Ледяной свет

Привет, маленькая сестра. Хоть теперь ты по всем правилам член нашей семьи, мы всё ещё не знакомы — и, поверь, будь моя воля, я бы вломилась в вашу Академию ещё два месяца назад вместо того, чтобы сейчас малевать это письмо. Однако что-то мне подсказывает, что тебе это принесло бы больше проблем, чем приятных впечатлений. Так что надеюсь, ты не в обиде. В нашей семье никто точно не знает, зачем Готей попросил нас принять тебя. Эти парни ненавидят говорить прямо, что им нужно. К этому мы уже привыкли, да и, честно говоря, их тайны меня не особо интересуют. Для детей Иссина в нашем доме никогда не бывают закрыты двери, так что, если наше имя может как-то тебе помочь — мы не против, чтобы оно стало и твоим тоже. Есть только один важный вопрос, который я не могу не задать. Ты не обязана решить всё прямо сейчас, достаточно будет просто меня услышать. Просто мне нужно знать: кем ты нас считаешь? Подумай над этим. Ты ничего не знаешь о нашем клане, а мы ничего не знаем о тебе — но, если захочешь стать Шибой не только формально, поверь, мы не будем против. И это не настолько дико, как может показаться на первый взгляд. Ты ведь наверняка хоть раз думала о том, что, не покинь твой отец Общество Душ, ты с самого рождения носила бы этот герб. Мы были связаны с самого начала. Может, ты и не поверишь, но каждый твой шаг это только доказывает, в тебе и Ичиго я вижу очень знакомые мне черты. Черты, присущие нашей семье. Даже ваша чертовская обучаемость — и та один в один, как у моего старшего брата. Наверное, поэтому я и не чувствую противоречия, когда представляю тебя своей настоящей младшей сестрой. Хоть я ни разу тебя не видела. Это ни к чему тебя не обязывает. Это лишь ещё одна возможность, которую ты можешь использовать, а можешь отбросить в сторону за ненадобностью. Что бы ты не решила для себя, можешь не волноваться — хуже думать о тебе никто не станет. У каждого решения есть свои причины, поверь, я хорошо это понимаю. Приходи к нам, если будет время. Любой старейшина в Руконгае знает тот жетон, что я вложила в конверт. Покажи его — и тебе подскажут, что делать. Буду ждать. Куукаку Шиба.

День семьдесят первый

Новогодние каникулы начались с понедельника, вызвав небывалый ажиотаж среди всех студентов. Вместо положенных по регламенту шести дней отдыха Академия получала целых девять — и все курсы, от первого до шестого, предвкушали отменную возможность для затяжного разгулья и отдыха. Кто знает, когда им ещё так повезёт? Кто-то уехал навестить свою семью, кто-то собирался навестить родной район в Руконгае и помочь, чем сможет, тамошним жителям — в общежитии в основном оставались только разношерстные тусовщики и те, у кого не было причин возвращаться обратно. Вариться в такой атмосфере Карин совсем не улыбалось. Но и ехать куда-либо — тоже. Поначалу, после прочтения послания Куукаку, первым её желанием было по-быстрому собрать все необходимые вещи и стрелой умчаться на поиски руконгайских старейшин. Слова главы Шиба не могли не тронуть, а холодный металл жетона отдавал теплотой где-то внутри. Такая искренность, такое бескорыстие не просто подкупало — оно вызывало желание ответить тем же, показать, что эти люди не ошиблись в ней, когда предложили стать для неё опорой в этом мире. Карин вдруг поняла, что действительно не хочет их разочаровать. Но следом за первым письмом пришло и второе. Аккуратный бумажный конверт с печатью Академии скрывал внутри ещё одно потрясение: извещение о переводе студентки Шибы Карин на второй курс Академии Духовных Искусств, заверенное руководством девятого отряда. Ничего не предвещало такого поворота. И поначалу Куросаки искренне хотелось верить, что это ошибка. Но как бы она ни протирала глаза и ни щипала себя за предплечье, её имя на листе никуда не исчезало — всё было взаправду. И это было… Жестоко, черт возьми. Это походило на очень странную — ненастоящую, фальшивую — полосу везения. Хотела догнать своих сокурсников, хотела отличиться? Получите, распишитесь. Часто обдумывала слова Хитсугаи о том, что у неё «нет своего угла»? Пожалуйста, нашлись люди, готовые взять её под крыло. Любой сторонний наблюдатель, не долго думая, сразу бы сказал, что она сорвала целый джекпот. Сторонние наблюдатели редко думают о том, что везде есть свой подвох. Отложив письмо вместе с извещением в сторону, Карин уткнулась лбом в колени и зажмурилась до разноцветных кругов перед глазами. Хотелось сжечь эту мерзкую официальную бумажку и высыпать пепел в окно — пусть это счастье свалится на голову кому-нибудь другому. Зачем было переводить её на следующий курс? Чтобы она снова выбивалась из сил в попытках нагнать своих одногруппников под их скептичными взглядами? Чтобы ей снова приходилось спать на лекциях, только бы не рухнуть без сил? Карин не верила, что её периодическое отсутствие на теоретических занятиях осталось незамеченным. Хоть каждый раз, когда у неё что-то спрашивали, она отвечала вполне прилично и могла предъявить конспект по каждой теме, её прогулы точно не являлись секретом для её преподавателей. Так зачем? Её стремительный прогресс был получен из-за постоянного балансирования на грани своих возможностей, и, чего уж скрывать, она не собиралась всё время заниматься с такой самоубийственной отдачей. Она собиралась выбиться наверх, стать одной из лучших, а затем спокойно поддерживать эту планку, не надрываясь, не рискуя перегореть от собственного упорства и старательности. Перспектива закончить Академию быстрее, чем за полные шесть лет, никогда не вызывала у неё отторжения — конечно, было бы круто не тратить время зря и осилить программу, например, в два раза быстрее. Но не настолько же. Перевод в данный момент означал, что она пропустит все первые практики по уничтожению пустых, основы работы в команде и весь полевой инструктаж. Перевод означал, что ей нужно будет работать ещё чуть ли не в два раза больше, чтобы встроиться в обучение следующего курса. У неё до сих пор были прорехи в кидо, не все пути демонов, которые изучались на первом году, получались у неё, как надо. И тот незнакомый серьёзный преподаватель, который на последнем занятии пришёл проверить их группу — группу Арисавы — не мог этого не увидеть. Просто не мог. Они же все чёртовы шинигами со стажем, как ей вообще позволили перевестись с такими успехами по кидо? Кем бы ни был тот человек, который инициировал её продвижение — он сильно поторопился. Он переоценил её. Вот только его ошибка упадёт гранитным камнем не на него, а на саму Карин. Куросаки не испытывала ни малейшей радости, представляя, на что будет похожа её жизнь в ближайшее время. Какие уж там новогодние каникулы… Однако из её окружения никто не разделял этих опасений: почему-то никому не хотелось думать о том, чем обычно сопровождается подобная удача. И потому поведение Карин — мрачное смирение вместо радостного энтузиазма и эйфории — воспринималось как что-то странное и ненормальное. Только во взгляде Саямы и Кусари не было заметно осуждения. Эти двое вообще иногда казались Карин настоящим спасением. За все два с лишним месяца она не услышала от Саямы ни одной злой насмешки, не увидела ни одного презрительного взгляда. Саяма продолжал оставаться тем единственным человеком, с которым она могла беззаботно поговорить о каком-то пустяке, чтобы не сойти с ума от обилия информации во время учёбы. И, в отличии от многих, и он, и Кусари всегда замечали, сколько усилий требовалось от Куросаки, чтобы с каждым занятием становиться всё лучше и лучше. Именно поэтому даже в глазах заносчивого Кусари Тоё, который за всё это время ей и двадцати слов не сказал, в последний день перед чередой выходных плескалось такое непривычное сомнение. После Нового года Карин ждал ад на земле. Время дорожало, и каждая минута, которую можно было бы потратить на