему нельзя вестись на это, что всё слишком просто и незатейливо, чтобы оказаться правдой — тем меньше ему хотелось уходить от этого света. Он вымотался. Посмотрев сквозь ресницы на землю, на которой он стоял, Ичиго вдруг понял, что его глаза почти адаптировались и что теперь он даже может разглядеть все мелкие камешки, что валялись рядом со стенами. Взгляд невольно скользнул поближе к тому «окну», из которого лилось то свечение — больно, но уже почти терпимо. — Эй, Ичиго, если ты и сейчас отвернёшься и откажешься на меня смотреть, я тебя потом просто прикончу! Вернувшееся зрение как будто дало импульс — в голове Ичиго начали проносится странные видения, в которых один и тот же силуэт раз за разом разговаривал с ним таким тоном. Целый рой внезапных воспоминаний, от которых он так старательно пытался убежать. Эта маленькая фигурка, острые концы волос, едва касающиеся плечей… и очертания шикахушо? — Ру-кхи-аа? — слетело с его губ, заставив Куросаки чуть ли не обмереть от ужаса. Высокий, с присвистом произносящий каждую букву — и это его голос? — Ты идиот, Ичиго! — вдруг начал костерить его на все лады тот самый человек, что еще совсем недавно источал физически осязаемое, дикое беспокойство, — а кто ещё по-твоему это может быть? Дрожащими руками Ичиго откинул за спину свои длинные, спутавшиеся пряди волос и, уже не думая о том, правильно он поступает или нет, попытался вглядеться прямо в ту сторону, откуда с ним только что разговаривало его прошлое. Он смотрел и смотрел, вытирал слёзы, моргал и снова смотрел — до тех пор, пока не увидел очертания трёх человек «по ту сторону» белого света. Пока не увидел среди них силуэт лейтенанта тринадцатого отряда. Даже если это галлюцинация. Даже если он действительно спятил. Даже если так, ему стало абсолютно наплевать. Потому что он был действительно счастлив увидеть Кучики Рукию.

***

Ветер что есть силы трепал волосы и хаори сбежавшего из собственных казарм капитана десятого отряда, наблюдающего сейчас за Обществом Душ с высокой скалы в одном из районов восточного Руконгая. Однотонное серое небо, накрывающее подозрительно тихий Сейретей, полностью соответствовало настроению, царящему в душе этого шинигами — всепоглощающее чувство бесполезности накрыло Хитсугаю Тоширо словно огромная волна. Словно цунами. Понимать, что несколько лет подготовки прошли почти впустую, понимать, что его собственное решение лишило его шанса хоть что-то сделать, хоть как-то повлиять на разворачивающиеся события, было ужасно. Он столько лет не допускал ошибок, так долго шёл по дороге, полностью продумывая каждый свой шаг, каждый выбор — и его первый промах навлёк настолько серьёзные последствия. Даже дела отряда, накопившиеся за его долгое отсутствие, не могли заставить его забыть о том факте, что его мир и мир Куросаки отрезаны друг от друга прочной стеной, не позволяющей Обществу Душ никак помочь тем, кто остался в Генсее. Снова бессилие. Он всю ночь просидел за своим рабочим столом, бесцельно перебирая кипы документов и разрисовывая поля разными узорами — он не мог уснуть, каждую секунду ожидая увидеть в своём окне адскую бабочку с сообщением из двенадцатого. Но исследовательский центр молчал. Единственное, что соизволил сообщить Маюри его лейтенанту, было известие о том, что Ичиго не прошёл второй Сенкаймон на другой стороне. Куросаки был в беде, сомнений в этом ни у кого не возникало — а значит, мир живых лишился разом двух своих законных защитников. Кроме Урахары оборонять Генсей было некому. Тоширо методично бил ни в чём не повинный камень рядом с собой в надежде, что небольшая порция боли хоть немного отрезвит его и успокоит: запас самообладания всё истончался и истончался. Он бы отдал все свои силы, реяцу, возможности, рискнул бы жизнью, званием, чем угодно, если бы это смогло хоть как-то помочь и хоть что-то исправить. Ещё раз сразился бы с Трес Эспада. Ещё раз выполнил бы миссию по возвращению Королевской печати. Ещё раз встретился бы с мятежными Подчинителями. Если бы… Впрочем, он мог сколько угодно гадать, что произошло бы, будь он в состоянии повлиять на исход сложившегося положения. Однако история не знает сослагательного наклонения. — Тайчо! — раздался неподалёку знакомый ему уже на протяжении нескольких десятилетий возглас. Да и так «удачно» подбирать время своего появления умел только один человек во всём Обществе Душ. — Мацумото, — он даже не повернул головы, и без этого