Ледяной свет

Это было очень странное чувство. Вакуум внутри, вакуум снаружи. Тишина, спокойствие и тепло. Никакой угрозы. В теле не чувствовалось ни намёка на физическую усталость, ни один миллиметр кожи не саднил, а в голове воцарилась удивительная лёгкость. На веки падал мягкий, приглушенный свет, вокруг витал еле уловимый тонкий запах свежих трав — ничто не смогло бы порушить эту атмосферу вселенского умиротворения, заполнившего всю комнату. Неестественный, пустой покой. И никаких красок, никаких эмоций, способных хоть как-то его разбавить. Просто белый холст, так похожий на потолок в этом странном помещении. Серые глаза безразлично, ни на чём конкретно не останавливаясь, разглядывали то светлое одеяло, укрывающее её до самого подбородка, то широкий подоконник, прикрытый полупрозрачными шторами, то небо за окном, до которого, казалось, можно было достать, просто протянув руку. Не цепляло. Неподвижно лежащие поверх одеяла руки не воспринимались как свои — они казались слишком маленькими, бледными и слабыми. Но когда Карин поднесла их к своему лицу, внимательно и равнодушно всматриваясь в переплетение линий на ладонях, небольшая сеточка белесых шрамов возле большого пальца левой руки вполне внятно сказала ей, что всё правильно: эти руки принадлежат именно ей. В голове вдруг вспыхнуло изображение высокого забора, лежащая на земле доска с торчащим длинным гвоздём, стекающий по пальцам ручеёк крови и заплаканная сестра с баночкой перекиси водорода в руках. Уже тогда, несмотря на то, что они учились всего лишь в средней школе, она была слишком доброй и впечатлительной. Так, подождите. Сестра?.. Цепочка давно ушедших и забытых дней закружила перед её взором, каждое воспоминание тянуло за собой целую горсть других, и Куросаки бессильно прикрыла глаза, пытаясь справиться с этим бешеным калейдоскопом образов, беспорядочно носящихся в её сознании. Мысли становились чётче, картинки в голове — ярче. Но внутри ничего не отзывалось, словно ей действительно было всё равно — и мерзкое ощущение фальши от этого разгоралось только сильней и сильней. Она чувствовала себя выпотрошенной куклой, от которой осталась одна оболочка — безучастной и молчаливой. Пустота давила изнутри, и Карин очень хотелось её чем-нибудь заткнуть и снова почувствовать себя живым человеком, а не обезличенной тенью. Это было желание на уровне инстинкта, несформулированное и неосознанное, но, похоже, только оно сейчас поддерживало её во вменяемом состоянии. Приподнявшись и облокотившись на спинку кровати, не отдавая себе отчёта, зачем она это делает, Куросаки плохо слушающейся рукой нашарила рычаг, отпиравший окно, и повернула его. Один лёгкий толчок — и в комнату потоком хлынули воздух, отзвуки чьей-то реяцу, шум и яркие солнечные лучи, что раньше с трудом пробивались сквозь занавески. И всё ожило: отражаясь от стёкол, по стенам побежали солнечные зайчики, шторы, приподнятые ветерком, так и норовили проехаться Карин по лицу, а глухая, мёртвая тишина растворилась в воодушевлённом гуле, доносившемся с улицы. Однако этого всё ещё было недостаточно. Обе её руки перекочевали на подоконник, а сама Куросаки, подставив лицо под тёплый свет и подогнув колени, принялась вслушиваться в тот рой голосов, что обрывками долетал до её окна. Это тепло пронизывало её, впитывалось в мышцы и доходило до самых костей — но не затрагивало душу, потерпев поражение в попытках растопить сдерживающую её апатию. Не-до-ста-точ-но. Карин медленно выдохнула и отвернулась, снова забираясь под одеяло и сгребая его в охапку. Оставив локоть на подоконнике и положив на него голову, она невесело приподняла уголок губ в кривой усмешке: интересно, когда на неё всё-таки накатит? Когда к ней вернётся вся та жизнь, которую она сумела вспомнить только как череду странных, почти не связанных друг с другом иллюстраций? Голоса за окном стали громче, становясь похожими на крики, но вспыхнувший было интерес угас почти сразу же, быстро превратившись в подобие разочарования. Она даже не дёрнулась. Пальцы принялись выстукивать какие-то ритмы, уже в мыслях обраставшие звуками гитары, скрипки, ударных и всяких других инструментов, губы беззвучно зашевелились, механически повторяя слова когда-то заученных песен. Очередной мелодичный перебор, финальный удар по оконной раме и… Натиск духовной силы внезапно вырос в несколько раз, а пространство наполнилось металлическим лязгом — звуком скрещиваемых катан. …сведённые судорогой пальцы с силой впились в дерево подоконника, оставляя за собой неглубокие борозды. Сердце Карин пропустило удар, дыхание сбилось, а глаза распахнулись от ужаса, внезапно пропитавшего всю ту пустоту, что зияла у неё внутри. И наплевать ей было, что вся шумиха за окном закончилась буквально через полминуты после того, как началась: вместо светлой комнаты и тонких веток деревьев, стучавшихся в стекло, она видела серую улицу Каракуры, меч в руке женщины с фиолетовыми волосами, летящее в Юзу серо и разлетающийся разноцветными брызгами барьер. Вдох — выдох. Свет, льющийся в окно, уже не казался мягким и приятным — теперь он отливал беспощадной белизной и грозился сжечь её дотла. Вместо ясного голубого неба с клочками облаков и развевающейся кисеи штор она видела раскалённое солнце над пустыней, сменяющееся блеском молний и колоссальным давлением реяцу, ледяной блеск в глазах Тоширо и пелену тёмных цветов сакуры. Вдох… выдох. Воспоминания, ещё минуту назад не вызывавшие у неё ровным счётом ничего, теперь начали обрастать смыслом и настоящими эмоциями, перестали быть неважными и тусклыми. Они больше не походили на книгу с картинками, которую берут в руки только от скуки — теперь Карин ощущала связь с каждым из них. Понимание того, кто она, с силой ударило по плечам, и собственное имя вдруг перестало быть бессвязным набором звуков. Окно было закрыто, а шторы задёрнуты обратно. На глаза снова навернули слёзы, руки словно в трансе перебирали кромку одеяла — и тяжесть пережитого вдруг ощутилась как никогда более отчётливо. Разбивать собственные иллюзии всегда больно. Когда Карин слышала о бесконечных тренировках и приключениях брата, ей всегда казалось, что жизнь шинигами однозначно стоит всех тех тягот, которые он перенёс. Воображение рисовало ей геройские поступки и отчаянные битвы, страшные раны, боль, горечь, но… Оно не смогло показать, что это такое на самом деле. Рассказы Ичи-ни внезапно предстали совершенно в другом свете в тот момент, когда она вспомнила боль от серо, боль от ударов об стены, тошноту от долгого бега и желание закричать во всё горло от одного лишь давления чужой реяцу. Ичи-ни… Он боролся, дрался каждый день — с собой, с пустыми, со своим монстром внутри. Он не останавливался, он преодолевал препятствие за препятствием, не давая себе ни минуты на передышку. Разве она готова к подобному? Что она о себе возомнила? Сколько должно быть в человеке силы, чтобы выдерживать такое годами и не сдаваться? В тот день, в который она умерла… Тогда она немного приблизилась к пониманию и смогла одним глазком взглянуть на настоящий мир богов смерти. Как они вообще не сходят с ума? Как всё это переживает её брат? Карин протёрла глаза кулаками и мысленно приказала себе прекратить разводить сырость. Вот он, её калибр — слава Ками, она способна хотя бы удержаться от лишних бессмысленных слёз. Это даже смешно. Эти люди находят в себе смелость веками двигаться вперёд к призрачной, почти не существующей цели, не обращая внимания на собственные пределы. Они находят в себе силы стереть границы своих возможностей, наплевав на последствия и цену. Они всегда платят по счетам и никогда не заикаются о том, что жертвы с их стороны были неоправданны. Они заключают договор со своей силой и исправно выполняют все его пункты, заранее готовясь отправить на алтарь всё, что имеют. А что может она? Куросаки никогда не подвергала сомнению, что после своей смерти обязательно пойдёт по стопам Ичиго и станет членом Готей-13. Но осмелится ли теперь? Выдержит ли? Хватит ли ей храбрости отречься от своих детских фантазий и шагнуть в эту реальность? Шагнуть, только чтобы добавить в неё крови. Тогда она шла, рассчитывая на поддержку. Она шла, зная, что её защитят — стоит только перейти рубеж. А как идти, видя перед собой только врагов и гибель? Идти в неизвестность, не ожидая помощи и веря только в себя? Идти, не оборачиваясь и не прячась за спинами товарищей? Она уже успела несколько раз сдаться, пока бежала сюда, в Общество Душ. Потом брала себя в руки и заставляла ноги шагать дальше, но будь она шинигами — всё эти остановки, нерешительность и «не могу» могли бы стоить жизни не только ей. Хочет ли она такой ответственности? Сможет ли каждый божий день, подобно Ичи, сама себя вытягивать за волосы из одного болота и тут же без промедления спешить к следующему? Да она сломается к чертям уже через пару месяцев. Быть шинигами — это не значит весело раскидывать пустых направо и налево и чувствовать себя всемогущим героем. Быть шинигами — значит добровольно поселиться на пороховой бочке. Это значит забыть своё «Я» и смотреть вперёд. Учиться приносить жертвы. Учиться проливать собственную кровь. Учиться оставлять на дороге прошлого себя и с каждым шагом превращаться в нового. Этот мир совсем иной. В нём другие законы и правила. Здесь спасённая жизнь считается обычным делом, а умение станцевать по краю пропасти — всего лишь показателем того, что ты не трус. Она не заметила, когда её взгляд стал отчаявшимся, а руки сжались в кулаки. Теперь она понимала, от чего её хотели оградить отец с братом — но, по закону жанра, она поняла это слишком поздно. И чего ей ждать дальше? Всё преобразилось и стало выглядеть совсем по-другому в её глазах. Смерть, которая раньше казалась такой далёкой и эфемерной, на самом деле шагала с ней бок о бок, всегда держа косу наготове, а те люди, которых она считала чем-то неотъемлемым от своей жизни, оказались вдруг на удивление хрупкими. Куросаки глубоко вздохнула и подавила настойчивую идею снова свернуться клубком под одеялом. Принимать эту новую открывшуюся ей вселенную она не хотела — жить в иллюзии было бы намного проще. Жить там, где самыми