занятия, была на вес золота. Каждый пропущенный час тренировок отодвигал её всё дальше от цели. Она — не Ичиго. Одного желания и силы духа ей не хватит. Поэтому сидеть и жалеть себя было некогда — головой Куросаки это понимала очень чётко. Но стоило только представить, как ужасно она будет выглядеть на фоне ребят, тренирующихся уже второй год — и приходилось отчаянно бороться с желанием опустить руки. Занимайся, не занимайся — всё равно никто не заметит разницы. Через Цурико — свою соседку со второго курса — Карин удалось достать часть конспектов своей новой группы. Семпай очень помогла, Карин в очередной раз вознесла благодарности судьбе за то, что девушки, с которыми она жила, оказались такими сочувствующими и неконфликтными. Однако никакие конспекты и книги не могли по-настоящему помочь ей с практическими навыками. Карин отправила ответ в поместье Шиба, пообещав в нём обязательно приехать, как только закончится учебный год. Слова благодарности ложились на бумагу словно нехотя, пока Куросаки сумрачно думала, как отреагировала бы на месте Куукаку, получив такой ответ на своё сердечное приглашение. Её обещание появиться только через полгода выглядело как неловкая, нелепая отмазка. Оставалось только надеяться на то, что Куукаку — умная женщина, которая сможет понять из её хаотичного послания, что для самой Карин было также тяжело писать такой ответ, как и ей — читать его. В итоге все каникулы должны были пройти в застенках её родного зала, и о компании живых людей можно было только мечтать. Куросаки планировала выползать из него только за едой, книгами и в Академический лес. Ни глотка отдыха. «Давай, Карин, ты должна нести ответственность за свои решения», — подбадривала она себя. — «Справилась же с первым курсом, верно? Справишься и со вторым… Ничего невозможного.» Даже в мыслях нельзя было позволять себе сомневаться. Всё покатится по наклонной, если она перестанет в себя верить. И за всеми этими переживаниями Карин только многим позже осознала, что эти каникулы — не просто обычные выходные. Медленно и неотвратимо приближался Новый год. Её первый праздник в Обществе Душ. Её первый праздник без Юзу, Ичиго и отца.

День семьдесят пятый

Канун любого праздника всегда оказывался отвратительно беспокойным временем. Чувство ответственности у всех падало прискорбно низко, на лицах шинигами невооруженным взглядом была видна полная отрешенность от отрядных дел. Каждый норовил разработать стратегию, как бы пораньше свалить свои обязанности на кого-нибудь другого и удрать с товарищами — и плевать они хотели, все эти рядовые и младшие офицеры, на то, что для пустых Новогодняя ночь ничем не отличалась от прочих. Тоширо ненавидел праздники. Время, когда Готей превращался из внушающей ужас военной организации в сборище великовозрастных придурков, не видящих ничего, кроме алкоголя, фейерверков и выреза на груди его лейтенанта. Нагрузка на капитанский состав в эти дни всегда была просто ошеломляющей. Из года в год ничего не менялось. Шинигами сходили с ума, Сейретей становился пугающе уязвим, и оставалось лишь надеяться, что среди них всё же оставалось хоть какое-то количество сознательных людей. Не просто же так некоторые шинигами сами приходили и с тяжелым вздохом просили поставить их в дозор в праздничную ночь. Сути это, впрочем, не меняло, и каждый праздник Хитсугая встречал натянутыми от напряжения нервами и глухим раздражением где-то в горле. И, судя по недовольно-задолбавшимся лицам Кенсея и Оторибаши, он был отнюдь не единственным, кого не устраивала эта ситуация. Зато Рангику, к примеру, была более чем довольна. — Мацумото, — позвал Тоширо, заставив своего лейтенанта оторвать плотоядный взгляд от ящиков с выпивкой, которые тащила по улице компания воодушевлённых шинигами, и повернуться к нему. На самом деле, одно отличие от всех прошлых лет всё же было. И это однозначно не было тем, что можно легко выбросить из головы. — Капитан? — Когда закончится общая часть, мне нужно будет уйти. Ненадолго. Рассеянный взгляд Рангику в одно мгновение стал сосредоточенным, ресницы удивлённо дрогнули. Но Мацумото не была бы собой, если бы не… — Ка-пи-тан! Да вы в самом деле повзрослели! — она преувеличенно бодро хлопнула его плечу и расплылась в широкой ухмылке. — Ну наконец-то настало то время, когда мне придётся прикрывать ваши интрижки… Белоснежная бровь слегка дёрнулась, но лейтенант будто бы и не заметила: — Как я этого ждала! Но вы можете положиться на меня, капитан, я буду молчать, как могила, — Рангику сделала вид, что «застегнула» рот на «молнию», и подмигнула ему. — Если вам что-то понадобится, теперь вы знаете, к кому обраща… — Мацумото. Рангику осеклась, посмотрела на обманчиво спокойное и расслабленное лицо своего командира и сдавленно хихикнула. — Да я же просто шучу, тайчо… Она, определённо, никогда не перестанет так делать. Эта мысль не вызывала негатива, скорее даже наоборот — хорошо, когда есть что-то неизменное. Но, наверное, пришло время ему тоже научиться играть в эту игру. Хитсугая неторопливо шагнул вперёд, и Рангику нервно отступила в противоположную сторону. — Ой, ладно вам, капитан, вы совсем разучились веселиться, не смотрите на меня так… — Мацумото. Прищуренный взгляд выдавал всю глубину недовольства, которое сейчас испытывал Хитсугая. Рангику очень хорошо знала это выражение лица — не проходило и дня, чтобы она не видела его у своего капитана в ответ на собственные подколки. Раньше такие сценки всегда заканчивались воплями капитана, её скоростным побегом и обледенением части казарм. А теперь всё чаще и чаще тайчо просто тяжело вздыхал, как сейчас, тёр переносицу, и раздражение превращалось в снисхождение с налётом усталости. Хитсугая повзрослел, и теперь, чтобы растормошить его, одних только глупых шуток было недостаточно. — У меня просто поразительно заботливые подчинённые, — отметил шинигами, с намёком приподнимая бровь: мол, и это всё, на что ты способна, Мацумото? — Какое счастье. Мне так повезло. Капитан непринуждённо хрустнул пальцами, и Рангику посетило очень нехорошее предчувствие. — И теперь я точно знаю, что ты не откажешься помочь мне, — интригующая пауза, — и последишь за ночными праздничными дозорами, — а затем продолжил, намеренно не обращая внимания на посеревшую, словно он ударил ей в спину кинжалом, Мацумото: — А я уж боялся, что мне будет не на кого оставить отряд в такое напряжённое время. Он ведь пошутил, правда? — По-по-погодите, капитан, вы же говорили что-то про «ненадолго», я точно помню… — Я не был до конца уверен, что ты справишься с более трудным поручением. Но ты развеяла все мои тревоги, — Тоширо хмыкнул, глядя, как глаза его лейтенанта распахиваются в искреннем неверии и почти детской обиде. По их негласному соглашению, раньше Хитсугая никогда всерьёз не пытался заставить её работать в такие дни. Эта идея была заранее обречена на провал, глупо было в этом сомневаться. Отпускать её на гулянки, а потом отчитывать страшным голосом за утреннее похмелье и абсолютно неподобающий вид — всё это было словно привычный ритуал. И он намеренно нарушил этот обычай. Конечно, Тоширо не собирался в самом деле заставлять Рангику всю ночь провести на службе. Его вполне устраивала та схема, в которой его лейтенант то и дело забывала о своих прямых обязанностях, но при этом стояла стальной стеной, когда того требовали обстоятельства. Хитсугая не собирался это менять. Но зато он хотел изменить кое-что другое. И намеренно отказывался от своих правил. Намеренно отступал от своих обычаев. Мацумото должна знать, что он не собирается замирать на одном месте, в одном времени. — И у кого вы только набрались, — пробубнила Рангику, бросая очередной тоскливый взгляд в окно. Пусть не прямо сейчас, но Мацумото поймет — она слишком хорошо его знает. Ему пора, наконец, взять себя в руки.