мгновенно узнав, кто вот так бесцеремонно прервал его процесс самобичевания, — И что ты здесь делаешь? — На вашем столе закончились отчёты, и я решила позвать вас попить чай, — из-за поворота показалась пушистая рыжая макушка, а затем и её обладательница с наспех повязанным на предплечье шевроном. — Ты какая-то подозрительно заботливая сегодня, — чуть прищурившись, подметил Хитсугая. Обычно такое её поведение настораживало его, но сейчас он почувствовал только лёгкое облегчение, увидев рядом с собой это капризное, своевольное и обладающее склонностью к постоянному опьянению создание. — Ну мне же нужно было как-то вас поддержать! — она доверительно улыбнулась, не посчитав нужным скрывать мотивы своего поведения. Да и смысла в этом особого не было: они работали вместе слишком долго, чтобы пытаться теперь прятать свои намерения за детскими отговорками. — Со мной всё в порядке. — Тайчо, только слепой не заметил бы, как вы изводите себя из-за этой ситуации с закрытыми Вратами, — Рангику фыркнула. Тоширо не стал спорить. — Ты на моём месте вряд ли была бы так же спокойна, — тихо произнёс он спустя несколько минут. — Это правда. Но и винить себя сверх меры я бы не стала. — По-твоему, я виню себя «сверх меры»? — Тоширо скосил взгляд на Мацумото и вопросительно приподнял бровь, всем своим видом выражая несогласие. — А разве нет? Вы просто действовали согласно приказу, тайчо. А ответственность за этот несвоевременный приказ должна лежать никак не на вашей совести. — Ты же не думаешь, что это послужит мне оправданием, если в Генсее что-то случится? Я не в ответе за жизнь Ичиго, но если пострадает кто-то в Каракуре — это будет целиком моя вина. — Вы слишком категоричны, капитан, — Рангику со вздохом качнула головой, из-под полуопущенных ресниц наблюдая за ним, — Слишком многое сбрасываете со счетов: просчёт наших учёных, слишком внезапное появление нового врага, их способности, которые раньше никто не использовал… Да вы и сами это знаете, просто почему-то отказываетесь учитывать. Хитсугая слегка усмехнулся — Мацумото незачем знать, что этим «почему-то» была его симпатия к некоторым жителям «живого» мира. Личный интерес, как выразился бы главнокомандующий. Не настолько сильный и глубокий, каким мог бы быть, но всё равно заставляющий его чувствовать эту… чёртову ответственность. — Кстати, капитан… Предупреждаю сразу, я не специально — вы это у себя на столе сами оставили, — шинигами подняла одну ладонь вверх в предупреждающем жесте, а вторую протянула ему вместе с аккуратно сложенным листом бумаги, — И если вы не хотите, чтобы кто-нибудь выбросил это вместе с остальными бумажками, советую переложить в какое-нибудь более безопасное место. Еле удержавшись от того, чтобы не скривиться при виде довольной и хитрой улыбки Рангику, Тоширо быстро забрал у неё прощальный подарок Карин Куросаки и убрал его за отворот своего косоде. — Спасибо. И да, — он хмыкнул, — если ты надеешься на какую-то компрометирующую реакцию с моей стороны — ждать придётся довольно долго. — Хэ-э-э? Да ну вас, — получив совсем не такой ответ, какой она ожидала, женщина тут же надулась, — могли бы хоть покраснеть как в старые добрые. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, Хитсугая медленно прошёл мимо своего лейтенанта, не забыв при этом с должной долей насмешки окинуть её взглядом, и направился к спуску с горы. Пара минут обычного разговора с Рангику подействовала на него намного лучше, чем многочасовые самостоятельные попытки занять себя делом. А у самой Мацумото перестали кошки на душе скрести, стоило только тому ужасному загнанному выражению лица Тоширо смениться на его обычную холодную мину. Серьёзную и безэмоциональную, но намного более привычную — как сигнал того, что капитан снова в строю. И Рангику, определённо, успокоилась бы окончательно, если бы не тот листок, который Хитсугая так бережно убрал себе за пазуху. Когда она впервые обнаружила этот ничем не примечательный кусок бумаги, единственным, что не дало ей сию же секунду смять его и выбросить в корзину для мусора, была его странная, идеально ровная форма, говорившая о повышенном внимании со стороны её командира. Сделав такие нехитрые выводы, Мацумото тут же впала в искушение, приписываемое большинству женщин на земле — любопытство вспыхнуло в её душе подобно бенгальскому огоньку. Она не могла не развернуть его. … и увиденное отдалось в её душе каким-то болезненным