серьёзными проблемами были переводные экзамены и старшекурсники, где каждый день клеился из перепалок с отцом, игр с друзьями и бытовых дел. Сейчас ей с трудом верилось в то, что когда-то она хотела сбежать от всего этого. Дура, рвалась в бой, не понимая, на что хочет подписаться. Думала, что уже хорошо подготовлена и на самом деле чего-то стоит. Нужно было успокоиться. Успокоиться, отвлечься и подумать обо всём ещё раз. Узнать что-нибудь о своей семье и расспросить про то, что в итоге случилось в Генсее. И… Наверное, извиниться перед Хитсугаей. Приподняв голову, Карин ещё раз медленно осмотрела комнату и вздрогнула, наткнувшись на пристальный взгляд тёмных синих глаз, всё это время взирающих на неё из угла. Оказывается… здесь был кто-то ещё. На стуле, стоящем недалеко от двери, сидела женщина. Её густые чёрные волосы причудливым образом были сплетены спереди в толстую косу так, что она прикрывала часть ключиц и вырез чёрной формы шикахушо, руки — аккуратно сложены на коленях, а спина наводила на мысли о проглоченном металлическом штыре. Во всём её образе сквозило непоколебимое спокойствие и уверенность, а белое хаори, свободно висящее на плечах, подобно визитной карточке рассеивало все сомнения касательно её личности. Её аура одновременно и давила, и окрыляла — буквально через несколько секунд этого неожиданного визуального контакта Куросаки почувствовала, как у неё потеют ладони и по шее нестройными рядами бегут мурашки. Карин поёжилась. Один взгляд этой шинигами заставлял её чувствовать себя несмышлёным ребёнком, который зачем-то нырнул в море, не научившись плавать даже в домашней ванне — в нём светился опыт и память долгих тысячелетий, невообразимых для того, кто дышит отравленным воздухом этого мира всего лишь семнадцать с хвостиком лет. — Унохана… сан? — нерешительно спросила она, лихорадочно сравнивая сидящую перед ней женщину с нарисованным ею портретом. — А ты — Куросаки Карин, — утвердительно зазвенел приятный голос, оставив вопрос Карин без прямого ответа. Впрочем, ей он и не был нужен. Лицо девушки невольно загорелось узнаванием, а глаза смотрели с нескрываемым интересом — на один момент Куросаки забыла обо всех своих метаниях и дилеммах, просто по-детски радуясь встрече с той, кем восхищалась, слушая истории старшего брата. Но первая вспышка любопытства была омрачена осознанием, что наблюдающая за ней Рецу видела всю её пантомиму. Целиком. Взгляд Карин тут же стал подозрительным и растерянным. Если бы она только знала… Они молчали. Смотрели друг на друга и молчали. Впрочем, капитан её не торопила. Не просто же так она столько времени провела молча, наблюдая за этой девочкой — смотреть на то, как та собирает себя заново и пытается справиться с обрушившимися на неё испытаниями и откровениями, было занятно. Её главное отличие от брата было таким очевидным и нелепым, что это казалось дурной шуткой судьбы — перенять всё, и идеалистические взгляды, и черты характера, но при этом видеть мир именно таким, какой он есть… Жестоко. — Спасибо, что позаботились обо мне, — выражение признательности сорвалось с губ словно само собой, и Карин неловко склонила голову, разрывая зрительный контакт. — Рада, что смогла помочь, — снова зазвучал на удивление нежный голос капитана, — пожалуй, принеси тебя капитан Хитсугая немного позже, последствия были бы намного серьёзней. «Принеси тебя капитан Хитсугая…» Похоже, она снова перед ним в долгу. — Не думаю, что простая усталость может довести до такого критического состояния, — слабо улыбнулась девушка, выпрямляясь. — Сильное физическое и моральное истощение плюс полностью растраченная реяцу — это уже не простая усталость. — Растраченная реяцу? — Ты можешь противостоять чужой духовной силе, только выпуская при этом свою, — пояснила Унохана. Что ж, это многое объясняло. И снова наступило минутное молчание. — Унохана-сан, — снова начала Карин уже более твёрдым голосом, собирая в кулак всю свою решимость: она должна услышать ответы на свои вопросы. — Пожалуйста, скажите мне, что случилось с Ичи-ни? Он всё ещё?.. — Куросаки-сан вернулся в Каракуру, — поспешила разуверить её женщина, — а барьер в Разделителе практически нейтрализован. Ичи-ни вернулся домой. Несмотря ни на что, он снова смог вернуться живым. — И за всё это время, — неспешно продолжала капитан, не дожидаясь следующего вопроса, — жертвой этого инцидента стал только один человек. Это вы, Куросаки-сан. Карин нервно сцепила руки в замок. Мысль о том, что её пришибла арранкарская атака, почему-то уже не вызывала паники, да и вообще, всё это казалось каким-то… слишком далёким. К тому же, с другой стороны, раз погибла только она, значит, Юзу смогла пережить этот налёт. Вздох облегчения прорвался сквозь мягкую улыбку — Ками-сама, её безрассудство не прошло напрасно. — Я рада, — совершенно искренне ответила Карин. — Радоваться есть чему, — согласилась Рецу, едва заметно улыбнувшись уголками рта, — судя по всему, всё могло сложиться куда печальнее, если бы кое-кто не спутал своим появлением карты сопернику. Куросаки косо