***

Не так сложно поддерживать образ сурового командира, когда люди в основном видят тебя такого эпичного, с серьезным лицом и в белом хаори. В их воображении Хитсугая во всём своём величии должен был рассеивать Меносов одним ударом, сурово и властно отчитывать подчинённых или муштровать отряд на плацу под ярким палящим солнцем. Сейчас же… Если сейчас его обнаружат, с репутацией можно будет попрощаться. Идти, спрятав реяцу и накрывшись сверху Кёкко, было странно. Тоширо всё никак не мог отделаться от ощущения, что крадётся по территории Академии словно преступник в розыске — а ведь он даже во времена студенчества не вёл себя так. Однако нежелание впоследствии объяснять, что он делал в такое время так далеко от своего отряда, всё перекрывало. Достаточно было представить, какое лицо будет у Мацумото, если та узнает, что он припряг её работать в новогоднюю ночь только из-за того, что искал Куросаки. О Ками, нет — Хитсугая затряс головой — лучше даже не представлять. Реяцу Карин нашлась не сразу: поначалу он чуть не поверил, что её здесь и правда нет. Не заметь Тоширо тихие колебания в стороне главного корпуса, времени на поиски понадобилось бы в разы больше. Удивления, как ни странно, не было. Подсвеченное теплым колеблющимся светом окно в здании тоже не вызывало внутреннего диссонанса: проводить праздник в тренировочном зале — это казалось довольно похожим на то, что могла учудить Карин. Недолго думая, Тоширо быстро взобрался на нужную высоту и двинулся в сторону помещения, из которого исходила приглушенная реяцу Куросаки. Почему-то мысль снять маскировку сразу, как только он её найдёт, отпала, стоило чуть внимательней прислушаться к чужой духовной силе. Сколько он себя помнил, её реяцу всегда походила на прохладный легкий ветер. Не ураган и не штиль, а мягкие, в противовес ей самой — такой сильной и жёсткой, дуновения, несущие спокойствие и уверенность. Сейчас же ничего этого не было. Сейчас она фонила сомнениями и чем-то таким неожиданно надрывным, что Хитсугая даже замер на мгновение, прежде чем наконец подойти к стеклу. На подоконнике горели свечи. На соседнем тоже. Взгляд осторожно скользнул дальше по аудитории, сейчас больше напоминавшей давно обжитую базу, чем учебный класс. Следы чьего-то постоянного пребывания просматривались везде — разложенные стопки книг, несколько бутылей, какие обычно использовали студенты на тренировках, приоткрытая боковая панель. О том, что этот день не такой, как все остальные, напоминали только покачивающиеся хамаими, да стебли бамбука у входа — формальные, неживые атрибуты. Дань уважения древним традициям — не больше и не меньше. Не задев пламени ни единой свечи, Хитсугая невидимым силуэтом впорхнул в помещение и лишь тогда, наконец, увидел ту, из-за которой пришёл сюда. Куросаки сидела прямо напротив двери, тяжело привалившись спиной к стене и не выпуская из рук пустую деревянную сакадзуки. Простоволосая, в грубой серой юкате, которую выдавали всем учащимся для походов в Руконгай, с тёмными кругами под глазами и взглядом куда-то в пол. Она сидела на холодных татами, подтянув колено к груди, и не шевелилась — словно высеченная из камня статуя. Совершенно неживая. В паре метров от неё стояла тарелка с нетронутыми моти и распечатанное саке — воздух отчетливо пах алкоголем и тоской. Хитсугая совсем не помнил такую Карин. Внешне она почти не отличалась от того нахального образа, который он всегда бережно хранил в памяти. Но Куросаки в его голове всегда была безрассудно открытой — радовалась и смеялась так, что всем остальным тоже хотелось улыбнуться, злилась так, что никто не смел сомневаться в силе её гнева, боялась так, словно действительно не имела больше опоры за спиной. С людьми, которым доверяла, она всегда все делала без оглядки назад. Если уж она показывала свои чувства, в её откровенности было невозможно усомниться. На лице той Карин, что находилась сейчас перед ним, восковой маской застыла усталая отрешенность. Стоило ему сделать осторожный шаг, как она вдруг резко вскинула голову — и матовый взгляд неожиданно остро и враждебно впился прямо в то место, где он стоял. Хитсугая замер. Увидеть она его не могла, почувствовать реяцу — тоже. Но всё равно почему-то… Карин медленно выдохнула, и её плечи расслабленно опустились. На глаза сползла тонкая прядь волос. — Ну и бред, — послышался её тихий шепот. — И до чего ты докатилась, а, Куросаки? Пьянь дурная… В груди нарастало странное ощущение. Первым желанием было подойти и встряхнуть её: так, чтобы с лица пропало это спокойное нетрезвое выражение, чтобы взгляд стал осмысленным и живым. Чтобы исчезла эта апатичная загнанность. Это было так неправильно, что Хитсугая даже не понял, что уже сделал еще шаг вперёд, приготовившись прекратить действие кидо. Но едва он остановился рядом с ней, как маленькая чаша, выпав из ослабевшей ладони, громко стукнула о деревянный пол и покатилась куда-то вглубь комнаты. Тоширо непонимающе проводил её взглядом, напрочь забыв о том, что хотел сделать, а секунду спустя до его ушей донеслось тихое-тихое мерное посыпывание. Куросаки заснула. Провалилась в дрему незаметно, словно по чьей-то немой команде, так и оставшись сидеть у прохладной стены. Тяжело вздохнув, Тоширо опустился на пол рядом с Карин и ещё раз внимательно осмотрелся. Что-то внутри него шептало, что так будет даже лучше — насколько он знал Куросаки, та никогда бы не позволила себе такую слабость при ком-то ещё. Даже при нём. Ей никогда не нравилось показывать остальным, что она не может с чем-то справиться самостоятельно. Глупая черта, которую так уважают все аристократы. Каждый в Готее рано или поздно осознаёт, что на такой независимости далеко не уедешь — всегда найдётся кто-то, кто её сломит. С треском сложит пополам и добьёт сверху острым каблуком, навеки лишая душу возможности подняться. Однажды и Карин должна будет принять это. Когда-нибудь. Трудно признавать, но сейчас он ей вряд ли чем-то поможет. Чувствовать себя на своём месте в Обществе Душ, несмотря на то, что прекрасно помнишь всю предыдущую жизнь, очень сложно. Одни только усердные тренировки никогда не доведут до такого состояния, в котором сейчас находилась Карин — трудно представить, сколько ей требовалось сил, чтобы заставить себя не оборачиваться назад, в прошлое. Не завидовать своему прошлому «я». Не чувствовать себя несправедливо обворованной. Это вымотало бы кого угодно. Поэтому он не станет её будить. Он тихо задул все свечи, переставил в другой угол еду и саке — в бутылке оставалось сильно больше половины. На полу быстро оказался расстелен футон. Однако когда Тоширо поднял её на руки, из широкого рукава юкаты Карин тонкими листьями выпали две небольшие открытки, спланировав прямо под ноги