Ледяной свет

Всего пять лет. У неё было пять лет беззаботной и счастливой жизни в большой дружной семье — в семье, где у неё была заботливая и ласковая мать, весёлый и безбашенный отец, защитник-брат и лучшая сестра на свете. Небольшой кусочек времени, когда она действительно могла позволить себе быть беспечным ребёнком, которому не нужно задумываться о каких-либо сложных вещах и можно просто впитывать всё, что видит — весь мир. Когда ей было пять лет, Юзу думала, что самое большое счастье — это жить окружённой близкими, родными людьми и радоваться, что она каждый день может видеть их лица. Но неужели весь её лимит на счастье ограничивался этими жалкими пятью годами, из которых она половину и помнит-то будто сквозь дымку? Это горько и несправедливо настолько, что хочется рассмеяться. На небесах, видимо, кто-то либо жестоко ошибся, либо жестоко пошутил, когда плёл её нить судьбы — не там завязал узелок, сбился с узора и, подарив сначала мягкий, тёплый и пушистый комок радости, решил отобрать его, едва она успела до него дотронуться. Вот она берёт свою маму за руку — а в следующий момент лишь отчаянно хватает холодный воздух. И она падает вниз, не зная, за что теперь держаться. Когда тебе каких-то пять лет, и у тебя нагло отбирают самое дорогое, становится совершенно непонятно, что делать дальше. Есть ли вообще смысл делать что-то ещё? Равновесие нарушилось, нить надорвалась. Но когда все остальные, дружно вздёрнув головы вверх, проглотив слёзы, нашарили её ладонь в той темноте и потащили вперёд, Юзу решила, что ей, наверное, не следует отставать. Их семья не развалилась. Стала немного косой и однобокой, но в ней снова зазвучал смех, на лицах Ичиго и Карин появились улыбки, в дом вернулось тепло. Горечь никуда не делась, печаль по-прежнему давила на сердце, стоило только вспомнить, как было раньше. Да никто и не стремился в точности воссоздать ту атмосферу и то время. Но жизнь и правда не останавливалась. А затем Ичиго стал шинигами и ввязался в войну, заставляя её ворочаться по ночам без сна и вскрикивать под утро от кошмаров, в которых рядом с мёртвой матерью лежал ещё и мёртвый брат. Но кроме неё в доме, казалось, это больше никого не волновало, хоть остальные и знали об этом теневом мире на порядок больше чем она, Юзу. То ли от того, что так верили в Ичи, то ли потому что знали, что смогут — неважно чьими руками — его защитить. А может и то, и другое — Юзу не знала. Беспокойство и тревога не уходили, выводили из себя, вынуждали прятать их за обычными домашними делами, брат уходил всё дальше и дальше, совсем забросив свою обычную жизнь, а она всё так же дрожащей ладонью вытирала пот со лба, когда вместо зелёной меловой доски на уроке перед глазами вставало неподвижное, будто высеченное из мрамора, лицо Ичиго. Однако в один прекрасный момент всё это закончилось. Юзу поняла это, когда однажды брат вернулся домой счастливый, уверенный в себе, с непривычно серьёзным и мягким выражением в глазах. Тогда он заканчивал старшую школу. Тогда он официально стал временным проводником душ. Тогда он превратился из нескладного подростка в нового, уже взрослого, человека. Ичиго завершил свой путь «становления героя» и вернулся. Он по-прежнему продолжал решать мелкие проблемы их города, связанные с пустыми, но к тому времени это уже превратилось в повседневную несложную рутину и перестало пугать. И тогда она поверила, что теперь-то уж точно всё будет хорошо. А коварные Мойры решили, что не стоит её переубеждать. Они с Карин закончили школу, брат переехал к Иноуэ — и Юзу была за него рада. Он ведь не пропал — они чуть ли не каждый день пересекались в больнице, постоянно забегали друг к другу на чай и временами болтали по полчаса по телефону. Сестра старательно берегла её от того опасного мира, которому принадлежал Ичиго, но при этом познакомила с Хиори, брала с собой, чтобы вляпаться в очередные приключения, и всегда заботилась о ней — хоть и никогда не признавала это — с тем же пылом, с которым и сама Юзу приглядывала за Карин. И Юзу всё ещё считала, что счастье — это жить окруженным близкими, родными людьми. И видеть их лица. Это всегда было для неё непреложной истиной. Аксиомой, не нуждающейся в доказательствах. Сейчас ей семнадцать. Прошло двенадцать лет с тех пор, как погибла её мать. Прошло несколько суток с того момента, как умерла её сестра. И сейчас Юзу Куросаки всей душой поверила, что чем крепче твои связи с людьми, тем больнее будет, когда всех их придётся потерять. В груди явно что-то лопнуло, когда она увидела напуганное лицо Карин прямо перед собой, а затем отлетела в сторону, успев лишь краем глаза заметить безумно яркий свет, поглотивший её сестру. А открыв полуослепшие глаза и обнаружив её, измазанную в крови, с неестественно изогнутой спиной, смотрящую без надежды в глазах, она сразу в это поверила. В тот же момент. Юзу слишком часто видела такие сны в детстве, чтобы не верить своим глазам сейчас. Она послушалась, когда Карин сказала ей убегать. А то, что её сил хватило только на несколько метров, не было её виной. Тело тогда вообще действовало почти самостоятельно. Она не была виновата в том, что на её нити затянулся ещё один неправильный узел. Наверное, в каком-то смысле ей повезло, что после того, как сестра второй раз спасла её, она потеряла сознание. Воспоминания были очень отрывочными: вот жалящая боль в ноге, вот стремительно приближающаяся земля, вот вторая вспышка того же яркого света. А затем — мрак и тишина. Которые, к сожалению, длились до обидного недолго. Придя в себя, Юзу тут же пожалела об этом, зажмурилась и постаралась потерять сознание снова. Но тело почти не болело, в голове не кружился спасительный туман, а хорошо притворяться у неё никогда не получалось. Ей пришлось открыть глаза. И тут же обратно закрыть, спасаясь от солёных брызг, разлетевшихся от упавшей ей на щеку слезы. Перевязывающая ей раны женщина была невероятно красива. Смуглая, бронзовая кожа, мягко переливающаяся под светом лампы, высокий хвост, собранный из длинных фиолетовых волос, кончиком щекотавший Юзу шею, тонкие, аккуратные черты лица, острый подбородок и большие, выразительные янтарные глаза. И одинокая, тонкая полоска влажной кожи, идущая от переносицы до кончика носа. «Такие сильные и красивые женщины не умеют плакать», — решила бы для себя Юзу, если бы не встретилась с ней в ту секунду взглядом. И от выражения глаз этой незнакомки у неё у самой в груди поднялся горячий, обжигающий горло шар, а изображение комнаты заволокло слезами. Почему она смотрела на Юзу так, будто каждое мгновение ожидала суда? Почему? А затем из-за тонкой перегородки до неё долетел тихий знакомый голос, от чего она тут же дёрнулась и попыталась сесть на жёстком футоне. Но на плечо тут же легка тонкая, сильная рука, и её целительница, слегка нахмурившись, отрицательно покачала головой. С ней никто не разговаривал. Зашедшая в комнату через некоторое время Хиори поблагодарила людей, которые, по всей видимости, вытащили её из-под завалов, молча помогла ей слегка приподняться, а затем с поразительной легкостью подняла на руки. Возражать не хотелось. Хотелось лишь ещё раз взглянуть в те удивительные, кающиеся золотые глаза. Но она не успела. Дом, в который принесла её Саругаки, Юзу узнала не сразу — там было слишком тихо и слишком темно. Но, присмотревшись, едва не фыркнула, когда поняла, где находится. Её собственная комната в её собственном доме. Просто раньше его всегда наполняли чьи-то голоса, а сейчас он стоял практически пустой. Заброшенный. Хиори осталась с ней. Продолжала менять повязки на ноге, приносила какие-то таблетки, которые Юзу безропотно выпивала, таскала с кухни бутерброды с