усмехнулась. «Кое-кто», да? Слишком очевидный намёк, Унохана-тайчо. — Вы хотите услышать мою версию событий, так? — Если сможешь рассказать — да, — не стала отпираться женщина, поправляя сползший край хаори. Куросаки замешкалась. Вспоминать все детали минувшего дня, расставляя всё по полочкам, и тем самым только сильнее уходить в размышления о своей дальнейшей судьбе… «Если сможешь». Капитан, кажется, вполне предвидела такую реакцию — её отказ был ожидаем. Кто захочет снова встречаться со своими кошмарами, только-только наконец очнувшись от них? — Хорошо, — на удивление спокойно произнесла она, не давая себе времени передумать. Лучше сейчас, чем когда-нибудь в абстрактном будущем — раз уж ей по-любому придётся к этому возвращаться, пусть лучше это произойдёт сейчас. Первую минуту она говорила медленно, постоянно запинаясь и пытаясь припомнить все подробности. Однако чем больше времени проходило, тем глубже уходила Карин в свои воспоминания — и слова вдруг полились свободно и бегло, складываясь в чёткие образы, уводящие саму Куросаки всё дальше и дальше от лазарета и самой Уноханы. Капитан спрашивала что-то ещё, но Карин отвечала односложно, затянутая в вихрь собственных сожалений. С каждой секундой фигура медика бледнела и выцветала, вытесняемая клубком неразрешимых противоречий, снова завладевающих её сознанием. — Ближайшие пару дней вас никто беспокоить не будет, — словно сквозь вату услышала она обещание Рецу и, проморгавшись, обнаружила женщину уже стоящей в дверях. Карин всё так же потерянно смотрела на неё, не до конца понимая, что ей говорят. И тем неожиданней для неё было словно со стороны услышать собственный резкий голос в последний момент: — Скажите, Унохана-сан… Я смогу быть шинигами? Глубокие сапфировые глаза ещё раз прошлись по маленькой, затянутой в больничную рубашку фигуре, скользнули по подрагивающим, обнимающим плечи рукам, подметили и лихорадочный румянец на щеках, и застекленевший матовый взгляд. Капитан тихо вздохнула. — Думаю, вы задаёте этот вопрос не тому человеку, Куросаки-сан. Дверь захлопнулась, оставляя девушку один на один с собственным разумом. Двух дней должно было хватить. «Единственный, кто может на него ответить, это вы сами», — с сожалением добавила про себя шинигами, покидая казармы своего отряда.

***

На стол с громким стуком опустился пустой стакан. И без того тусклый свет предательски мигнул, и воздух в небольшом помещении, казалось, потяжелел ещё в несколько раз. В гостиной шумел включенный уже вторые сутки телевизор. Оконные ставни противно скрипели от каждого более-менее серьёзного порыва ветра, а количество стеклянных бутылок под столом увеличивалось в геометрической прогрессии. От привычной атмосферы радости и взаимопонимания в доме семьи Куросаки не осталось и следа. Оторвав глаза от столешницы, Куросаки Иссин качнулся на кухонном стуле, пьяно икнул и неловко столкнул на пол отставленную полминуты назад стеклянную посудину. Провожая гранёный стакан замутнённым и безразличным взглядом, он не сразу сообразил, что тот замер всего в нескольких сантиметрах от пола, подцепленный чьей-то тростью, и что галлюцинации здесь совершенно ни при чём. — Для медика со стажем ты пьёшь слишком много, — раздалось из приоткрытого окна. Мужчина медленно выпрямился и устало посмотрел на подоконник, и без того прекрасно понимая, кого он там увидит. — Мне можно, — фальшиво ухмыльнувшись, ответил он. — Прогуляемся? — тронув кончиками пальцев поля своей шляпы, предложил гость и, увидев отрицательный кивок бывшего Шибы, недовольно зацокал. — Ну, тогда придётся заваривать прямо здесь. Ловко спрыгнув с подоконника и вернув спасённый стакан на стол, Урахара лёгким шагом направился к кухонному буфету своего друга и по-хозяйски принялся перебирать стоящие там чайники для заварки. — Так-так-так… А у вас ничего сервиз, кстати, — послышался его беспечный бубнёж, — вот этот, с цветочками, так вообще прелесть. — Этот… — обернувшись, Иссин издал негромкий смешок и ломаным движением взъерошил волосы на затылке, — этот полтора года назад притащила Карин. Киске на секунду замер, перестав крутить маленький чайничек в руках, а затем аккуратно поставил его обратно на полку. — И вот этот тоже неплох, — удовлетворительно отозвался он о соседнем заварочнике, будто и не было той неловкой, холодной паузы. Забурлила греющаяся вода, зашуршал пакет с чаем. Куросаки молча наблюдал за суетящимся шинигами и пытался понять, как относится к его появлению и хочет ли принимать эту своеобразную поддержку. Но прийти к какому-то однозначному ответу не успел: перед ним со звоном материализовалась дымящаяся чашка, а Урахара, подхватив вторую такую же, снова занял место у распахнутого окна и, нимало не стесняясь, шумно отхлебнул получившийся напиток. От чая шёл яркий запах имбиря и лимонов, а судя по его странноватому оттенку и мечтательной физиономии Киске, можно было предположить, что он туда плюхнул ещё и львиную долю мёда. Тёплый, солнечный и сладкий напиток… Пожалуй, сложно было бы подобрать что-то, ещё более несоответствующее его состоянию. Придурок