шинигами. Движимый лёгким любопытством, он сразу вернулся за ними, пристроив Куросаки на циновку и накрыв её найденным за панелью серым теплым хаори. И замер, увидев в уголке одной из них герб клана Шиба, а на второй — чьё-то послание, почерком ужасно схожее с почерком самой Карин. Тоширо аккуратно перевернул открытку на другую сторону, не вчитываясь в текст, и переложил её Куросаки под подушку. Хорошо, что Шиба решили заботиться о ней. Длинные пальцы, жесткие и цепкие от постоянного контакта с занпакто, неловко коснулись чёрных змеящихся волос и слегка отодвинули их от лица. Куросаки что-то тихо заворчала и тут же повернулась на бок, подкладывая ладошки под голову и снова пряча лицо в тёмных прядях. Хитсугая с очередным вздохом потёр переносицу. Их доверительные дружеские отношения с Куросаки должны были вот-вот кануть в лету: мир не стоял на месте, и каждый должен был меняться вместе с ним. Всё рано или поздно обернётся чем-то новым. Тоширо принял решение, и он не собирается в нём сомневаться. Если он не хочет, чтобы его жизнь превратилась в Уробороса, столетие за столетием взгрызающегося в свой же хвост, он должен быть верен своему выбору. Когда он спускался в мир живых, ему казалось, что его вспыльчивость и юношеская задиристость больше не будут ему мешать. Кто же знал, что этого будет недостаточно. К счастью, ему не впервой. Он лишь надеялся, что, когда Карин увидит его в следующий раз, она не станет думать о нём иначе, несмотря на разницу между «Тоширо» и «Хитсугаей-тайчо». Сам-то он всегда будет оставаться на её стороне. Он же пообещал. Карин снова что-то пробормотала, вызвав у него слабую улыбку. Она прорвётся. Такое упрямство так легко не угаснет. Вытащив из рукава шикахушо шкатулку, Хитсугая на мгновение заколебался. Но затем решительно провёл ладонью над гладкой деревянной поверхностью, отпечатывая на ней свою реяцу, бесшумно поставил её на пол рядом с футоном и, не давая себе времени на раздумья, вымахнул на улицу. Ему пора. Кидо по-прежнему держалось, защищая его от любопытных глаз, но шаги зазвучали торопливей. Он пришёл попрощаться, и теперь ему пора.

День сто седьмой

— Опять эта выскочка здесь… — Она серьёзно не понимает, когда надо остановиться? Негромкие, но отчётливые реплики прозвучали прямо за спиной Куросаки — явно с расчётом на то, что она услышит, — но Карин, не моргнув и глазом, спокойно продолжала идти вперёд. Голосов позади становилось всё больше. — Удобно, когда тебя на буксире по карьерной лестнице тащат, скажи? — Может, её в группе держат типа для мотивации остальных? Что-то вроде «посмотри вон на ту бездарность и пойми, что у тебя ещё не так плохо». — Точно-точно! С начала года прошёл месяц. Прошло ровно двадцать девять дней с тех пор, как она присоединилась к первой группе второго курса. Ровно двадцать девять дней, в течении которых ей приходилось не только работать до седьмого пота, чтобы хоть как-то держаться на занятиях, но и выносить полные ехидства издёвки. Второй курс её не жаловал. Про то, как она появилась в Академии только к ноябрю месяцу, теперь, казалось, знали абсолютно все. И почти каждый учащийся её параллели считал своим долгом высказать своё очень важное и — без сомнений — эксклюзивное мнение на эту тему, пытаясь придумать что-то как можно более невероятное. Когда в коридорах ей встречались бывшие одногруппники, те слегка виновато опускали лица и быстро проходили мимо — никому не хотелось лишних проблем. Цурико-семпай изо дня в день избегала встречаться с ней взглядом, а когда они встречались вечером в общежитии — не могла даже слова ей сказать. На самом деле, было понятно, что большинству студентов наплевать на неё. Проблема была всего в нескольких заводилах, которым отчего-то покоя не давал тот факт, что на их курс за такое короткое время смогла перевестись безызвестная девочка из древней, но измельчавшей семьи. Остальным же просто хотелось делать то, что позволяло им чувствовать себя частью общества. И если общество говорило, что ему не нравится Шиба Карин — значит, Шиба Карин была обязана не нравиться всем, кто претендовал на место в «коллективе». От Саямы приходилось сбегать каждый раз, когда его силуэт показывался на горизонте. Наверняка знать было нельзя, но почему-то Карин была уверена, что этот парень действительно сможет наплевать на атмосферу вокруг и заговорить с ней прямо как в те времена, пока они еще учились вместе. Поэтому она из раза в раз разворачивалась на сто восемьдесят градусов, коротко кивала Кусари, который неизменно хватал Саяму за рукав, чтобы тот не убежал вперёд, и бегом бежала в обратную сторону. На Уту не должна была пасть неприязнь её однокурсников. Терять своего чуть ли не единственного товарища таким образом — хуже не придумаешь. Саяме и так приходилось довольствоваться слухами, день ото дня ставившимися всё красочней и красочней. Притворяться перед самой собой, что её не задевает весь этот шквал грязи, Куросаки не могла. И пусть она прикладывала все силы, чтобы на её лице оставалось спокойное выражение, внутри она каждый день переживала маленький атомный взрыв — некоторым личностям врезать хотелось просто до одури. Но это грозило неприятными последствиями, так что ей оставалось только покрепче стискивать цепочку на груди и терпеть. И не оглядываться назад, как просила её надпись из инея на маленькой деревянной коробочке, которую она нашла рядом с футоном, когда проснулась первого января. То утро до сих пор вызывало у неё смешанные чувства. Куросаки помнила, как нагнали её тяжёлые размышления в самый канун праздника — слишком резко и внезапно. Обычно стены Академии ограждали её от большого мира вокруг, создавали маленький уголок, в котором она могла жить и притворяться, будто всё осталось по-старому. Но когда появлялось время на раздумья, когда знакомые традиции без следа растворялись в совершенно ином мировоззрении, тогда оставаться слепой уже не получалось. Шинигами не ходят в храмы и не загадывают удачу. Шинигами не должны полагаться на других богов и на везение. Шинигами встречают Новый год, потому что хотят развеяться и взбодриться, а не потому что это что-то для них значит. Шинигами не должны помнить свою прежнюю жизнь и не должны знать, что раньше было по-другому. Эти души живут сотни лет и несут на себе ответственность за само мироздание. Конечно, мир такого народа должен отличаться от её Генсея. В тот вечер Карин отчаянно скучала по дому — впервые за последние месяцы. И это чувство — чувство тоски — было последним отчетливым воспоминанием за тот день. Потом в голову ударило саке — всего две сакадзуки, какого черта? — и Куросаки вырубилась, забыв даже расстелить постель. А пришла в себя она под теплой накидкой, на аккуратно разложенном матрасе. Открытки