эхом. Чёрно-белая монохромная картинка, казалось, смогла объяснить ей очень многое, что было связано с её капитаном и так сильно её интересовало. Она прекрасно помнила маленькую черноволосую девочку, оказавшуюся младшей сестрой рыжего шинигами, с которой они повстречались на одной из миссий в Каракуре, помнила её непосредственность и сильную привязанность к брату. Всего одного взгляда тогда ей хватило, чтобы понять: у этой малышки не будет простой жизни. У человека, который в таком возрасте способен видеть проводников душ, просто не может всё сложиться так, как ему бы хотелось. И, скорее всего, повзрослевшая Карин, та Карин, чьему «перу» принадлежал этот рисунок, это понимала. Может, пока не совсем отчётливо, но… Рангику почувствовала какой-то большой ком в груди, когда опознала в стройной фигуре с тёмными волосами и в чёрном форменном одеянии шинигами ту самую девочку с футбольным мячом, а в высоком силуэте с белым «ёжиком» на голове, с шарфом и в обычной чёрной рубашке — своего капитана. Стоящие спиной к спине, настороженно смотрящие в противоположные стороны — это было так нарочито символично, что её уже через пару секунд начало душить предчувствие чего-то не самого лучшего, а последние события только подливали масла в огонь. И она поспешила скорей найти Тоширо, выслеживая его по остаточным следам реяцу — ей хотелось увидеть, как он отреагирует на этот листок бумаги. Но Хитсугая больше не был тем эмоциональным пареньком, которого ей раньше удавалось читать словно раскрытую книгу, и который прежде так легко шёл на поводу своих чувств — он слишком быстро и слишком сильно поменялся. И знал об этом. Они спускались в полном молчании — каждый погрузился в себя, полностью поглощённый мыслями и переживаниями. Поэтому они не сразу среагировали на тот тихий характерный звон, который обычно издавали вестницы: одна такая как раз парила в ожидании рядом с началом подъёма. Воистину закон подлости в действии — она принесла на своих чёрных крыльях новости, которых все уже отчаялись дождаться. Не обратив внимания на нерешительно застывшую женщину, Хитсугая тут же оказался рядом с бабочкой и приглашающе протянул ей руку, пытаясь заранее морально подготовиться к чему-нибудь максимально ошеломляющему. Предугадать, о чём ему хотела сообщить Нему Куротсучи, было невозможно. Однако у него не получилось долго сохранять безучастную маску на лице — едва только сообщение подошло к концу и бабочка слетела с его указательного пальца, с уст Тоширо сорвался лёгкий облегчённый вздох, а глаза коротко вспыхнули. Он аккуратно провёл тыльной стороной ладони по лбу, собирая выступивший на нём холодный пот, и вымученно улыбнулся, поворачиваясь к своему лейтенанту. — Капитан?.. — Всё хорошо, Мацумото. Теперь всё действительно в порядке, — Хитсугая лениво перевёл взгляд на небо, внезапно вспомнив об усталости после напряжённых суток без сна, — Ичиго вытащили из Разделителя. Издав ликующий возглас, Рангику двинулась было по направлению к капитану, надеясь на радостях заключить того в объятия, но на полпути вдруг резко остановилась. Насколько она помнила, ушёл Куросаки ещё вчера днём, а значит… — Подождите, тайчо, его вывели оттуда только сейчас? — напряженно спросила она. Тоширо помрачнел. Освобождение временного шинигами однозначно было поводом для радости, но то, что к этому освобождению прилагалось, вызывало у него лишь нервное содрогание. — Да, всё верно. Куросаки просидел там почти сутки, — он снова глубоко вздохнул, заметив проскочивший по лицу женщины ужас, — он был на грани сумасшествия, когда Кучики с Абараем достучались до него. Повисла неуютная тишина. От первоначального энтузиазма Мацумото не осталось ровным счётом ничего, и Хитсугая прекрасно понимал её реакцию: ему тоже было сложно представить, что пережил Ичиго, пробыв больше пяти лет в абсолютной темноте. Один. — Ренджи тоже там был? — тихо уточнила Рангику, зацепившись краем сознания за имя товарища. — И он, и Укитаке. Я собираюсь навестить тринадцатый — в донесении всё было слишком кратко. Если хочешь, — он оценивающе на неё посмотрел, — можешь пойти со мной. И уже через мгновение он исчез, отбросив лишние мысли и потеряв из виду своё утреннее пристанище. Тратить время даром было не в его привычках. Его лейтенант догнала его всего через минуту, а её красноречивый скептичный взгляд послужил достаточно внятным ответом на его последнее предложение. «Могли бы и не спрашивать, тайчо».