чаем, забиралась с ногами на кресло, стоящее на половине Карин, и невидящим взглядом пялилась в очередную книжку. И молчала. Ичиго не приходил. Отец тоже. Они были в Каракуре, Юзу знала. Но с того самого дня она не видела никого из них — и не могла сказать, хорошо это или плохо. Она просто не понимала, что чувствует. — Почему ты здесь? — были её первые слова, обращённые к Саругаки спустя двое суток после того, как её забрали домой. Хиори медленно подняла уставшие глаза от «Искусства войны» Сунь-Цзы и безмолвно уставилась на Куросаки. — Ты не обязана отдавать мне всё это время, — хрипло продолжала Юзу тем временем. — Так зачем? — Зачем? — эхом повторила Хиори и резко захлопнула книгу. Она приближалась к кровати медленно, не спеша, словно пума к замершему в кустах кролику. Но Юзу было всё равно — и она осталась сидеть в том же положении, ожидая ответа. — Это глупый вопрос. — Это необходимый вопрос. Я не Карин. И я не понимаю. Хиори шумно втянула в себя воздух и медленно, очень медленно выдохнула. — Я не слепая, если что, — процедила она. — И я вижу, кто ты. А ещё я вижу, что тебе нужен кто-то рядом. И помощь. — Не нужен, — покачала головой Юзу. Не настроенная на спор Саругаки просто вернулась в своё кресло и снова уткнулась в книгу. — За мной не нужно следить, — Юзу шмыгнула носом и заговорила громче, уверенней и уверенней. — Ты действительно мне помогла, но если ты делаешь это ради Карин — перестань. Перестань. — Я делаю это, потому что хочу, понятно? Хватит уже тупить, включай свою блондинистую голову. Юзу прищурилась. — Потому что хочешь, значит?.. — «Ой ли?» До Саругаки донёсся звук, который с равным успехом мог бы быть и смешком, и всхлипом. — Интересно, вы все без исключений меня за дуру принимаете? Считаете, что раз я ничего не вижу, то и понимать ничего не должна? — голос задрожал и сорвался. — Нравится нянчиться со мной и думать, что этим искупаете то, что Карин погибла, да?! В её ворот вцепились сильные пальцы, а прямо перед глазами появилось взбешенное лицо Хиори с раздувающимися тонкими ноздрями, расширенными зрачками и бьющейся жилкой на виске. С опозданием Юзу вдруг поняла, что плачет. Снова. — А ты думаешь, только тебе больно? — прошипела в ответ Хиори. — Думаешь, у меня руки не чешутся от желания разорвать тех ублюдков в клочья? Думаешь, я так себе совесть облегчаю? — она грубо оттолкнула от себя Куросаки, отчего та несильно ударилась спиной об стену и громко всхлипнула. — Хочешь послушать, нахрена я здесь рассиживаюсь? Хочешь?! И снова встряхнула Куросаки за плечи. Видит Ками, она не хотела. Она не хотела срываться на Юзу, не хотела ей ничего рассказывать, и совсем не ждала, что тем человеком, который рискнёт надавить ей на рану, будет этот маленький солнечный ребёнок. Видит Ками, она просто обо всём забыла. — Х-хочу. Куросаки смотрела не неё мутными, блеклыми глазами, размазывала по щекам слёзы и совсем не обращала внимания на хватку на своих плечах. И от этого её «хочу» почему-то стало одновременно и больнее, и легче. — Мелкая не должна была там помереть. Мы посадили её в безопасное место, и ей было запрещено оттуда вылезать. Всё это время те засранцы охотились только за тобой, а эта дурная решила поиграть в подвиги — ради тебя. Она так испугалась за твою задницу, — Хиори перешла на вкрадчивый шёпот, — что кинулась прямо на чёртовых, мать его, арранкаров. Потому что плевать она хотела на все последствия, когда дело касается тебя. Когда всё это произносил не внутренний голос внутри головы, а Саругаки — вживую, по-настоящему, становилось совсем тошно. — А на твоём лице было написано «пошли вы все нахер, я больше в это не играю, дайте мне тихо откинуться в моём укромном уголке». После того, как она спасла тебя от участи, которая, уж поверь мне, была бы намного страшнее обычной смерти. Думаешь, эти уродцы просто так тебя хотели прихлопнуть? Думаешь, это у них была такая внеплановая прогулка по Генсею? Нацеленная целиком. На твою. Семью, — Хиори остановилась, переводя дыхание и пристально глядя в лицо Куросаки. — Кто-то должен был вправить тебе мозги и не дать тут загнуться в полном одиночестве. И кто-то должен тебя защищать. — Я же говорила, — Юзу отцепила от себя чужие руки. — Ты делаешь это только ради Карин. Только потому, что уважаешь её поступки. Уходи. Будет лучше, если ты просто пойдешь искать Ичи с остальными. — Ты… — Да. Да, она подслушивала. И читала переписки на телефоне Саругаки. И совершенно не раскаивалась. — А ты совсем не ценишь чужой труд, а? — почти ласково проговорила Хиори, криво ухмыляясь. — Никто не хочет тебя впутывать, а… — И к чему всё это в итоге привело?! — закричала Юзу и, забыв про больную ногу, с нехарактерной для себя яростью отпихнула Хиори на середину комнаты. — Да кому это нужно, если ради вашей условной безопасности и неведения мои близкие должны умирать? Кому?! Рыдания смешивались с криком, а сердце грозило разорваться от такого бешеного ритма. Но это была чистая правда. Ей нужна была живая Карин рядом, а не эта призрачная возможность прожить жизнь как обычный человек. И нет, они не понимали её боль. И не могли понять — это совсем другое. Потому что Карин была её частью семнадцать лет, с самого рождения, и жить без неё означало почти то же самое, что жить одновременно без рук и без ног. — Я больше не собираюсь вас слушаться, — она чеканила слова отрывисто, с напором, будто хотела убедить в этом не только Хиори, но и себя. — Половина моей семьи погибла. По вашей, — Юзу ткнула в грудь Саругаки пальцем, — вине. Они все были виноваты. И шинигами, и сама Юзу, и Ичиго. И все, как один, хотели бы переложить свою боль и ответственность на кого-то другого. Просто чтобы стало легче дышать. Просто чтобы грудь перестали колоть эти ржавые колья отчаяния. — Как будто я отрицаю, — едко выплюнула Саругаки. — Раз ты уже настолько смелая, чтобы обвинять других, может, тогда перестанешь жалеть себя и задумаешься, какого хрена всё вышло именно так, а? — Уходи. — Не-а. — Уходи, или я тебя просто выкину отсюда, — в душе как будто кто-то поджёг фитиль, и ей внезапно стало абсолютно всё равно кому, каким тоном и какие слова она говорит. — Ну давай. Попробуй, — Хиори подошла к ней вплотную. Это была провокация. Конечно, провокация. Иначе и быть не может. Но Юзу всё равно не могла сказать, в какой именно момент её рука взметнулась в воздух и ушла назад, за спину, для замаха. Она ведь никогда не дралась. Она не любила, когда братик или Карин приходили с ссадинами от драк. Она никогда не могла решиться всерьёз поднять на кого-то свой кулак. — Юзу, стой! Не надо! Она замерла. Этот голос мог принадлежать только одному человеку. Слёзы продолжали срываться с её подбородка, падая то на пол, то на одежду, расфокусированное зрение выцепило где-то справа до боли знакомый вытянутый силуэт. Рука опустилась. Обернуться она не успела. Тело охватило тепло, снова поднимающее в груди волну острой, режущей боли, на плечо опустилась странная тяжесть. Обе её руки были аккуратно перехвачены и прижаты к груди стоящего перед ней на коленях человека, перед глазами маячила рыжая макушка, упиравшаяся лбом ей в предплечье. Хиори подняла на неё нечитаемый взгляд, еле заметно кивнула и растворилась в воздухе. Слёзы заструились с новой силой. — Прости меня, — тихо прошептал Ичиго. — Я не должен был уходить. Прости меня, Юзу, прости, прости… Он обнимал её и прижимал к себе, пока у Юзу не начали заканчиваться силы вместе со слезами. Тонкие руки сестры, высвободившиеся из мягкого захвата, обхватили его плечи в ответ — слова сейчас были совершенно не нужны. Они просто делились друг с другом их общей болью, той самой, от которой сводило лёгкие и ныла диафрагма, которую