от Юзу и Куукаку лежали под головой, весь зал казался каким-то более аккуратным. А рядом обнаружилась шкатулка размером с половину ее кулака — с тонкими деревянными стенками, безо всяких застёжек. На её крышке ледяными буквами, сотканными из реяцу, горело чьё-то послание. Чьё-то. Как будто тут могли быть варианты. Внутри обнаружилась тонкая-тонкая цепочка странного тёмного цвета — Карин ставила на медь — и маленькая, надетая на неё монета с полустёршимися старыми иероглифами. Странно, но этот крошечный кусок металла на груди всегда действовал на неё успокаивающе. Как бы безумно она ни уставала, как бы внутри не бурлила злость, стоило ей нервно сжать монетку через плотную ткань белого косоде — сразу становилось легче. Может, это был самообман, Плацебо или еще что-то в этом роде, но оно работало — и Карин была благодарна. Так она спасалась от самой себя. К сожалению, спасти её от всего остального монетка не могла. Прямой светлый коридор перед глазами вдруг смазался, и Карин почувствовала, как отлетает по инерции в сторону — судя по всему, в неё только что кто-то врезался. — С дороги, — прозвучал чей-то раздражённый голос. Растирая ушибленное плечо, Карин медленно повернулась на звук, отказываясь пока всерьёз рассматривать вероятность того, что общая неприязнь достигла такого уровня, когда её выражают уже не через слова, а через рукоприкладство. Дальше одинаковых, словно по шаблону клееных оскорблений никто пока не заходил. Перед ней стоял высокий, почти под два метра ростом, студент, которого она раньше никогда здесь не видела. Вывод простой: он то ли с длительной практики, то ли из карцера — и ни первое, ни второе удачей назвать было нельзя. Он смотрел на неё так, что ни у кого не оставалось больше сомнений: этот парень напрашивался на конфликт. Он действительно искал ссоры. Куросаки тяжело вздохнула. Рано или поздно это всё равно случилось бы — однажды кто-нибудь решил бы, что обычного всеобщего порицания недостаточно. Но прошёл ведь всего месяц. А ведь если она сейчас извинится или смолчит, это будет как зелёный знак для остальных — пожалуйста, подходите и задирайте Шибу Карин сколько угодно, она и слова вам не скажет. Тогда её поведение превратится из гордого игнорирования в смирение — а после такого на нормальную жизнь рассчитывать будет неразумно. — Если у тебя проблемы, парень, это еще не значит, что тебе позволено сбивать людей в коридорах. На чужом лице появилось брезгливое выражение. — Мало того, что не даешь никому пройти, так еще и не умеешь разговаривать со старшими? — Не даю пройти? — Куросаки вздёрнула бровь. — Неплохо, чувак, пошути ещё. На остроумные реплики это никак не тянуло, и Карин понимала, что, по сути, сейчас просто едко огрызается — не больше. Но её внезапного собеседника это, видимо, удивило: его зрачки подозрительно увеличились, и сам он выглядел как человек, никак не ожидавший даже такого лёгкого отпора. Но затем эта эмоция быстро исчезла, сменившись легкой усмешкой. — И не страшно тебе? Я ведь могу… — Да-да, ты всё можешь, удачи, — качнув головой, с явным желанием побыстрее отделаться от проблем буркнула Куросаки, развернулась на пятках и зашагала дальше, словно бы и не её только что откровенно пытались спровоцировать. Прочь оттуда. В ушах стучала кровь, и осознание, что она только что повернулась незащищённой спиной к этому стрёмному верзиле, заставило тонкие волоски на её руках встать дыбом, а по шее запустило целый табун отвратительных мурашек. Но с каждым шагом напряжение потихоньку отпускало, а сама Карин старалась успокоить себя мыслями, что в Академии напасть на другого студента со спины — это неслыханная наглость, грозящая серьёзными штрафами, включая даже отчисление. «Не посмеет», — решила она и, всё так же не оборачиваясь, шагнула на лестницу, ведущую на следующий этаж. В следующую секунду раздался громкий треск, и пол резко ушёл у Куросаки из-под ног. Со стороны донёсся чей-то визг, затем к нему добавился весёлый гогот… а Карин внезапно поняла, что не провалилась в дыру, образовавшуюся на месте огромного куска лестницы, а замерла прямо над ней. Гул со стороны студентов прекратился так же резко, как будто им скомандовал невидимый дирижёр — повисла необычная для Академии тишина. Ворот шикахушо подозрительно знакомо впивался в шею. — Развлекаетесь? — вкрадчиво поинтересовался у толпы некто, все ещё держащий Куросаки прямо над сквозным проходом на нижний этаж. Очень захотелось впервые за последние недели искренне рассмеяться, но плотная ткань по-прежнему пережимала дыхательные пути, и в результате у Карин вырвались только какие-то отрывистые хрипы. После этого её, наконец, соизволили поставить на пол, и она смогла вздохнуть с облегчением. — Используете хадо прямо в коридоре… — с осуждением цокнул её спаситель. — Да она сама себя подорвала! — нервно выкрикнул один из тех второкурсников, которые сейчас плотной толпой окружили того самого громилу, с которым Карин не повезло столкнуться минутой ранее. Абсурдность такого предположения вызвала бы смех, но внезапно чуть ли не половина зрителей решила выказать поддержку этому умнику: — Поверьте, от неё одни проблемы! — Не в первый раз, попрошу заметить!.. Возмущенные голоса становились всё громче и громче, и Карин… Карин начала беспокоиться. Томоя-сенсей, стоящий в двух шагах от неё, слушал народные волнения с самой участливой миной, которую Куросаки когда-либо видела на его лице. Внимательно кивал в ответ на яростные выкрики, не перебивал и просто… слушал. И снова не обращал на неё никакого внимания. От мысли, что он может поверить этим людям и признать её виноватой, Карин вдруг стало очень плохо. Однако и остальные, не получив от преподавателя ни ожидаемой реакции, ни разборок, стали постепенно затихать в недоумении. Постепенно вся шумиха сошла на нет, и на шинигами устремились десятки взволнованных взглядов. Томоя еще раз внимательно обвел взглядом всех присутствующих, взлохматил на затылке короткие волосы… и тихо спросил: — Господа студенты всерьёз принимают своих учителей за идиотов? Весь второй курс непонимающе распахнул глаза. — Или, может, мы похожи на слепых? — продолжил рассуждать Томоя, разглядывая аккуратно подстриженные ногти на своей руке. На студентов он больше не смотрел. — Сенсей, что вы такое говорите… Мы бы никогда… — Мы потому и рассказали Вам, как всё было, сенсей! Надеемся на Вашу справедливость! Куросаки выдохнула. И даже почти посочувствовала тем самоубийцам, которые не заметили никакого подвоха в чужих интонациях. — Ты, — тонкий палец вдруг резко указал на одного из вопивших. — Ты. И ты. Ты, ты, ты тоже… И вот, пожалуй, последний, — он остановился на том студенте, что кричал про «справедливость». — Вас семерых будет ждать Яссари-сенсей