***

Как много было сокрыто в простом и коротком слове «свобода». Раньше Ичиго этого не понимал. Раньше он только думал, что понимает чувства тех людей, что провели множество лет, сидя в заточении — и неважно, было это заключение в подземной камере «Гнезда Личинок» или же крепко вяжущая по рукам и ногам паутина из одиночества, обязанностей и чувства долга. Он относился к ним с состраданием, но, как оказалось, не мог прочувствовать и трети того, что ощущали те несчастные. Ибо нет наказания более жестокого. Ибо невозможно вообразить тот ужас, что окутывает человека, стоит тому только понять, что его ленивым жестом вычеркнули из той книги, героем которой он был. И что только он исчез с этих страниц. Он навсегда запомнит то страшное чувство, когда ему казалось, будто весь мир списал его со счетов. Забыл о нём. Отверг его. Куросаки не дрогнул, когда выходил на свет через давно заброшенный, аварийный Сенкаймон, до которого его смог провести капитан двенадцатого. И чем ближе он подбегал к воротам, тем желанней для него становился воздух по ту сторону, в этот момент ничто не смогло бы заставить его остановиться и обернуться. Рукия, Ренджи, Укитаке-тайчо… Они заставили его поверить, смогли выдернуть его сознание из той тьмы, в которой он плавал. Хотя, скорее, тонул. Камнем ко дну шёл. Он всё ещё не был уверен в реальности всего происходящего, но пока он чувствовал себя в кои-то веки живым, волноваться было не о чем. Солнце, скрытое за невесомой рябью облаков, теплое дуновение лёгкого ветерка на коже, колышущиеся деревья, виднеющиеся вдалеке дома, запах свежескошенной травы, стрекотание птиц, жужжание насекомых, еле различимый шум города… Куросаки задыхался от неимоверного количества разных ощущений. Опираясь руками о колени и пытаясь выровнять дыханье, он судорожно пытался впитать в себя всю эту необъятную гамму чувств, о существовании которых и не вспоминал до этого самого момента. Сначала его улыбка была почти незаметной и до странного робкой, словно он не был уверен в том, что может улыбаться. Что ему можно улыбаться. Лицевые мышцы тянуло и покалывало, но это казалось такой мелочью, что он просто не обращал на это внимание. Ичиго сделал самый глубокий вдох в своей жизни. Он не знал, сколько длился его крик, но, пока у него снова не началась нехватка воздуха, он не заканчивался. Вернувшийся голос ещё долго гудел потом у него в голове — и это было приятно. И он бы стоял на том месте вечность, вспоминая, чувствуя, осязая, слушая… если бы не всплывшие в голове так некстати — некстати ли? — слова Укитаке: — Каракура в опасности, Куросаки-сан. Вы нужны им. «Вот дерьмо», — внезапно отозвался пустой внутри него, — «мы снова возвращаемся к должности «парень-на-побегушках», а, король?» — Заткнись, — почти беззлобно отозвался Куросаки, усилием воли заставляя себя ещё раз попытаться вникнуть в смысл напутствия капитана тринадцатого. Интуиция изо всех сил подгоняла его, но сконцентрироваться на чём-то помимо мира вокруг поначалу было очень сложно. И если бы не эта непонятно откуда взявшаяся уверенность в том, что сейчас происходит что-то очень важное, он так бы и продолжил отвлекаться на каждую новую деталь, внезапно появившуюся в его поле зрения. Куросаки зарычал и стиснул кулаки, когда услышал насмешливое цыканье и смех из своего внутреннего мира: его пустого, похоже, очень веселило, как хозяин пытается активизировать свои умственные способности. «Даже здесь он мешает!» — мысленно простонал парень, сам себя уговаривая не слушать подначивания этой белой мрази. Но злость мгновенно стихла, стоило ему задаться вопросом, ради чего он держался все эти годы, не позволяя себе провалиться во мрак. А потом он понял. Каракура была не просто каким-то городом, который понадобилось спасти: там был Урахара, там была Иноуэ и его друзья. А ещё там была его семья. Разум снова покинул его тело, оставляя лишь отточенные инстинкты и неотделимое от него стремление любой ценой всех защитить. В груди завязался плотный узел, который люди обычно называют «плохим предчувствием», но Ичиго упорно его игнорировал, как и мелькавшую где-то рядом реяцу Хиори, Йоруичи и остальных. Заворожённый осознанием своей цели, он стремительно летел туда, где над городом возвышался огромный полупрозрачный фиолетовый купол. Ему понадобилось всего два удара, чтобы доломать его: видимо, кто-то уже попытался заточить свой занпакто об этот барьер. Едва только стена пала, разлетевшись тысячами искр, как Куросаки тут же ощутил несколько новых реяцу: две сильных и незнакомых и одну почти угасшую — ту, что он всегда чувствовал рядом с собой с тех самых пор, как он стал шинигами. Карин. Ноги сами понесли его вперёд, руки на автомате нашли обмотанную бинтами рукоять за спиной — и Ичиго наконец-то понял, что вернулся. Он больше не сомневался и не видел перед собой иллюзию, он действительно вернулся домой. Его уверенность в себе и своих силах росла с каждым шагом поступи, глаза загорелись голубым светом, реяцу струилась по лезвию занпакто — разве он мог проиграть кому-то? Нет, конечно. А опоздать? Куросаки оступился и чуть не упал с крыши, когда воздух задрожал от пронзительного крика, от которого волосы немедленно становились дыбом, а на висках выступал пот. Узел с противным чавканьем затянулся туже. Ему был знаком этот крик. Выскочив на какой-то перекрёсток, который, как он помнил, находился не так далеко от магазинчика одного хитрого торговца, среди летающей пыли Ичиго сразу заметил тех двух существ, чей уровень реяцу показался ему никак не ниже лейтенанта Готей, однако увидеть что-то ещё ему не дала ослепительная вспышка от серо, которое выпустил один из этих арранкаров. Только-только восстановившиеся глаза обожгло будто огнём, и Куросаки взвыл раненым волком, останавливаясь и пытаясь проморгаться. Всё замерло, едва только перестали громыхать падающие на асфальт разрушенные части домов. Неестественная тишина заставила Ичиго через силу поднять веки, выставить свой меч перед собой и наконец осмотреться — ему нужно было оценить обстановку и найти сестру, чья реяцу и привела его на это место. Однако то, что он увидел, заставило его застыть и снова исчезнуть в пучине сомнений. «Всё-таки иллюзия», — отрешенно подумал Куросаки. Конец его меча опустился ближе к земле, руки затряслись. «Бред…» — он отступил назад. Его растерянный взгляд встретился с безразличным лиловым, перешёл на вытянутую дымящуюся ладонь второго пустого, опустился на торчащую из-под обломков светлую голову. Не хватало ещё одного человека. Выронив из рук занпакто и совершенно забыв про всё остальное, торопливыми неровными шагами Куросаки двинулся в сторону распластанной в крови, надрывно дышащей девушки, что лежала на асфальте неподалёку от того места, где была погребена под камнями Юзу — неясные, смутные догадки уже крутились где-то рядом с его сознанием, но он не смел всерьёз об этом задуматься. «Это не она». Раненая внезапно захрипела. Медленно опустившись рядом с ней на колени и чуть помешкав, Ичиго положил дрожащую ладонь на её плечо, но тут же отдёрнул — всё было покрыто кровью. Он снова тронул девушку за предплечье, и на этот раз она дернулась, что-то угрожающе просипев и выплюнув очередной сгусток красной тягучей жидкости. Её волосы на ощупь казались жёсткими, а щека — тёплой, в спине зияла огромная рана, и Ичиго видел, что её глаза были всё ещё открыты. Она умирала. Её дыхание становилось более редким и лёгким, ресницы трепетали, будто бы ей не хватало сил даже на то, чтобы моргнуть. Холод закрался в душу Куросаки, затапливая все уголки его сознания, и он наконец рискнул посмотреть ей в лицо — посмотреть в лицо той, что должна была покинуть этот мир на его руках. Тёмно-серые глубокие глаза в последний раз отразили эмоции своей обладательницы, и через мгновение всепоглощающий страх и боль сменились бездонным равнодушием. Куросаки молча смотрел в лицо своей мёртвой сестры. Он видел, как постепенно расслабляются мышцы и разглаживаются родные черты, как совершенно неуместно смотрится кровь на этом спокойном восковом лице. В голове звенела пустота. Невыносимо. Реяцу диким скачком вырвалась из его тела, стирая в мелкий порошок гальку под ногами и придавливая спины арранкаров ближе к земле. Невыносимо. Силы медленно оставляли его, губы отчего-то стали пронзительно солёными. Словно через размытую призму Куросаки увидел пытающихся улизнуть арранкаров и внезапно понял, что ещё секунда — и та ярость, что сейчас кусает и царапает изнутри его рёбра, грызёт его сердце и вытекает из глаз едкими слезами, вырвется наружу. И что он не хочет её сдерживать. Как же всё это… невыносимо. Ичиго смеялся, и этот смех идеально вторил мысленному хохоту его пустого.