хотелось выхаркать вместе с ощущением разрастающейся пустоты внутри. С корнями. — П-почему… Почему ты не приходил? — смогла наконец выдавить Юзу, зарываясь пальцами в оранжевые длинные лохмы. — Ты ж-же был здесь… — Мне было нельзя. Я мог всем навредить. Это слишком неправильно. Горе не должно так сближать людей — сближать сильнее, чем всё остальное. Не должно обесценивать тайны. Не должно ожесточать. — Я так боялась за тебя, — Юзу хотела сказать «мы», но осеклась, не позволяя этой теме всплыть в разговоре. Но Ичиго, казалось, прочитал это между строк, потому что его хватка на мгновение стала сильнее, руки напряглись, и Юзу была готова поклясться, что слышала, как у него хрустнула челюсть. И сжалась в комок. Ичиго тут же расслабился. — Не стоило, — его голос зазвучал на удивление спокойно — совсем не так, как ждала Юзу. В голову закралось безумное подозрение, от которого впору было бы взвыть. «Это не может быть правдой. Он не станет. Не станет». — Только не уходи опять. Пожалуйста. Я больше не смогу, — зашептала она, не в силах заставить себя разжать руки и посмотреть на брата. — Не уходи. Но не услышала ответа со стороны Ичиго. Пальцы с силой вцепились в твёрдые плечи, и Юзу одним жестом отстранилась от брата, неверящим взглядом впиваясь в его лицо. Тот смотрел в пол и задумчиво покусывал губы — похоже, размышлял, что сказать. — Опять собираешься туда, да? — бесцветно поинтересовалась она у него, приседая и стараясь заглянуть ему в глаза. — Карин там. И я не знаю, что с ней. Ты же понимаешь, почему я не могу остаться? — Но это не обязательно должен быть ты, — Юзу упала на колени, готовая до конца отговаривать Ичиго от этой идеи. Она не может отпустить ещё и его. — Юзу, больше некому. Но я больше никогда не заставлю тебя волноваться, — Ичиго оставил невесомый поцелуй на светлой голове и принялся стирать с лица сестры следы слёз. — Я вернусь раньше, чем ты успеешь задуматься о времени. Сейчас день, и я здесь. Завтра утром я снова буду здесь. Обещаю. — Как ты можешь туда идти после всего, что произошло? Эта штука, из-за которой ты, — её голос задрожал, — застрял там… Ты же должен бояться этого! Что с тобой будет, если это снова случиться? А с нами? Тебе нельзя!.. — Юзу, — резко перебил её Ичиго. — Я не смог позаботиться о вас двоих, пока вы были здесь. Я не смог. Но ты же не думаешь, что на этом всё закончилось? Ты по-прежнему в опасности. И Карин тоже. Моё место всё ещё здесь — и я больше не собираюсь его покидать. Поэтому тебя защитить я смогу. Но мне нужно сделать хоть что-нибудь, чтобы эти выродки поняли, что если меня нет рядом с кем-либо из вас — это не значит, что они могут делать, что захотят. А ещё нужно сказать кое-кому, что бросать мою семью на произвол — это нехорошо. Понимаешь, о чем я? И, увидев заторможенный кивок сестры, приподнял её голову за подбородок. — Тебе придётся меня отпустить. И Юзу сдалась. Пробормотала сбивчивое «хорошо» и, зажмурившись, уткнулась носом в грудь брата. Тот снова прижал её к себе. Ей никогда не удавалось переспорить его. Ичиго, хоть и был тем ещё раздолбаем, всегда и во всём упрямо бился до последнего, до тех пор, пока собеседник не отступал под его напором. Даже сейчас, когда их обоих грызла злость, чувство вины и настойчивое желание забыться, она не могла обойти его атаку. Он всегда её переубеждал и оставался стоять на своём. Они сидели так до тех пор, пока Юзу, совершенно обессилевшая, не заснула прямо у него на руках, и Ичиго, закутав сестру в одеяло, не перенёс её на стоящую рядом кровать. Когда он вышел из дома, на город уже спускались сумерки. Небо темнело, облака окрашивались в живые, закатные тона. Вокруг не осталось ничего от недавней битвы — восстановленные улицы, забывшие обо всём люди, тишина, мир. Тот день оказался просто вырезан из летописи вместе с его маленькой сестрой. Каракуру больше не хотелось называть домом. Направляясь к своему «семейному очагу» и проходя мимо квартирки Иноуэ, где он жил пять лет назад, мимо семейной больницы, где он помогал отцу пять лет назад, мимо поворота к магазину Урахары, откуда он ушёл в Общество Душ пять лет назад, Куросаки испытал такую злобу, что чуть было не развернулся и снова не ушёл прочь. В горле булькала ярость, голова болела, в ушах эхом отдавались саркастические реплики пустого. Но он, вроде бы, справился. Не мог же он и правда уйти, не извинившись перед Юзу. У него всё ещё остались люди, которых нужно защищать. Ичиго вздохнул, пнул какой-то мелкий камушек и задумчиво взъерошил себе волосы. Но буквально через минуту зло одёрнул себя — не время обдумывать уже принятые решения. Это даже не совсем решение — он ведь просто не может поступить иначе. На землю плавно опустилось его собственное тело, а в голове мелькнула запоздалая мысль о том, что он забыл найти Кона и поручить ему позаботиться о его земной оболочке. Но это было не так уж и важно, на самом деле. Сейчас значение имела только вполне чёткая цель впереди. И когда его глаза снова распахнулись, в них не осталось и следа от того горя, что плескалось там каких-то несколько минут назад. Взгляд помертвел, а в зрачках мелькнули золотистые искры. — Спасибо, что приглядела за ней, — негромко протянул он в пустоту, зная, что его услышат. — Это меньшее, что я могла сделать, олух. Голос Хиори звучал бесстрастно, но Ичиго всё равно косо улыбнулся. — Это неважно. Спасибо. Возникшая словно из ниоткуда рядом Саругаки странно на него покосилась, но — что удивительно — промолчала. — Я так понимаю, в Сейретей ты со мной не сгоняешь, да? — Судя по твоему взгляду, с твоим появлением у них по улицам начнут летать отрубленные головы. Так что нет, спасибо большое, я пас. Ичиго рассмеялся. — Резонно. Хотя я не предполагал, что твоим главным аргументом станет это, — он вскинул брови и покачал головой, всё ещё продолжая посмеиваться. — Что ж, ладно. Последний закатный луч осветил его непривычно ядовитую улыбку, и Хиори замерла, не в силах оторвать взгляд от Ичиго — беспечно качающегося на носках Ичиго, тянущегося вверх, разминающего руки, хрустящего спиной и костяшками пальцев. Ичиго, двигающегося настолько ломано, что казалось, будто кто-то невидимый дёргает за подвязанные к его конечностям нити. — Счастливо оставаться, — он коротко махнул ей рукой, снова усмехнулся и… пропал. Исчез — беззвучно и бесшумно, настолько быстро, что даже глаз лейтенанта не смог определить, в какой именно момент он начал двигаться. Обратно в дом Саругаки вернулась только спустя полчаса. Тело колотила дрожь, отчего-то очень хотелось прижаться к чему-нибудь тёплому. Впервые за долгое время она ощутила, как сильно ей иногда не хватает дурацкого Синдзи рядом — как сильно она привыкла опираться на него, и как сильно ей сейчас нужна была эта поддержка — эти идиотские шутки и подначивания, глупые разговоры о Генсее и ребяческие споры. То, что происходило вокруг, в одночасье совсем перестало походить на что-то незначительное и рядовое. Во всём чувствовался масштаб и чья-то направляющая, расчётливая рука. Этим ребятам удалось добиться слишком многого за эти несчастные несколько дней. Непозволительно многого. Это «что-то» набирало обороты, на каждом шагу оказывались ловушки. В этой игре неприметных на первый взгляд деталей было как грязи — их число было слишком велико, чтобы кто-то мог отыграть свою партию за жалкие пару ходов. Об этом стоило бы поговорить с Киске, ведь вряд ли кто-то кроме него смог бы отдать должное тем опасениям и предчувствиям, что медленно прорастали в её душе. Но Урахара сейчас был определённо занят. И за него ей тоже было страшно. Потому что она совершенно не знала того человека, который только что говорил с ней голосом Куросаки Ичиго.