через… — Томоя прищурился, — максимум, пять минут. Надеюсь, вы сможете повторить свою версию событий перед ней. По толпе прокатился потрясенный ропот. — И, кстати, Сакамура, дорогой, — насмешливый карий взгляд обратился к тому конфликтному парню, который решил, что сшибать других людей весело, и по стечению обстоятельств попал в семерку «избранных» сенсеем людей, — в следующий раз учти, пожалуйста, что кидо третьего десятка способны не только лестницу обвалить, но и, скажем… лишить твою бесценную альма-матер целого этажа. Ну так, в теории. Карин с мстительным удовольствием заметила: этот Сакамура побледнел. Семёрка невезучих любителей перекладывать свою вину на других скрылась за поворотом, ведущим к кабинету человека, который отвечал за успеваемость второкурсников — Яссари Като, остальные же принялись один за другим покидать место проишествия. Остались только сама Карин, Томоя и — почему-то — Цурико-семпай. — Повезло тебе, Шиба, что я слишком хорошо осведомлён о твоих способностях. Такая неумеха никогда бы не запустила такое точное кидо, — и ухмыльнулся, засранец. Карин сама не заметила, как усмехнулась в ответ. — А вы как всегда лучитесь добротой, сенсей. Шинигами согласно фыркнул и, бросив короткое «до встречи», ушёл в том же направлении, что и проштрафившиеся студенты. Куросаки со вздохом подняла свою извалявшуюся в пыли сумку с конспектами и поравнялась с соседкой. Размышлять на тему, от чего на самом деле её спас сенсей, не хотелось, равно как и слушать какие-то объяснения Цурико, которая неловко и обеспокоенно смотрела на неё сейчас, впервые за последние дни не пытаясь сбежать. Так что Карин просто легонько ткнула семпая в плечо, слабо улыбнулась, заранее принимая чужие извинения, и побежала на занятие. Опаздывать было нельзя.

День сто шестьдесят второй

Третий курс отличался от второго так же, как отличаются небо и земля. Контраст был настолько силён, что Карин некоторое время ходила совершенно ошеломлённая — рассказы Хитоки-семпай вообще не соответствовали действительности. Хотя, возможно, дело было в том, что семпай училась в обычном классе, а не для «особо одарённых». Народу здесь было намного меньше, чем на младших курсах: всего тринадцать человек, из которых двое — руконгайцы. Все как на подбор кажущиеся воплощением спокойствия и равновесия. Никаких споров, никаких драк, никаких провокаций. Всегда готовые объяснить, если ей что-то неясно. Сдержанные и в меру приветливые. Смотрящие странно, но не задающие вопросов. Карин совершенно не понимала, как два соседних года обучения могут настолько отличаться. После пяти месяцев во враждебной обстановке было непросто воспринимать такие простые жесты как, например, обычное приветствие от девушки из-за соседней парты на лекции. Или просьба передать записи сенсею. Здесь никто не видел в этом проблемы, даже если лично не знал человека, к которому обращался — каждый был будто бы связан с остальными каким-то особым взаимопониманием. К этой похожей на долгожданное затишье атмосфере хотелось приклеиться намертво — чтобы никто не смог отодрать. Карин только сейчас поняла, насколько изголодалась по человеческому отношению. Где-то с неделю ей пришлось провозиться с переводом: требовалось собирать какие-то дурацкие бумажки от преподавателей — чёртова макулатура — и закрывать в спешном порядке какие-то зачёты. В результате несколько практических занятий пропало, и Куросаки малодушно этому радовалась — всё-таки она ощущала себя еще недостаточно свободно, чтобы беспечно демонстрировать семпаям свои навыки уровня где-то полутора курсов. Как и в тот раз, в этот Карин была снова абсолютно уверена — с её переводом поспешили. Конечно, она здорово выросла. И теперь ей даже было знакомо это удивительно приятное чувство — радость от того, что оправдала чужие надежды. Яссари-сенсей действительно не просто так вкладывала в неё силы и время — её участие очень помогло Карин. Сенсей обладала удивительным даром: всего за пару минут открывать совершенно новые просторы, и неважно, чего это касалось — безоружного боя или чего-то ещё. Только благодаря этой женщине Куросаки смогла испытать это пьянящее ощущение успеха — когда кидо складывается в руке покорно и кротко. Ей действительно хватило пары слов. — Мне, в принципе, осталось сказать тебе только одно: у твоего кидо не тот посыл, Шиба. Ни один путь не начинается со слов заклинания или преобразования реяцу. Запомни: всё начинается только с твоей цели. Никаких лекций. Никаких методик концентрации. Никаких разъяснений, как правильно что-то делать. Всего несколько абстрактных на первый взгляд слов, свалившихся как снег на голову. Голая идея, которой внезапно оказалось более, чем достаточно. Карин не могла перестать думать об этом даже на занятиях. Бокуто летел не туда, куда надо, конспекты были полны дыр, а в голове вертелось всё одно и то же, мешая сосредоточиться. А затем всё изменилось. Как только она смогла поменять местами причину и следствие, всё наконец встало на свои места. Почему она не додумалась до этого раньше? Как она вообще смогла чего-то добиться, не понимая таких простых истин? Неудивительно, что остальные не понимали, откуда растут ноги у её проблем. Но всё-таки. Если подумать. Третий курс — это уже вторая треть всего обучения. Ну не может быть, чтобы её вот так переводили только за старание и небольшие прорывы. Впрочем, как и в прошлый раз, Карин решила принять это как есть. Третий курс, так третий. Пусть хоть на четвёртый переводят — она спать перестанет, но догонит остальных. Одной верой гением не станешь, но и без неё — тоже. Однако нашёлся в Академии человек, который был с ней не согласен. — Выход там. Светлые, почти выцветшие глаза смотрели на неё очень спокойно. Без злобы или раздражения, с легкой толикой интереса — но бездушно. Растрёпанные русые волосы неопрятно касались плеч, неровно подстриженная челка то и дело норовила упасть на лицо. Потрёпанная одежда только дополняла образ крайне небрежно относящегося к себе человека. Только этот странный, словно из-под толщи воды сверкающий взгляд выделялся. — Но меня перевели на ваш курс, — попыталась Карин еще раз. — Позвольте заниматься с вашим классом. Пожалуйста. — Тебе тут делать нечего, — лохматая голова качнулась отрицательно. — Вон из зала. Категорично. Безоговорочно. Он не собирался превращать её жизнь в сборище проблем, не собирался игнорировать и не собирался учить. Он не выглядел как кто-то, кто стал бы точить на неё зуб — но и других причин для отказа Карин не видела. — Так решила вся остальная коллегия, — осторожно, но упрямо продолжила она. — Вы… Почему вы настолько против? Я и сама понимаю, что пока не могу заниматься наравне с остальными, но… — Нет никаких «но», — резко прервали её. — Ты