Урахара. Однако стоило Куросаки, пренебрежительно хмыкнув, потянуться за последней оставшейся бутылкой саке, как она разбилась прямо у него в руках, обдав его пахнувшими спиртом брызгами и тучей прозрачных осколков. Торговец снова невозмутимо приложился к чашке. — Тебе не кажется, что ты лезешь не в своё дело? — надтреснутым, но спокойным голосом поинтересовался у него Иссин. — Мне?.. — Киске демонстративно задумался, — Да нет, не кажется. — Очень зря. Это было странной и очень навязчивой идеей, от которой захмелевший измучанный мозг Куросаки просто не смог отказаться: ещё мгновение назад стоящая на столе чашка со скоростью пущенной стрелы полетела прямо в Урахару и с оглушительным треском разбилась о выставленный вперёд набалдашник трости. Ни один обломок не долетел до адресата — этот бросок не был неожиданностью. Однако кое-что Киске всё-таки заинтересовало: — А почему на кухне? — подразумевая, что до гостиной Куросаки мог дотащить его в два счёта, да и устраивать тёмную там тоже было бы проще. Иссин замер на месте, восстанавливая равновесие и сбитое дыхание. Потом провёл рукой по лицу, достал новую кружку, налил туда этого идиотского имбирного чая, сделал большой глоток… и словно само собой разумеющееся, тихо произнёс: — Там же Масаки. Урахара молча кивнул. В отличие от Киске, сам Куросаки, бросив бесплодные поиски и послушав своё внутреннее чутьё, явился на поле боя в тот самый момент, когда здоровенное яркое серо прошило спину одной из его дочерей. Наверное, это заставило его в буквальном смысле окаменеть, потому что остальное — появление старшего сына, его неконтролируемое безумие и попытки особо жестоко разделаться с пустыми — в голове отпечаталось словно старая кинолента, отснятая с той крыши дома, на которой он тогда стоял. Что было дальше, Иссин помнил очень плохо: вроде бы он просто развернулся… и, шатаясь, пошёл куда-то прочь. Подальше от мёртвой Карин, так похожей на свою мать в то мгновение, подальше от чудом спасшейся Юзу, и подальше от то воющего, то смеющегося Ичиго. Разве мог он смотреть ей в глаза после всего этого? — А Ичиго… — Не возвращался, — резко пресёк Иссин дальнейшие расспросы. Никто не знал, где сейчас пропадает временный шинигами. Его искали почти все: от Иноуэ до Хачи, но за прошедшие сутки с хвостиком никто так и не смог похвастаться успехом. Рыжий Куросаки словно провалился сквозь землю, как бы недвусмысленно намекая, что его нужно оставить в покое. Киске, правда, был уверен, что как только последние проблемы с Сенкаймоном и связью будут решены, он обязательно увидит его в своём магазинчике — Ичиго потребует ответа. Сначала у него, а затем и у всего Сейретея. И, что самое главное, будет абсолютно прав. — Ты ведь не просто чая попить зашёл, — зазвучал вдруг непривычно глухой голос Куросаки. Он стоял, облокотившись о плиту, и не отводил немигающего, странного для пьяного человека взгляда от шинигами. Впрочем, Киске заранее пообещал себе не удивляться возможным странностям в поведении друга — ему действительно было можно. — Ты так думаешь? — нарочитая театральность уже давно не могла никого обмануть, но удержаться Урахара не смог. — Зачем ты пришёл? Зачем ты на самом деле пришёл? — Ты меня раскусил, — негромко фыркнул Киске, салютуя чашкой. — Что ж, если честно… Ну, во-первых, мне стало жаль твою печень. И людей, которые будут слушать твои пьяные песнопения. Но больше, конечно же, печень. Иссину нестерпимо захотелось вмазать ему по лицу. — А во-вторых… Хотел сообщить, что твоя дочь ушла от погони и добралась до Сейретея. — Ты… Опять послышался грохот бьющейся посуды, и буквально через миг Урахара был схвачен за грудки и с нечеловеческой силой вмят в стену. — Какого хрена ты всё это время молчал, а?! — зарычал Куросаки, замахиваясь, чтобы таки врезать этому чёртову манипулятору, но слетевшее с рук торговца простенькое бакудо успело несильно отбросить его в противоположную сторону. — Советую успокоиться, — сузил глаза Урахара, — и подумать о тех, кто ещё находится с тобой под одной крышей. Застывший как изваяние Иссин неожиданно покорно опустил руки вниз, про себя надеясь лишь, что Юзу не обратила никакого внимания на грохот на первом этаже. Меньше всего он сейчас хотел беспокоить её. Беспокоить того, кому и так приходится тяжелее всех… Мир сошёл с ума. Иначе непонятно, как он дошёл до того, что Урахара Киске — чёрт подери, Урахара Киске! — вынужден напоминать ему о таких вещах. — Я восстановил один из каналов связи с лабораторией Куротсучи, — снова заговорил Киске, — Не всё сразу, конечно, но обмениваться короткими сообщениями мы можем. Карин-сан сейчас в чертвёртом, так что в том мире ей больше ничего не угрожает. И она не потеряла память. Ты сможешь потом её увидеть. — Извини, — Куросаки тихо сел на пол рядом с осколками и прикрыл ладонью глаза. Урахара же еле сумел удержать себя в руках, чтобы, поддавшись эмоциям, случайно не разнести что-нибудь, и тяжело вздохнул, чувствуя, как запас его собственной прочности медленно, но верно подходит к концу. Однако если не сделает он — не сделает никто. — Кто-то