***

— Скажите, Унохана-сан… Я смогу стать шинигами? Последний узел на хакама был завязан, а оставшиеся концы химо — аккуратно заправлены в широкие вырезы штанин. — Думаю, вы задаёте этот вопрос не тому человеку, Куросаки-сан. Время пришло. Глядя в зеркало на своё безмятежное лицо, мысленно Карин в очередной раз поблагодарила внимательного капитана четвёртого за разрешение на передышку — хоть и сложно было поверить сначала, что эти двое с лишним суток вообще хоть на что-то повлияют. Сейчас сомнения ушли, и их место заняла тихая признательность вперемешку с некоторым недоверием. Сложно всё-таки заставить себя доверять человеку, которому хватило каких-то полчаса, чтобы полностью её понять. К тому же, такая бескорыстная забота настораживала. Её могли по-быстрому вылечить — вряд ли это было проблемой — и тут же выпихнуть разбираться со всеми проблемами. Однако ей дали время — пусть и не очень много — на то, чтобы прийти в себя, снова научиться стоять прямо и хоть немного разобраться в произошедшем. Собственный цинизм вызывал невесёлую улыбку — нехило же пошатнулось её мироощущение, раз она теперь во всём предпочитала видеть подвох. Понятное дело, во всём был виноват самый обычный страх: это нормально — бояться, что что-то пойдёт не так и она снова угодит в какую-нибудь… передрягу. Но подозревать весь мир — невозможно, а подозревать Рецу, которая отнеслась к ней с тем участием, в котором она нуждалась — неважно, поддельным или нет, — было неправильно. Потому что этот покой, который она чувствовала сейчас, заканчивая всю возню со своим внешним видом и разглаживая несуществующие складки на одежде, был её подарком. С той стороны зеркальной гладкой поверхности на неё смотрел чужой, незнакомый человек — заострившиеся скулы, мертвенно-бледная кожа, контрастирующая с чёрными волосами и тёмными, стальными глазами. У той Карин был прямой, тяжёлый взгляд, слишком ровная линия губ и слегка вздёрнутый подбородок — как будто кто-то провёл наждачкой, стирая детскую мягкость и обнажая углы. Не дотрагивайся — порежешься. В её фигуре, затянутой в белоснежное косоде и такого же цвета широкие штаны, отчётливо виднелась какая-то хрупкость, так странно сочетающаяся с непривычно взрослым выражением лица. Хрупкость, совершенно не вяжущаяся с лихорадочным блеском в глазах. Куросаки хмыкнула, и её отражение в ответ насмешливо приподняло уголок рта. Из-за стены — ровно в назначенное время — раздался негромкий, но отчётливый стук, дверь распахнулась, и в комнату зашла Котецу Исане. Зашла и остановилась почти у самого порога, напоровшись на пристальный серый взгляд. — Всё в порядке? Вы готовы? — отчего-то лейтенант выглядела гораздо менее уверенно, чем та, кого ей поручили сопровождать. Когда Котецу-фукутайчо видела её в последний раз, Карин сидела на подоконнике в своей палате и методично обламывала зубцы на деревянной расчёске, вместо того чтобы распутывать клочья волос на голове. Неудивительно, что она не оказалась готова увидеть собранного и уверенного в себе человека вместо напуганной и подавленной девчонки. Карин с готовностью кивнула и, ни секунды не раздумывая, подошла к шинигами. За то время, пока они шли по казармам к выходу из госпиталя, она не раз замечала, как оборачивалась к ней Исане — с тревогой и непониманием. Однако плечи Карин были расправлены, шаг звучал ровно, без сбоев, и ничего, кроме решительности, от неё не исходило. Напускной, разумеется. Но сейчас скорее наступил бы конец света, чем Карин позволила бы кому-либо это увидеть. На территории первого отряда их уже ждали. Её небольшой конвой пополнился ещё одним лейтенантом, и в голову Куросаки опять закралась мысль о том, что всё это неспроста. Не просто так ей всё ещё не дали связаться с семьёй, не просто так позволили оклематься в лазарете, не просто так сейчас приставили двух незнакомых фукутайчо. Чоуджиро Сасакибе молчал, сама она вопросы задавать не решалась — но внутри заворочалось какое-то странное предчувствие. У Карин было достаточно времени на размышления. Этого бы никогда не хватило, чтобы сделать такой выбор, о котором она точно бы не пожалела, но на более-менее трезвую оценку ситуации — вполне. И первым делом Куросаки решила для себя, что никто в Готее, никто из этих людей не увидит больше, как она сдаётся и показывает, насколько слаба. Она сделает всё возможное, чтобы никому не позволить навязать ей своё мнение или — того хуже — позволить собой манипулировать. Она не даст сыграть ни на чувстве благодарности, ни на чувстве страха — она имеет на это полное право. В конце концов, они ведь не смогли защитить ни её сестру, ни брата. Карин не собиралась ни в чём обвинять Готей. Они не были виноваты в случившемся — горькая правда. Но их ответственность от этого меньше не становилась. Главнокомандующему стоит об этом помнить. Навстречу не попадалось ни одного знакомого лица. Шинигами, мимо которых они проходили, кидали любопытные взгляды на неё и её проводников, но предусмотрительно расступались, пропуская их вперёд. Некоторые порывались что-то спросить, однако быстро затихали, стоило хоть кому-то из лейтенантов предупреждающе на них посмотреть. Вопросы явно были лишними. Впрочем, у неё были поводы для беспокойства посерьёзней, чем повышенный интерес младших офицеров и рядовых. Через несколько минут она должна была предстать перед Ямамото Генрюсаем — перед самым могущественным человеком во всём Обществе Душ, и достойно выдержать этот разговор. Выдержать, а не отступить. Выдержать и, если понадобится, отвоевать своё решение. И последнее, что могло ей сейчас помочь — это мысли о том, что она опять осталась совсем одна, лезущие в голову при каждой удобной — и не очень — возможности. Казармы первого отряда сильно отличались от четвёртого: они были намного просторнее, здесь отовсюду звучал звон занпакто и боевые кличи солдат, а воздух пах потом и гарью — не лекарствами. Её провели по галерее, по внутреннему двору, по целой анфиладе коридоров и сделали знак остановиться перед огромной, в несколько метров высотой, двустворчатой дверью. Залитое светом помещение почему-то только добавляло напряжения — но Карин упрямо старалась сохранить на лице нейтральную маску. «Я готова», — говорила её осанка. «Я могу идти вперёд», — говорили её расслабленные руки. «Я не собираюсь убегать», — говорил её взгляд. — Вам придётся подождать здесь пару минут, Куросаки-сан, — обратился к ней Сасакибе. Прозвучало короткое тихое «хай», а после — шелест льняной ткани. Положив руки себе на колени и подогнув ноги, Карин села в традиционную «сейдза» и закрыла глаза, пропустив тот момент, когда приоткрылась дверь и фукутайчо первого проскользнул внутрь. Рядом с точно таким же шелестом молча опустилась Исане. Первый глубокий вдох отогнал лишние, ненужные мысли. Второй заставил сердце перестать трепыхаться и зазвучать мерно — почти как метроном. Третий — расслабить мышцы. Четвёртый — вспомнить про гордость. Страх бесследно исчез, оставляя на своём месте только спокойствие и концентрацию. Каменное спокойствие и абсолютную концентрацию.