не можешь. И не сможешь, потому что не понимаешь, куда пришла. — Я всё прекрасно понимаю! Я тут не первый день, сенсей. На неё посмотрели ласково, словно на несмышлёного ребёнка. — Пока что ты доказываешь только обратное. Ладно, возможно, он был прав. Ей не следовало говорить про понимание. Но слова вырвались из груди комком обиды — несправедливо, она жила столько времени словно за гранью, где-то посередине монотонной ленты бесконечных тренировок, а её труд отказываются принимать. Это нечестно. — И что вы предлагаете? — вопрос упал глухо, словно стукнулся о дерево. Карин сжала кулаки. — Прогуливать ваши занятия? Искать другого учителя? Проходить какие-то квесты, после которых вы согласны будете назвать меня «достаточно подготовленной»? Что? — Сходи к куратору. Откажись от перевода. Сердце ухнуло вниз, возмущение внутри вспыхнуло даже раньше, чем Карин успела его осознать. Отказаться — добровольно признать поражение. — Ни за что. — Считаешь, тебе уже нечему учиться на втором курсе? — неприкрытый скепсис. Семпаи молчали и готовились к занятию, словно бы ничего и не происходило. Словно всё было, как обычно. А в тех редких взглядах, которые Карин ловила на себе, она могла прочитать лишь какую-то странную отрешенность и, как будто… «Уходи». — Считаю, что, раз я уже здесь, не стоит возвращаться обратно, — Уйти? Да чёрта с два. — Твоё упрямство однажды сослужит тебе плохую службу. Карин с вызовом вздёрнула подбородок. Плохую службу сейчас ей может сослужить только нерешительность. Шинигами вздохнул. — Значит, вот так… — Повисло недолгое молчание. Карин надеялась, что первую линию обороны ей удалось преодолеть. — Кошмар, какие неуступчивые студенты пошли. Ладно, мы тебя поняли. Да, ребята? — обернувшись через плечо, спросил он у остальных студентов. Ответом ему было молчание и равнодушные, смотрящие куда угодно, только не на него с Шибой, лица. — Знаешь, как ко мне обращаться? — и, дождавшись утвердительного кивка, подытожил: — Отлично. С коротким вздохом лени шинигами — Аятацу-сенсей, так ей теперь следовало его называть — поднялся с низкого деревянного ящика, на котором сидел до этого, широко зевнул и пристально взглянул на Куросаки своими потусторонними глазами. Как будто ужалил. — Доставай занпакто, — безапелляционно скомандовал он. Дождался, пока растерянная Карин вытащит из ножен меч, достал из-за пояса слегка изогнутый старый вакидзаси и указал им на девушку. — Повторяй за мной. Сенсей не стал её ждать. У всех преподавателей Академии была одна общая, отличающая их черта: их слова никогда не расходились с действиями. Они никому не делали скидок только из-за неопытности и незнания. Они никому не давали форы. Короткий взмах, тихий свист. Светлые доски под ногами мужчины быстро окрасились в яркий сочный красный. А в голове у Карин помутнело. — Показать еще раз? — безучастно поинтересовался сенсей, наблюдая за её бездействием. — Вы… Вы что… — свой же шёпот показался чужим. Вакидзаси снова взлетел вверх и размашисто опустился на закрытое учительской формой плечо рядом с предыдущей раной. На пол тонким ручейком хлынула кровь. — Теперь ты, — потребовал Аятацу, не сводя пугающе внимательного взгляда от дрожащей девушки перед собой. Рукоять занпакто вдруг стала скользкой и липкой. Отказывающиеся двигаться ноги словно заледенели, и Куросаки поняла, что мелко трясётся с головы до пят. — Зачем? — выдавила она, не в силах оторвать взгляд от тёмного, мокрого рукава чужого шикахушо, с которого продолжали падать на деревянный настил плотные, тягучие капли. — Зачем? Сама подумай, — светлые брови насмешливо приподнялись. — И не тяни. Порезы на чужом теле выглядели глубокими. Это больно. А как иначе? Безмятежное лицо сенсея не могло обмануть никого в этой комнате. Резать себя острой катаной — больно. Чувствовать, как сталь рассекает твою кожу, связки, мышцы — больно. Чувствовать, как кровь покидает твоё тело с каждым ударом сердца, унося мысли и сознание — страшно. Никто не захочет самостоятельно причинить себе такую боль. Карин не хотела. — Не на меня смотри, глупая. Карин не могла. — Неужели слабо поставить на себе любимой царапину? От ранений — царапин — люди умирают. И она хорошо помнила, какого это — хотя лучше бы забыла. — Не можешь, — констатировал Аятацу без удивления, глядя на её подрагивающую катану. — Понимаю. «Так и знал», — читалось в его глазах. Но хуже всего было то, что он был прав. Она не могла. Представлять смерть во время медитации, верить, что это сможет как-то помочь остальным было намного проще, чем представить такой же длинный разрез на собственной руке. На губах словно из неоткуда возник знакомый железный вкус. — Эй, Шиба! Карин моргнула и непонимающе посмотрела на шинигами. Выглядело так, будто звали её уже не в первый раз. Рука почему-то перестала трястись. А взгляд сенсея как-то неуловимо поменялся. — У тебя кровь, — Аятацу постучал большим пальцем по подбородку. — Вот тут. Машинально повторив за ним жест, Куросаки почувствовала на пальцах что-то жидкое и тёплое. Мерзко. Скривившись, она быстро вытерла ладонь о штанину. Так задумалась, что даже губу чуть ли не насквозь прокусила. — Манеры явно не высшего двора, м-мда. — Ну уж извините. Они снова стояли и смотрели друг на друга: Карин — с неясным ожиданием, сенсей — оценивающе. — Как с тобой сложно… — Вакидзаси вернулся на пояс, под узкой ладонью напротив раненого плеча разгорелось зеленоватое сияние. — В таком случае у тебя только один вариант, — он схватил её за запястье и резко оттащил из центра зала к стене. — Можешь остаться и посмотреть. С одним условием: до конца урока ты отсюда не выйдешь. Что-то подсказывало: это «условие» появилось неспроста. Но она уже не смогла выполнить первое задание, а надеждами, что ей дадут ещё одно в случае нового провала, Карин не тешилась. Нужно было собраться с духом. Предыдущий эпизод выбил её из колеи — больше такого позволить нельзя. Что бы ни случилось, она справится. Просто стоять и смотреть — ничего сложного. — Согласна. Аятацу кивнул, и на его лице появилась поощрительная улыбка. Семпаи выстроились в пары. — Тогда мы начинаем, господа, — на манер ведущего известил он, подняв сжатый кулак над головой. — У нас сегодня особый гость, так что занятие проведём интенсивное. Надеюсь на ваше усердие! Выложитесь на полную! Постарайтесь не отлынивать! Покажите, чему вы здесь успели научиться! Прозвучала команда к началу, и Куросаки встрепенулась, обнадеженная. Она узнает, чего от неё здесь ждут, увидит это своими глазами. И поймёт, как отвоевать своё место. Карин всё ещё жила по правилам Генсея. Она до сих пор не понимала, что в этом мире живут по-другому. Наивность каждого шинигами здесь рано или поздно разлеталась миллиардом сверкающих, острых капель.