всё же должен сказать тебе, чтобы ты жил дальше, да? — риторический вопрос повис в воздухе незамеченным. Он присел рядом с молчащим мужчиной на холодный пол и впихнул в его сомкнутые ладони тёплую чашку. Третью за этот вечер. — Кто-то должен это сказать, а ты должен это услышать. Твоя дочь не исчезла. Она будет жить, просто в другом мире. И она не останется там одна. А вот Юзу-сан… Хоть и осталась здесь благодаря сестре, сейчас она наверняка находится на грани, лишившись, к тому же, поддержки всей своей семьи. Не говори, что это не так — я не вижу рядом с ней ни тебя, ни Ичиго. И не стоит забывать, что всё это время именно она была главной целью врагов — ей нужна защита. Если не хочешь жить ради себя, живи хотя бы ради неё. Давно ему не приходилось произносить такие колющие язык, отвратительные, взывающие к голосу рассудка речи. Банальные, шаблонные — но почему-то из раза в раз заставляющие людей встать на ноги и задуматься, так ли всё потеряно, как им кажется. Даже зная, что искренность этих слов потерялась уже много веков назад, а смысл был почти стёрт беспощадными столетиями, они слышат эти слова и идут на поиски новой цели. Нового смысла, который позволит им жить. Резко поднявшись, Урахара подхватил свою трость и уже через секунду стоял в оконном проёме, всматриваясь в ночное небо и плотно сжимая губы. Однако перед тем, как шагнуть вперёд и скрыться в темноте, он тихо бросил через плечо: — И, думаю, твоя жена сказала бы тебе то же самое. Куросаки ещё долго сидел, привалившись спиной к ножке стола, перебирая осколки кружек и устало прикрыв глаза. Прошло слишком мало времени. Оправиться от потери за полтора дня — невозможно, даже если знаешь, что кому-то очень нужен. Хотя попробовать, наверное, стоит. Лёгкая, вымученная улыбка тронула губы мужчины, и он залпом допил оставшийся в кружке холодный чай. — Пожалуй, ты прав.

***

После внепланового нападения на Руконгай прошли сутки — как раз тот самый промежуток времени, за который новость об этом событии успела облететь весь Сейретей. Сейчас уже сложно было найти шинигами, который бы не знал, что не далее, как вчера во второй половине дня невероятно крутой капитан шестого смог отбить невероятно мощную атаку пустых на южные крайние районы. Каждый «очевидец» считал своим долгом дополнить официальную версию какими-нибудь интересными, несправедливо опущенными подробностями, так что в итоге гуляющие по казармам интерпретации начали соответствовать действительно произошедшему не более чем на… пять процентов? Десять?.. Суть нападения осталась, зато всё остальное было переделано так, что многие писатели-фантасты, живущие в мире живых, искусали бы от зависти локти, хоть раз увидев такой полёт фантазии. И только капитанский состав, включая некоторых лейтенантов, знал, как обстояли дела на самом деле. Сентаро Коцубаки и Кионе Котецу лейтенантами не были, поэтому посвящать их в эти тайные знания в ближайшее время никто не собирался. Хотя, казалось бы, велика разница между фукутайчо и третьим офицером? Конечно, нет! И от того становилось ещё обиднее, что любимый капитан и Рукия-сан отмалчивались, стоило им начать расспрашивать об этой битве на границе. Впервые за долгое время третьи офицеры тринадцатого отряда проявили такое единодушие: решение подслушать какой-нибудь важный разговор Укитаке-тайчо пришло моментально и тут же было признано гениальным. Долго ждать не пришлось. Утреннее собрание капитанов, на котором основным предметом обсуждения стали доклады капитанов Куротсучи, Кучики и Уноханы, явно дало Джууширо богатую пищу для размышлений, а это в свою очередь могло означать лишь одно: их возможность наконец-то разведать ситуацию вот-вот готовится появиться на пороге Угендо в розовом хаори с припрятанной в широком рукаве бутылью. Сентаро Коцубаки и Кионе Котецу были воистину изобретательными подчинёнными. Но иногда та лёгкость, с которой они увлекались очередной идеей, играла с ними дурную шутку — и в этот раз им ужасно не повезло забыть о том, что теперь у их отряда есть ответственный и серьёзный лейтенант, который, будучи как-никак выходцем из клана Кучики, к подобному пренебрежению субординацией и конфиденциальностью относился весьма и весьма негативно. Это совсем не значило, что Рукия была плохого мнения о своих боевых товарищах, не так давно бывших её семпаями. Рукия, наоборот, очень ценила их работу и вклад, была им очень благодарна за тот тёплый приём, который они когда-то оказали ей при вступлении в отряд, и, безусловно, уважала их как людей. Однако это совсем не помешало ей спустя несколько минут после начала дружеской беседы капитанов резко распахнуть сёдзи и, гневно сверкнув глазами при виде притаившихся лазутчиков, с совершенно убийственным видом запустить в них чуть ли не весь арсенал высокоуровневого хадо, который был в её распоряжении. На своё место Кучики возвращалась со страдальческим вздохом и только после установки звуконепроницаемого барьера вокруг комнаты. На всякий случай. — Как-то ты с ними жестоко, Рукия-чан, — лениво усмехнулся капитан восьмого, невольно вспомнив