***

Споры и пересуды не затихали по всему залу, и главнокомандующий Готей, решив не опускаться до очередного напоминания о таких очевидных вещах, как дисциплина и порядок, едва заметно кивнул всё ещё смиренно дожидающемуся сигнала лейтенанту. И двери распахнулись. Настежь. Грохот, с которым огромные створки коснулись стены, перебил все звучащие в помещении голоса, и шум разговоров тут же сменился мёртвой тишиной. Будь Ямамото раза в два моложе, он бы тихо усмехнулся в бороду от такой реакции, довольный произведённым на подчинённых впечатлением, но сейчас он лишь легко повёл рукой перед собой, даже не размыкая век — приглашающий жест. Тот же самый грохот вырвал Карин из медитативного состояния и заставил вскочить на ноги, а появившийся сразу после этого Сасакибе-фукутайчо тут же сообщил, что она может заходить. Волнения не было, когда она таким же лёгким, что и до этого, шагом направилась вперёд, отчётливо ощущая позади присутствие Котецу. Его не было, когда она подошла к порогу и поравнялась с Чоуджиро. Его всё ещё не было, когда она, слегка прищурившись, смогла различить вдали сгорбленную, сидящую на деревянном полу фигуру старца. «Главнокомандующего», — мысленно поправил её внутренний голос. Но стоило ей занести ногу, чтобы наконец пересечь эту невидимую черту… За дверьми крылся светлый зал с красноватого оттенка стенами, дощатым полом и вытянутым узким окном на противоположной от дверей стене. Шлифованные золотистые доски блестели как зеркало, отражая солнечные лучи, и были такими гладкими, что неосторожный человек запросто смог бы на них поскользнуться. Висящие под потолком фонари говорили о том, что здесь часто задерживаются до позднего вечера. Карин сделала шаг вперёд и застряла на полувдохе, почувствовав циркулирующую внутри ужасающую смесь реяцу. Вдоль стен Зала Собраний первого отряда стояли два ровных ряда капитанов Готей-13. Её заминка была совсем недолгой, лицо почти не дрогнуло — только губы сжались чуть плотнее. Но это всё равно не осталось незамеченным. Впереди, казалось, само пространство плавилось и вибрировало от той невообразимой силы, которая исходила от капитанов даже при спрятанной реяцу. Уже на входе в зал Карин почувствовала, как ноги наливаются тяжестью, как давит на плечи чужое присутствие и как кричит, надрывая горло, инстинкт самосохранения. Развернуться. Сделать ноги. Спрятаться. Куросаки мысленно дала себе хорошую затрещину и двинулась вперёд. Уж что-что, а удирать она точно не собиралась. Да пусть здесь хоть весь Готей соберётся, её намерения останутся неизменными. И, в конце концов, всегда нужно помнить про свои обещания. Идти, не сбиваясь с ритма. Держать лицо спокойным, а спину — такой же прямой. Расстояние до сотайчо внезапно растянулось из нескольких шагов в десятки километров, а на каждую стопу будто бы повесили по огромной гире — и у Карин появилось ощущение, как будто она бредёт, по колено увязнув в плотной глине. Но к такому она была готова — она уже испытывала похожие чувства, когда бежала по той чёртовой пустыне. Тогда это ощущалось особенно отчётливо, потому что она валилась с ног от усталости и задыхалась от паники, и поэтому сейчас это не казалось чем-то внезапным или удивительным. Однако она оказалась совершенно не готова к тому, что на неё будут оценивающе и пристально смотреть не одна, а целых тринадцать пар глаз. Эти взгляды тормозили намного сильней, чем всё остальное. Скучающие, подозрительные, лениво-изучающие, безразличные, сочувствующие — но все одинаково пронзительные. Она не знала, как чувствуют себя люди под обстрелом, но готова была побиться об заклад, что чувство довольно похожее. Не отвечать на эти взгляды было просто невозможно. И Карин, не поворачивая головы, точно так же стремительно оглядывала стоящих по периметру помещения людей — их лица, номера на хаори, рукояти их занпакто, пыталась охватить сразу всё. Пыталась заранее понять, чего ей стоит ожидать. До дзабутона, на котором расположился Ямамото, оставалось ещё около пяти метров, когда она остановилась. По левую руку от неё замерла каменным изваянием Сой Фонг, по правую — Роджуро Оторибаши, и двинуться дальше, за эту негласно установленную капитанами линию, она не решалась. Но, похоже, до этого момента она всё делала правильно. Спину всё ещё тяготило чужое внимание, и Куросаки, глубоко вздохнув, постаралась от него абстрагироваться. Сидящий перед ней человек — со свисающими белесыми бровями, закрытыми веками, достающей до пола седой бородой, оплетённой фиолетовыми лентами — как нельзя больше походил на присказку о «тихом омуте». Выглядящий безобидным стариком, но на деле готовый раздавить любого, кто пойдёт против него и его организации. Что ж, это было подходящее время, чтобы вспомнить церемониальный старинный этикет, который когда-то они проходили в школе и который требовался на всяких официальных мероприятиях. Когда ещё цепляться за приличия и ритуал, как не в такие моменты? Когда-то давно, в одной книге, Карин прочитала, что иногда бывают ситуации, в которых люди могут понять друг друга, общаясь исключительно поклонами. И тогда она лишь неопределённо хмыкнула и решила, что это сильное преувеличение. Так не бывает. Это искусство действительно было очень развито в их стране, и глубина поклонов, длительность и поза, из которой они совершены, очень сильно влияли на их значение. Но до сих пор Карин ни разу не задумывалась, насколько важным на самом деле это может оказаться. Сейчас один простой жест, обычный одзиги мог сказать за неё очень многое. От сидящего напротив неё шинигами целиком и полностью зависела её судьба, а право первой реплики принадлежало именно ей. Все в зале ждали её действий. Она и так слишком долго просто стояла на месте, смеряя силуэт сотайчо задумчивым взглядом. Вытянув руки параллельно туловищу, Куросаки плавно начала сгибаться в пояснице, но, не дойдя даже до половины от прямого угла, так же плавно распрямилась обратно. И подняла глаза. Она уважала командующего. Готова была признать его опыт и власть. Но на этом список заканчивался, и Карин не собиралась демонстрировать полную покорность и безоговорочное доверие. Равно как и благодарность. Благодарность она могла выразить капитану четвёртого отряда. Или Хитсугае, который сверлил её затылок поражённым взглядом. — Куросаки Карин, — прозвучал тяжёлый голос Ямамото. Карин еле удержалась, чтобы не дёрнуться. — Унохана-тайчо передала нам ваш рассказ, так что в повторном допросе нужды я не вижу. Вы сейчас здесь, потому что никто не знает, что с вами делать. Коротко и сразу по делу. Хоть что-то соответствовало её ожиданиям. — И