***

Грань между жизнью и смертью тонка и по-своему притягательна: неизвестное всегда манит намного сильнее, чем что-то знакомое и обыденное. Люди замирают, всматриваясь в темноту и пытаясь разглядеть там очертания той, «другой» стороны, что должна поджидать их за этой чертой, и долго не могут сделать шаг назад, загипнотизированные страхом и необъяснимым предвкушением. У Карин было не так. В отличии от остальных жителей Генсея, ей было прекрасно известно, что происходит с душой, подошедшей слишком близко к этому рубежу — и она никогда не жаждала испытаться это на себе. Куросаки Карин всегда боялась смерти. Знание того, что её ждёт пробуждение в Руконгае и — хотя это не точно — потеря памяти, нисколько не спасало от размышлений о том, что человек переживает непосредственно в тот самый момент, когда его душа расстается с телом. Её не волновал пункт назначения, только сам маршрут. Что она почувствует? Вспомнит ли потом о своей прошлой жизни? Какого это — быть не способной использовать свои привычные пять чувств?.. Десятки, сотни подобных вопросов запросто могли свести с ума — и Карин решила, что постарается об этом просто не думать. Постоянная готовность её брата пожертвовать жизнью вызывала у неё непонимание и восхищение — как он мог так легко и бесстрашно балансировать на краю, зная, что может свалиться вниз в любой момент? Впрочем, почти все шинигами, которых она знала, постоянно рисковали, беспечно подвергая своё существование опасности — казалось, их вообще это не волнует. А она так не могла. И кто знает, бросилась бы Куросаки под серо, если бы у неё было тогда хотя бы пол минуты на размышления? …самое ужасное, что, скорее всего, нет. Духу бы не хватило. И, кто бы что ни говорил, теперь она точно могла утверждать, что умирать — в первую очередь больно, и только потом страшно. Наверное, именно поэтому многие души теряли свою память, переносясь в Общество Душ — такой шквал страданий действительно лучше было бы просто забыть. Её, например, эти муки довели до состояния полной невосприимчивости. Карин не сразу поняла, что пришла в себя и что её больше не окружает Каракура. Она лежала на чём-то тёплом и сыпучем, обнажённые до колена ноги обдувал сухой ветер, в рот то и дело пытался забиться мелкий порошок, в котором Куросаки узнала обычный песок. Усталое от переживаний тело не хотело двигаться, глаза видели перед собой только мягкую спасительную темноту, и Карин просто не могла заставить себя пошевелиться. Фантомные отзвуки боли всё ещё сидели в её сознании, вызывая редкие всхлипы — страх не отпускал, воспоминания казались слишком реальными. Солнце с каждой минутой всё больше и больше отогревало её, и Куросаки чувствовала, как это тепло по чуть-чуть просачивается в неё, успокаивая и даря призрачное чувство покоя. Она всё помнила. Уход Тоширо, пропавший брат, нападение на город, поиски Юзу, пустые, её безумное самопожертвование и тонны ужаса… Все эти события калейдоскопом проносились в голове, не давая ей и шанса подумать о чём-то другом. Карин подтянула колени к груди и уткнулась в них носом, изо всех сил сдерживая подступающие слёзы и чувствуя себя невероятно одинокой. Голос разума настойчиво утверждал, что выжить после подобного она не могла — а значит, теперь вход в Генсей для неё был заказан. Теперь по всем правилам она должна была находиться в Обществе Душ — надломленная, отрезанная от своей семьи, не знающая, смогла она спасти сестру, или же этот её порыв был абсолютно напрасным. Вдалеке что-то громыхнуло. Куросаки не знала, сколько времени провела, вот так безвольно валяясь на песке, но могла точно сказать, что этот звук здесь она слышала впервые. Аккуратно приподнявшись на локте, каждую секунду ожидая почувствовать раздирающую боль от полученной раны, она