своего, ещё более строгого, лейтенанта. — А, ну, это… — смутилась Рукия, — приватный же разговор, Кёраку-тайчо… Саму Кучики никто выгонять не собирался. Не раз уже оправдав оказанное ей доверие, она как никто другой заслуживала участия — хотя бы молчаливого — в этой беседе. Она заслуживала знать, что происходит, особенно когда это касалось близких ей людей. — И то верно, — соломенная шляпа качнулась будто в знак согласия. — Итак, — капитан Укитаке аккуратно подхватил свою пиалу с чаем и деловито прокашлялся, — у меня к вам обоим всего один вопрос: что вы вообще думаете? — Я думаю, моей Нанао-чан надо быть посговорчивее и перестать таскать с собой фолианты из библиотеки, — мечтательным голосом донеслось со стороны Кёраку. — Рукия-чааан, может, ты с ней поговоришь? Ты точно сможешь её переубедить! — Это… ну… как бы… — снова забормотала Кучики, слишком непривычная к его стилю общения. — Мне кажется, что мне лучше не вмешиваться… — Тебе просто сначала надо выпить, — понимающе хмыкнул Шунсуй, выставляя на стол ещё пару бутылочек со спиртным. — Но… Подождите, пожалуйста… — Кёраку! Капитан тринадцатого отряда был сердит. Настолько, насколько это было возможно — об этом говорили и слегка сведённые брови, и необычно строгое выражение лица. Кёраку рассмеялся. — Прости, прости, — рукава розового хаори взметнулись в воздух в примирительном жесте. — Не время дурачиться. Чуть не пострадали невинные люди, мы по-прежнему не можем нормально пользоваться Вратами миров, а расстановка сил, как оказалось, сильно изменилась за эти годы. Это не шутки. Нам нельзя больше бездействовать, а принимать какие-то решения в одиночку невозможно. Вам я доверяю, потому и прошу посоветоваться со мной. Уточнять, по какому поводу делиться мыслями, естественно, было не нужно. Как по команде, лицо Рукии помрачнело и застыло, а лежащий поперёк комнаты Шунсуй сел по-турецки и задумчиво посмотрел на своего давнего друга из-под полей шляпы, признавая справедливость его призыва. — Ну, в первую очередь, — протянул он, болтая перед лицом пиалой с саке, — полагаю, нам всем очень сильно повезло. — Что?.. — каменная маска тут же слетела с лица фукутайчо, а сама Рукия, казалось, готова была подавиться воздухом. Джууширо со вздохом кивнул. — Зашёл с самого важного, да? Что ж... Не могу не согласиться, конечно. — Вы же шутите? — в голове Рукии зазвенели нарастающие злость и непонимание, хоть она и старалась изо всех сил их сдержать. — Поверь, Рукия-чан, — с некоторой долей сочувствия отозвался Кёраку, — среди всех возможных исходов этот — как подарок небес. Повисло молчание. — Почему? — раздался приглушённый голос. — Возможно, это прозвучит ужасно цинично, — вздохнул Укитаке, — поэтому я заранее прошу у тебя прощения. Но посуди сама: Куросаки-сан выжил. Он сейчас явно не в лучшей форме, но он жив — а это самое важное. Главная цель всего этого театра тоже не была достигнута — их охота на другую сестру Куросаки-сана провалилась. Мы не знаем, почему они выбрали её, почему выбрали того, кто обладает самой низкой чувствительностью реяцу в их семье, не знаем, почему это было настолько важно, что они придумали такой масштабный план. Но вмешательство Карин-сан сделало этот план провальным. Так что теперь у нас неоспоримое преимущество. — Но сама Карин… — Карин-сан погибла для того мира. Да. Но сохранила воспоминания и смогла донести всю эту информацию до нас. — Эта девочка не должна была дойти до Сейретея, — перехватил мысль Кёраку, неоднозначно покачивая головой. — Шанс на то, что она уйдёт от такой погони, был ничтожно мал, учитывая её состояние. Только-только после переноса души, одна в бескрайних песках. Скажи, Рукия-чан, многие люди, которых ты знаешь, нашли бы в себе силы правильно оценить ситуацию и на полной скорости рвануть к Руконгаю? И то, даже так она бы не успела. Её подобрали на полпути. — Просто невероятное стечение обстоятельств, — пробормотал Джууширо. — И, насколько мы знаем, больше никто пострадать не успел, — закончил их своеобразное объяснение Шунсуй. — Малая кровь, да?.. — слабо усмехнувшись, Кучики опустила голову. — Ичиго этого не примет. Мы поручились за неё. — Хитсугая-кун сказал то же самое, — Кёраку хмыкнул. — Но с этим будем разбираться потом. Решаем проблемы по мере поступления. — Мы все не знаем, что будем с этим делать, — мягко заметил Укитаке, видя подавленность своей подопечной, — мы не можем пока поговорить с Ичиго, но когда этот момент настанет, мы возьмём на себя всю ответственность. Можешь быть уверена. «Возьмём на себя всю ответственность? Серьёзно?» — капитан восьмого посмотрел на своего товарища со смесью удивления и недовольства. — «Уж ты здесь точно ни при чём, Укитаке, чтобы брать что-то на себя». Разговор ушёл в сторону о последствиях и новых планах по перераспределения приоритетов в отрядах. Необходимо было прочесать Уэко Мундо, узнать хоть что-то об этих таинственных нападающих, хотя бы цель их предположить. Однако все следы были заметены, барьер между мирами всё никак не желал сдаваться, и единственными ориентировками на врагов у них был