я спрашиваю от лица всего командования Готей: что вы намерены делать дальше? В горле пересохло. А что она намерена делать дальше? — Можете пока не отвечать, — он коротко махнул рукой, будто бы аннулируя предыдущий вопрос. — У вас не так много вариантов. Но в любом случае это ваш выбо… — Прощу прощения, — резко перебила его Карин и тут же прикусила язык. Прервать речь главнокомандующего. Молодец, Карин, это точно то, что нужно. Собственная дерзость заставила кожу похолодеть. Увы, Куросаки прекрасно понимала, почему у неё вырвались эти злосчастные слова, но сожалеть об этом было уже некогда. — Прощу прощения, — повторила она. — Но здесь нет никакого выбора. Открытую шею и ступни обдало холодным воздухом. Командующий приоткрыл глаза. — Что вы имеете в виду? — Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Его просто нет. То, что вы мне только что хотели предложить, по сути, сводится лишь к паре путей — мирному пути и пути шинигами. Но это иллюзия. И вы об этом знаете. За спиной послышались чьи-то голоса, а взгляд сотайчо в одно мгновение перестал быть рассеянным, и теперь его глаза пристально изучали, казалось, каждую эмоцию, проскальзывающую у неё на лице. Но Карин не остановилась. Стоило промедлить ещё хоть чуть-чуть, и вся её решимость бы угасла. — Вы и сами не верите в возможность того, что я выберу спокойную жизнь где-то в Руконгае. Хоть вы и видите меня в первый раз, но вы заранее знаете, какому пути я захочу следовать. Этого выбора не существует. — Почему? Куросаки опустила глаза в пол и стиснула рукой край хакама. — Потому что за вашей спиной лежит меч. Кто-то рассмеялся. Так легко и непринуждённо, что Карин очень захотелось повернуть голову и посмотреть, кто же это. Но она продолжала стоять лицом к Ямамото и слушать, как от волнения стучит о рёбра собственное сердце, заглушая даже этот весёлый хохот. Ками-сама, когда она только шла сюда, она и представить не могла, что этот разговор повернётся так. — И это всё? — кажется, командующий хотел получить более развёрнутый ответ. — Ваш собственный занпакто лежит слева от вас, — Карин кивнула в сторону трости так, будто бы это всё объясняло, и, набравшись сил, снова подняла голову. — А эта катана безымянная. Воинский этикет обязывал класть оружие рядом с собой, с левой стороны. Об этом не знают только те, кто вообще никогда подобным не интересовался. Карин интересовалась. Но это был не единственный признак, по которому она смогла это определить, и, судя по слегка сведённому состоянию бровей командующего, он тоже считал, что для подобного заявления одного положения катаны рядом с хозяином недостаточно. — Вам под силу отличить обычный меч от занпакто? Куросаки утвердительно кивнула. Конечно, ей под силу. Это может почувствовать любой обладающий духовной силой человек — связь между занпакто и его обладателем настолько сильна, что их, как правило, даже реяцу одна и та же окутывает. Она заметила это сразу, как только остановилась прямо перед Ямамото. Было нетрудно догадаться обо всём остальном — например о том, что здесь всё, похоже, уже давно за неё решили. Уголки губ сотайчо едва дрогнули в так и не появившейся на лице ухмылке, и вдоль позвоночника Карин стрельнула целая батарея мурашек. — Наглый ребёнок. Дыхание перехватило. Приступ храбрости исчез так же внезапно, как и появился, и теперь Карин просто не знала, что ей делать и говорить. Ямамото всё понял. И решительно отказался дать ей время на обдумывание ответа. Или оправданий. Вероятно, это просто такая мода в этом мире — пытаться заставить людей замолчать или признать свою неправоту с помощью духовного давления. Реяцу сотайчо Готей была воистину невероятна, и Карин обязательно испытала бы что-то, напоминающее восхищение, если бы эта реяцу не стремилась сейчас заставить её колени подогнуться, а спину — согнуться и треснуть. Испытывать благодарность по отношению к арранкару — даже звучит как плохая шутка. Но Карин и правда была готова сейчас подарить тому пустому, что преследовал её до границ Руконгая, частичку своей признательности. Потому что если бы не то испытание, она сейчас точно валялась бы под ногами Ямамото, пришпиленная к полу его реяцу, словно бабочка к стеклу. Она могла стоять. Ей пришлось отшагнуть одной ногой назад, делая своё положение немного более устойчивым, на шею будто повесили огромный, неумолимо тянущий к земле булыжник — и всё тело выло, пытаясь справиться с этим неожиданным натиском. Наверняка это была даже не двадцатая часть силы главнокомандующего. Но его взгляд всё равно буравил её фигуру достаточно заинтересованно. Эта девчонка стояла, чёрт подери. Упрямо поднимала подбородок, до скрипа сжимала в кулаке льняную ткань — и продолжала стоять. — Это непозволительное нахальство, девочка. Заявить подобное на общем собрании — очень самонадеянная выходка. — Непозволительное нахальство, это когда кто-то собственноручно лишает другого человека права на выбор, а потом пытается задавить протест грубой силой, — нечленораздельно пробормотала Карин, игнорируя вопящий от страха внутренний голос. Да что она, в самом деле, творит?.. — Ты что творишь, Куросаки?! — а хотя, возможно, это был голос Тоширо, а не её сознания. Глаза командующего сверкнули из-под белоснежных кустистых бровей. Оя, кажется, это правда был перебор. Она, правда, думала, что ничего хуже, чем в той пустыне, ей не доведётся пережить. И никогда ещё не ошибалась так сильно. Сотайчо, похоже, действительно не понравились её слова, потому что давление реяцу внезапно выросло ещё чуть ли не в полтора раза, и перед глазами у Карин потемнело. По губе поползла капля чего-то вязкого и тёплого, прочертила линию до конца её подбородка, зависла там — и шлёпнулась на светлый паркет. Красное на золотом. Куросаки упёрлась руками в колени, совершенно оглушённая, молчащая только потому, что чужая реяцу задавила весь воздух в горле. — Генрюсай-сенсей! — Ямамото-сотайчо! Командующий проигнорировал восклицание Укитаке и Хитсугаи, которые с одинаковыми, искажёнными тревогой лицами наблюдали за происходящим, не смея вмешаться. С губ Карин едва не сорвался короткий смешок. Такая ирония. Подумать только, её опять пытаются заткнуть. Её не слушают. За неё всё решают. И Ямамото, похоже, считает, что всё так и должно быть. В груди поднялось негодование и ярость. Эти чувства вдруг оказались настолько сильными, что затмили собой даже то шоковое состояние, в которое её погрузила сила командующего. Кулаки сжались ещё крепче, так, что ногти чуть ли не до крови впились в ладони — да чёрт подери, если он хочет услышать от неё слова раскаяния или извинения, или ещё