села на колени, уперлась ладонями в землю перед собой и, наконец, открыла глаза. Ничего не произошло — она перенеслась в этот мир целой и невредимой, оставив свои ранения там, где их и получила. Она умерла, и с этим уже ничего нельзя было поделать — сейчас нужно быть сильной, у неё ещё будет потом время на слёзы и душевные метания. Нужно найти шинигами, нужно узнать, что с Каракурой и Ичиго, нужно предупредить об охоте за Юзу. Кто это сделает кроме неё? Одной жертвы недостаточно: нужно ещё не дать этой жертве пропасть зря. Карин решительно вскинула голову и, стиснув зубы, попыталась встать на ноги. Со второй попытки у неё это получилось, и девушка выпрямилась, подняв подбородок и глядя в ярко-голубое безоблачное небо. Вокруг простиралась бескрайняя пустыня. Её познания в географии этого мира не были очень обширными, но даже их ей хватило, чтобы понять, что она находится сейчас даже не в Руконгае, а за его пределами. Видимо из-за того барьера её душе не удалось очутиться там, где положено — и её отшвырнуло в сторону от населённых районов, прямиком в огромную песочницу, что обрамляла Общество Душ. На горизонте виднелось что-то тёмное и слегка угловатое: Карин очень надеялась, что это и есть окраины какого-нибудь из районов Рукона. Правда, расстояние до этих прямоугольных пятен, которое ей предстояло преодолеть под палящим солнцем и без воды, одним своим видом сбивало её настрой. Но души не чувствуют жажды и голода, верно? «Только если у них нет духовной силы», — пронеслось у неё в голове голосом Хитсугаи. Куросаки истерически хохотнула — судьба над ней просто издевается. Руки стиснули края холщовой бежевой рубашки, что оказалась на ней вместо её земной одежды — так хотелось бы поверить, что весь этот день был лишь плодом её воспалённого воображения. Она глубоко вздохнула, набираясь выдержки: отступать было поздно, учитывая, куда её завело желание казаться сильной и не отставать от брата. А ведь ещё совсем недавно она лелеяла мысли о нормальной спокойной жизни… Грохот за спиной повторился, только на этот раз он раздался громче и будто бы ближе. Карин настороженно обернулась и ахнула от неожиданности: вдали за её спиной виднелся огромный вихрь, от которого исходили сильные колебания реяцу. «Ничего ещё не закончилось», — с горечью осознала девушка, в немом отчаянии глядя на движущийся в её сторону ураган. Как легко она совершает ошибки, встретившись с реальной опасностью — то думает, что пустые не могут создать аналогов бакудо, то нерешительно стоит посреди пустыни в другом мире, уверенная, что теперь находится в безопасности. Такая глупая. Сердце заколотилось быстрей, страх снова заполонил сознание — какова была вероятность того, что эта буря из реяцу оказалась здесь просто так, случайно?.. Куросаки снова посмотрела в сторону виднеющихся домов Общества Душ — один только вид того урагана поднимал в ней неконтролируемую панику. Успеет ли? Она глубоко вздохнула, сглотнув ком в горле, и сделала шаг вперёд. А затем второй, третий, четвёртый… Если она будет продолжать ничего не делать — точно не успеет. Она будет продолжать бороться, и если это — её испытание, то она постарается с честью его пройти. Она обязана это сделать хотя бы ради Ичиго, для которого последние несколько лет — одна сплошная проверка на прочность. Ноги шагали всё быстрее, в голове постепенно прояснялось — если позволить её истории сейчас закончится здесь, среди песчаных дюн, это будет значить, что она сломалась. Не выдержала. Не обращая никакого внимания на застывшее в зените, кажущееся белым солнце, не оборачиваясь и то и дело срываясь на бег, Карин состредоточенно шла вперёд и старалась удержать это блаженное отсутствие мыслей, позволяющее задавить нерешительность и трусливые колебания. Она не сломается.