лишь портрет женщины-арранкара, которая, по-видимому, возглавляла операцию в Генсее, и очень смутный образ того пустого — тоже арранкара — который атаковал Рукогай в погоне за сестрой Куросаки. Бой Бьякуи с ним не закончился ничем интересным: на собрании капитанов Кучики ясно дал понять, что и сражения как такового между ними не было — они скрестили клинки всего пару раз, и этого оказалось достаточно, чтобы сам Бьякуя приготовился к самому изощрённому способу вести битву, который только знал. Духовная сила этого пустого давила, в ударе чувствовалась мощь — он был однозначно опасным противником. Но странный арранкар лишь солнечно, без намёка на издёвку ему улыбнулся, махнул рукой, неряшливо тряхнул золотистыми лохмами и, убрав за пояс меч, снова скрылся в своём торнадо. А через несколько минут ветер стих, оставив после себя неожиданный покой и тишину. Этот пустой не стал драться на территории Общества Душ. Он отступил, удостоверившись, что его добыча ушла во владения врага. Они непростительно расслабились. Размякли. Когда они пропустили появления пустых подобного уровня? Сколько там ещё таких? Ситуация стала критической, несмотря на то, что нападать на них сейчас ещё раз никто явно не собирался. Всему Готею, со всеми отрядами, подразделениями, с Академией и прочими — всему была нужна срочная мобилизация. Война постучалась к ним в окна, а они были не просто не готовы — они спали беспробудным сном, и заметили незваного гостя только тогда, когда он с ноги вышиб входную дверь. И начинать действовать надо было прямо сейчас. Не терять ни секунды той форы, за которую заплатили такую цену. Рукия рада была отвлечься на что-то такое — на что-то, более понятное и приземлённое, о чём не нужно было переживать до колющей боли в сердце. Страх сжигал её душу, стоило ей только вспомнить то неживое лицо Ичиго, когда Маюри удалось выцепить возможность пробить трещину в этой стене изоляции. Она боялась увидеть его снова, увидеть его ещё более сломленным. И боялась, что, вернувшись, он никогда её больше не простит. Ни её, ни Ренджи, ни остальных — виновных, не сумевших уберечь его семью. Он поверил им, положился на них — и его доверие было втоптано в землю, закопано заживо. Ичиго не простит. — А что будет с Карин, тайчо? — решилась спросить Рукия, когда их беседа уже подходила к своему логическому завершению. — Генрюсай-сенсей хотел лично с ней поговорить. Но Общество Душ перед ней в долгу — у неё точно будет выбор. Всё зависит от того, чего она сама захочет. — И Готей отпустит её? — недоверчиво сузила глаза Кучики. Шунсуй усмехнулся. Конечно, нет. — Конечно, отпустит, — если бы это не был капитан Укитаке, можно было бы подумать, что эти интонации, прозвучавшие в ответе — это возмущение. День заканчивался. Поблагодарив капитанов за чай и сняв кидо-барьер, с тяжёлым сердцем Рукия побрела к себе домой — в поместье Кучики. А проходя мимо своих казарм, мимо госпиталя и вспоминая события последних дней, она вдруг поняла, что ей безумно хочется поговорить с братом. Поверить, что он рядом. Глупое и бессмысленное чувство, но… Ей была нужна его поддержка и его слова — нужно было ощутить, что её собственная семья никуда не делась. И только за ней задвинулись сёдзи маленького домика, как молчание, растянувшееся между старыми друзьями, казалось, стало почти осязаемым. — Не смотри так, — устало выдохнул Джууширо, прикрывая лицо тонкой бледной ладонью и защищаясь от испытывающего взгляда из-под соломенной нонла. — Сенсей оставит её в покое. — Не замечал в тебе раньше тяги к самообману, — протянул Шунсуй, отворачиваясь. — Яма-джи отлично чует потенциал людей. И он никогда не отказывался от способных подчинённых. — Все меняются. — Только не он. Они замолчали, не желая соглашаться друг с другом и понимая, что новый спор ни к чему сейчас не приведёт. «Ты всё так же стараешься не видеть в остальных тьмы», — с едва уловимой печалью подумал Шунсуй, глядя на устало распластавшегося по столешнице Укитаке. Этой девочке, Карин, с какой-то стороны просто не повезло — родилась в такой сумасбродной семье, равнялась на такого безумного и отчаянного брата… И теперь у неё было всего два дня на то, чтобы смириться с новым витком судьбы. Смириться, принять его и выбрать себе путь, которым она хотела следовать дальше. После такого никто не пожелает лезть в пекло — но чтобы получить свободу, ей придётся снова драться, цепляясь за своё решение зубами и когтями. Только так. По-другому быть просто не может. Хочешь надеть чёрную форму и идти по лужам крови — борись. Хочешь свободы, хочешь жить среди простых людей — борись. Мир так устроен, что ни одна дорога не ведёт вниз. Чтобы прийти туда, куда тебе нужно, ты должен взбираться по отвесной скале, срываться, отряхиваться и снова ползти вверх. Нельзя стоять на месте — скатишься обратно. Нельзя сломя голову бежать кратчайшим путём — тебя завалит камнями и сбросит в пропасть. А забравшись на самую вершину, ты увидишь, что это лишь первая ступенька бесконечной лестницы, ведущей в небо. Только так. «Это и есть жизнь, маленькая сестра Ичиго».