что-то такое — хрен дождётся. Она костьми поляжет, но не замолчит. Вместе со странным угрожающим хрипом, слетевшим с её губ, тело окутал светлый серебристый туман, ограждая её от внешнего мира полупрозрачным щитом. Карин подняла на главнокомандующего глаза, светящиеся её собственной, сияющей белым реяцу. И продолжала стоять на ногах. — Яма-джи, этого хватит, — чей-то спокойный голос прозвучал прямо над ухом, крепкая рука сжала плечо, не давая рухнуть на пол, и всё прибивающее её к земле давление исчезло в один момент. Светящийся контур тут же пропал, и Карин пошатнулась от резко накатившей усталости — но чужая рука на плече удержала её. На периферии мелькнуло что-то розовое, а прямо перед собой Карин увидела знакомый иероглиф «десять». Который тут же заслонил внезапно появившийся в поле зрения носовой платок нежно-персикового цвета. — У тебя с носа кровь капает, — доверительно пояснил ей Кёраку Шунсуй. Нетвёрдой рукой Карин взяла протянутый квадрат мягкой ткани и с недоверием посмотрела на стоящего рядом с ней капитана. Из-под соломенной широкополой шляпы на неё смотрели тёмно-карие, но удивительно понимающие глаза. Намного теплее, чем у Уноханы Рецу. — Ямамото-сотайчо, это чересчур агрессивные меры для того, кто только сегодня вышел из госпиталя, — глухо зазвучал голос Хитсугаи. — Особенно если учесть, что она не шинигами. — Ай-йя, опередили меня, парни, — послышался откуда-то справа чей-то развязный тон. — Но я одобряю, так и знайте. Покосившись в ту сторону, Куросаки увидела светлое ассиметричное каре — Ками-сама, каре у капитана — и лукавую ухмылку. Хирако Синдзи украдкой показал ей большой палец, и Карин не смогла сдержать непроизвольного насмешливого фырканья, от чего капитан пятого растянул улыбку ещё шире. От такой неожиданной поддержки злость начала постепенно затухать. Повернувшийся вполоборота Тоширо обеспокоенно оглядывал её лицо, а крепкая ладонь капитана восьмого помогла ей снова выпрямиться и встать ровно. Командующий подавил страдальческий вздох. — Упрямство вашей семьи всегда меня поражало. И раздражало тоже, — многозначительно добавил он после небольшой паузы. — Я не буду извиняться, — поспешно ответила Карин. — Кто бы сомневался. Главнокомандующий Ямамото… посмеивался? Так и есть. Тихонько хмыкал себе в усы. Лицо Куросаки изобразило удивление максимальной степени, но она тут же одёрнула себя. Тут, вообще-то, её дальнейший жизненный путь избирается. — Ты можешь договорить, — снисходительно разрешил Ямамото. — Вы позволяете ей слишком много! — пронзительно заверещал некто с задних рядов. Карин была готова поставить тысячу йен на то, что это Маюри — ну некому больше. — Да ё-маё, дайте человеку высказаться! — шикнул на него Хирако. Почему обстановка разрядилась? Почему все вдруг начали вести себя так непринуждённо? Почему она больше не чувствует никакого напряжения? Что вообще происходит? — Ну ты и отожгла, Куросаки, — еле слышно бросил Тоширо через плечо, и Карин растерялась, не понимая, чего в его голосе было больше: упрёка, удивления или одобрения. Карин вздохнула. — На самом деле, я не имела в виду ничего такого, сотайчо-доно. И не хотела вас ни в чём обвинять. Вы заранее увидели мой выбор, потому что я действительно просто не смогу выбрать что-то другое. Но однажды решив, что этот меч будет передан мне, вы создали между мной и им связь, которую никто уже не смог бы разорвать. И, если бы вы ошиблись… — Я живу дольше, чем любой в этой комнате, девочка. Я не ошибаюсь. — А я отрицаю то, что вы сделали. И не верю в вашу неспособность ошибиться. И если бы я сейчас решила уйти в Руконгай, вы бы отпустили меня. Главнокомандующий прикрыл глаза и сразу будто бы перестал излучать опасность. — Всё-таки это непозволительное хамство, — пробормотал он еле слышно себе под нос. — Хитсугая-тайчо, Кёраку-тайчо, вернитесь на свои места. По залу прошли редкие смешки. Даже невозмутимое лицо Бьякуи слегка смягчилось, когда Карин осторожно оглянулась назад. Кёраку на прощание лишь чуть сильнее сжал её предплечье, а Хитсугая едва заметно склонил голову. Снова наступила тишина, но в этот раз она не была гнетущей. — Ты хочешь стать шинигами? — Куросаки не была уверена в том, что это вопрос. Но от него душу наполнило какое-то странное воодушевление, а дрожь отпустила тело. — Да. Хочу. Карин кожей почувствовала слабую улыбку Уноханы. — Что ж… — Ямамото откашлялся. — Ты всё осознаёшь, надеюсь. Шинигами — это не на год, и не на десять. Это навечно. Если ты вступишь в Готей, ты будешь обязана слушаться всех старших по званию. Исполнять любые приказы. Беспрекословно. Это военная организация, а не школа для непризнанных героев, девочка. Последний рубеж. Нервная судорога скрутила низ живота, и Куросаки подумала о том, что она такое, наверное, никогда не забудет. Но сомнений больше не было. Её семья по-прежнему была в опасности, а жить спокойной, размеренной жизнью веками она бы ни за что не смогла. — Я всё понимаю. Сотайчо ещё раз окинул её цепким взглядом, но теперь в нём не чувствовалось недоверия или негодования. Он кивнул. — Ты уже не сможешь поменять своего решения. Решив не зацикливаться на скрытой в голосе Ямамото иронии, она кивнула в ответ. — Знаю. Длинные сухие пальцы главнокомандующего сомкнулись на рукояти лежащего позади меча. А в следующий миг он уже летел прямо в Карин — вынутый из ножен, остриём вперёд. Она не успела испугаться — только инстинктивно выставила вперёд руки и изо всех сил сжала ладони, когда почувствовала, как острое лезвие касается кожи. В рассечённых руках ключом бился пульс, кровь сочилась, пачкая самую обычную чёрную оплётку, и Карин перехватила свой асаучи, отворачивая от себя лезвие и обеими руками обхватив рукоять. Внутри что-то ёкнуло. И помещение взорвалось серебряным сиянием. Её белая, почти прозрачная реяцу столбом била вверх, закрывая потолок, обвивала силуэт Куросаки тонким доспехом, выливалась из ладоней, перетекая в словно оживший меч, становилась всё ярче и ярче. Карин вдруг стало очень тепло. Боль от ран исчезла, все звуки доносились неясным шумом — всё внимание приковывал покорно лежащий в руках изящный клинок. Они словно оказались огорожены от всего остального мира — пока ещё незнакомые друг с другом, но уже почувствовавшие связывающую их нить. И доверие. Этот меч пока что был безмолвной полосой железа — но Карин знала, что уже сейчас готова ему довериться. И это вызывало глупую улыбку на лице. Свет рассеялся. — Да-а, вот это я понимаю! — раздался чей-то — по голосу было похоже на капитана пятого, но Куросаки не была в этом уверена — одобрительный возглас. Посмотрев ещё раз на