***

Если бы можно было не дышать, Карин бы не дышала. Казалось, что пропитанный железом, терпкий и тяжёлый воздух разорвёт её изнутри. Ноги проскальзывали через каждые три шага на отполированных досках, рядом то и дело раздавались сдавленные крики, слышался стук падающих тел. Она действительно не знала, на что соглашается. Тянущиеся как сама вечность секунды оседали в памяти, намертво впечатывались куда-то в подсознание. Всё дело было во втором условии, которое поставил Аятацу: — Не смей закрывать глаза. Не смей отворачиваться. Карин держала глаза широко открытыми. Сначала старательно, затем — просто потому что не могла отвести взгляд. — Всё? — голос Аятацу-сенсея доносился приглушённо, словно через тонну ваты. — Вижу, вы, ребята, реально выдохлись. Заканчиваем! На плечо резко опустилась жесткая ладонь. — Свободна, Шиба. Куросаки непонимающе моргнула, с трудом подняв глаза на стоявшего рядом человека. Свободна?.. — Это значит, что ты можешь идти, — дружелюбно пояснил Аятацу. — Возвращайся, если захочешь. Ах вот что это значило. Она может идти. Теперь уже можно. Она выполнила все условия. Машинально кивнув, Куросаки попятилась к выходу из зала. Но стоило её ногам коснуться порога, как внутри что-то подцепило, будто крючком, а в ушах зазвенел, отдаваясь тошнотой, смех сенсея: Карин развернулась и бросилась вон. Стоящие перед глазами картины прошедшего «занятия» гнали её прочь, прочь, как можно дальше от того места. Как можно дальше от этих людей, в которых было больше звериного, чем человеческого. Солнечный свет слепил даже через тонкие облака, земля под ногами плыла. Люди вокруг… пугали. Все вели себя так, будто ничего не произошло. Будто так и надо. Будто они ничего не знали. Грёбаные лицемеры. — Шиба? Эй, Шиба! — всем телом влетев в кого-то, она чуть было не упала, но чьи-то крепкие руки быстро подхватили её и поставили обратно. — Что это, мать твою? Ты вся в крови! Неясной молнией сверкнуло медное кольцо, пальцы на автомате сомкнулись на чужой форме. А затем Карин резко отпрянула от поймавшего её человека. — А ну, стоять! — чужая рука потянулась к ней снова, но Куросаки в ужасе попятилась обратно, выставив перед собой ладони в безмолвном жесте. — Да что с тобой? Что произошло? «Не подходи», — с отчаянной паникой взмолилась Карин, продолжая отходить назад маленькими шажками. Но Томоя не понял — снова схватил её за рукав, подтягивая поближе. — Не моя! — Куросаки дернула рукой, послышался треск рвущегося косоде. Снова отшагнула подальше, одёргивая рваный край ткани на предплечье. — Это всё не моя кровь. Сенсей непривычно хмурился и явно сомневался в правдивости её слов. Но не успел он даже открыть рот, как Карин бледно улыбнулась одними уголками губ, крутанулась на пятках и юрко нырнула куда-то в толпу. Голова опустилась низко-низко, пряча лихорадочный взгляд, и Куросаки, больше не обращая ни на кого внимания, стрелой понеслась в другую сторону. «Просто оставьте меня в покое». Постепенно из поля зрения исчезли люди в белой студенческой форме, а здания общежитий и тренировочных корпусов сменились массивными стволами деревьев. Но воздух по-прежнему казался невыносимо грязным. Полузадушенно вздохнув, Карин вытерла градом катящийся по вискам и лбу пот. Осмотрелась — и поняла, что прибежала на берег той самой речки, где когда-то только начинала учиться высвобождать духовную энергию. Грудную клетку сжал кашель, и Куросаки опустилась на колени у самой кромки воды. Ладони с плеском встретились с водной гладью и зарылись в илистое дно. На зеркальной поверхности тускло отражалась окровавленная с головы до ног шинигами с безумным, затравленным взглядом. Ей говорили, что проводники душ поддерживают порядок в мире. Что они надёжные защитники, ограждающие простых людей от кровожадных монстров. Что всё, чему они учатся — это ради равновесия. Едва прозвучал сигнал к началу, как её одногруппники, что всё это время казались ей самыми дружелюбными людьми во всём Обществе Душ, накинулись друг на друга словно свора полоумных псов. Ей говорили, что она должна слушаться приказов вне зависимости от её собственного мнения. Тот, у кого выше воинский ранг, диктует правила. Говорили, что это всё во имя дисциплины — порядок в рядах шинигами должен стать залогом гладкой работы всей военной системы. Те люди, с которыми она делила еду, которые писали с ней бок о бок заметки на лекциях и всегда помогали отстающим разобраться с неясностями в техниках — услышав всего один приказ, они были готовы разорвать своих партнёров в клочья. Ей говорили, что Готей-13 — это братство. Что все они товарищи, которые должны поддерживать друг друга, защищать мир и выступать против общего врага. Что только при таком единстве у Сейретея есть шанс выстоять в бурю. — Твоей семье никогда не пробиться в Высший круг! — злорадно кричала её одногруппница — дочь именитого старого клана, ломая своему сопернику коленом ребра. — Не то что твоей, да? — выплевывая сгустки крови, отзывался последний. — Зато я, хотя бы, не шлюха. И длинные женские волосы высвечивались красным пламенем хадо, и истошный крик сгорающего заживо человека отражался от бездушно молчаливых стен. Стоило старшему приказать, как люди, час назад бывшие лучшими друзьями, считали друг друга предателями. Стоило ему приказать, и они готовы были беспрекословно убить каждого, на кого укажет карающий перст. Вымуштрованные, покорные солдаты. В воду капнула пара капель слёз, смазавших ещё не успевшую засохнуть кровь на лице. Она никогда не хотела учиться убивать людей. Она не хотела этого уметь, не хотела ничего об этом знать. В груди клокотали еле сдерживаемые рыдания, перед внутренним взором всё ещё стояли изуродованные лица её товарищей-сокурсников, озаряемые вспышками бледно-зелёного цвета. И не исчезали, как ни пыталась Куросаки их прогнать. — Эй, чего застыли в дверях, убогие? Вон тот сейчас откинется, если так и продолжите таращиться! На кой мы вообще вас звали, а? Практикуйтесь, сука, вы же все из мед-группы! Это ваша работа! — надрывался парень, у которого накануне все спрашивали совета по одной из ката, и, истерически матерясь, за руки тащил перепуганных стажёров из четвёртого к полумёртвому телу напарника. Карин снова опустила глаза на речную гладь. И закричала. Закричала от страха, что бурно пророс в её душе. От горечи и разочарования. От нежелания принимать то, что увидела. Крик перешёл в сухие завывания, в лицо полетели холодные брызги — будь перед ней вместо воды кирпичная стена, она пробила бы даже её. Карин всегда хотела быть справедливым и честным человеком. Карин не хотела становиться чудовищем.