меч, Карин недоуменно заморгала. Вытянувшийся, слегка зауженный — он поменял свою форму, почти догнав рост самой хозяйки по длине. — Это ещё что такое? — забормотала она, поднося клинок поближе к глазам и всё ещё силясь стереть со своего лица довольное выражение. Со стороны Кучики послышалось еле заметное фырканье: судя по всему, он вспоминал свою первую встречу с Ичиго и его ненормально огромным духовным мечом. Неловко переступив с ноги на ногу, Карин осторожно подняла до неприличия радостный взгляд на командующего и снова улыбнулась, увидев в его глазах странное ностальгическое выражение. — Тишина! — гаркнул сотайчо, с треском опустив кулак на доски. Стоило Куросаки отпустить одну руку, как в ней материализовались — буквально из воздуха — простые чёрные ножны, один в один совпадающие по форме и длине с её катаной. Какая-то её часть глубоко внутри облегчённо выдохнула — ей совсем не хотелось ходить как брат — с мечом, обернутым бинтами. Не обращая внимания на всё никак не умолкающие вокруг бурные обсуждения, Карин убрала занпакто и вытащила перевязь, до этого заткнутую за пояс на талии. — Она на спину, — очень мягко подметил очередной «кто-то», оказавшийся неожиданно близко к ней. — Ну… да, — чуть запнувшись, подтвердила Карин, повернув голову и обнаружив рядом с собой капитана Укитаке. — Предусмотрительно. Вы знали?.. — Нет. Но у меня были подозрения, — призналась Куросаки. — Выглядит очень продуманно, — резко произнёс женский голос, которого Карин до этого не слышала ни разу. Тёмно-серые — даже темнее, чем у самой Карин — глаза недоверчиво сощурились. — Она самодельная. Так что это не похоже на ту вещь, которую ты могла захватить с собой в последний момент «на всякий случай». — Это просто значит, что у неё неплохо развита интуиция, Сой-чан, — крикнул с противоположной стороны зала Синдзи. Миниатюрная женщина, стоящая слева от Карин, вскинулась, чтобы, по всей видимости, пойти проучить того наглеца, который посмел так к ней обратиться, но осталась на месте, заметив глубокую морщину, внезапно образовавшуюся между бровями командующего. — Так, господа-господа! По местам, пожалуйста, — Укитаке хлопнул в ладоши, привлекая к себе внимание: он тоже увидел намечающуюся грозу. Разговоры поутихли. — Вы как стая чаек, — недовольно прогремел Ямамото. — А потом ещё удивляетесь, что не так с дисциплиной в отрядах. Но дух официальности и строгости было уже не вернуть. Капитаны по-прежнему стояли ровно, но их лица казались намного более оживлёнными, чем когда Карин только-только зашла сюда. И сейчас они действительно были похожи на обычных людей. Кроме капитана Кучики, разумеется. Ямамото перевёл взгляд обратно на Карин. — Тебя определят в один из классов первокурсников в Академии. Но занятия начались уже полтора месяца назад, так что тебе, возможно, будет лучше подождать начала следующего года. Но со всеми этими вопросами будешь разбираться уже там. — Спасибо, — на этот раз Карин поклонилась ровно так, как полагается, всё ещё продолжая прижимать занпакто к груди. — Ты не сможешь спускаться в Генсей ещё несколько лет, — продолжил командующий, предупреждая её следующие вопросы. — Так что тебе следует выбросить из головы любые мысли о контакте с кем-либо из мира живых. Куросаки открыла рот, намереваясь горячо возразить… и захлопнула его обратно. Это вряд ли было глупой прихотью сотайчо, и вряд ли было сделано специально назло ей. Хоть этот запрет и был похож на внезапный удар под дых, у него тоже наверняка были основания. Она глубоко вдохнула. Выдохнула. Это всего лишь значило, что ей нужно побыстрей попасть в отряд, а оттуда — на миссию в Генсей. Всё в её руках. — Я поняла. Рядом одобрительно качнула головой Сой Фонг, настроенная, кажется, уже не так подозрительно. Наверное, такая покладистость на фоне Ичиго, вечно действующего, как ему вздумается, смотрелась довольно неплохо. — И насчёт твоей семьи… Ей больше ничего не угрожает. Патрули в Каракуре после последних событий скоро для всех станут такой же обыденной вещью, что и патрули по самому Сейретею. Подобного больше не повторится. Изумление. Изумление задавило все остальные эмоции, затопило сознание и выпихнуло все оставшиеся мысли. Из уст главнокомандующего это прозвучало почти как извинение. И как свидетельство того, что они приняли ситуацию всерьёз и учли опасность, которую несли в себе эти новоявленные арранкары. Эти слова подтверждали теорию о том, что Готею ничего не было раньше известно об этой «группировке» и что теперь он собирается делать всё возможное, чтобы её нейтрализовать. — Тогда на этом всё. Ты можешь идти. Занпакто был закреплён за спиной, и его тяжесть приятно осела на плечах и спине. Карин кивнула, развернулась, сделала несколько шагов… И вдруг остановилась. — У меня остался один вопрос, сотайчо-доно. — Слушаю. — То, что случилось в Генсее два дня назад… Был ли кто-то за это ответственным? — она повернулась, чтобы успеть увидеть реакцию на свой вопрос. Сотайчо, похоже, не был удивлён подобным интересом. — Те, кто отвечал за безопасность мира живых, понесут соответствующее наказание. В эту минуту Карин не видела лица Тоширо, но легко могла представить, как его взгляд становится отсутствующим, а лицо застывает, будто покрытое льдом. Такой, как Хитсугая, просто не мог не чувствовать ответственность за то, что случилось. — В таком случае, у меня есть просьба. Я очень прошу вас отменить его. Глаза Кёраку заинтересованно блеснули. — Это не тебе решать, Куросаки, — тут же среагировал Хитсугая. — Это так. Но предугадать такое развитие событий никто не мог — значит, никого из присутствующих нельзя назвать в полном смысле виновным. В конце концов… На Генсей напали пустые, а не шинигами. И этот барьер — дело их рук, а не ваших. Если кто и должен ответить за это — так это те арранкары. — Ты не можешь… — Хорошо, — перебил Ямамото капитана десятого. — Если ты считаешь, что это справедливо — пусть будет так. Поражённый Тоширо больше ничего не возразил. Слишком внезапно, слишком быстро — он вообще не был готов к тому, что кому-то придёт в голову мысль сказать, что он здесь ни при чём и что здесь нет его вины. Он был за это в ответе. Это неправильно. Это его просчёт. И он обязан был рассчитаться за это. Двери в зал снова распахнулись. Вернее, с мерзким лязганьем вылетели из петель и упали где-то рядом с дверным проёмом покореженной грудой металла. — Вот именно, Карин. Я согласен, ты не можешь. Потому что это НЕ справедливо. У входа, подпирая плечом дверной косяк и лениво вырисовывая круги обнажённым, мерцающим голубоватым светом мечом, с едкой ухмылкой на губах стоял Ичиго.