Ледяной свет

***

— Да? — Дверь осторожно приоткрылась, и оттуда высунулась тёмная растрёпанная голова. Хисаги удивлённо осмотрел внезапного гостя и бросил через плечо: — Капитан, это Абарай. Затем снова повернулся к Ренджи, шире распахнул дверь и коротким кивком пригласил его зайти. — Что, еще один? — недовольно донеслось со стороны рабочего стола. — Серьезно, почему к тебе всё время заваливается куча народа? То Хитсугая, то Кира, то вот эта, — Кенсей кивнул в сторону обнаружившейся за столиком подвыпившей Мацумото. — Тебе реально пора завести гостевой кабинет. — Извиняюсь, Мугурума-тайчо, — слегка смущенно отозвался Ренджи, мгновенно почувствовав себя виноватым. Однако Хисаги как ни в чем ни бывало бросил ему дзабутон и, казалось, вовсе проигнорировал вопрос капитана. Видно, подобная ситуация не была для него в новинку. — Ты по делу или?.. — обратил к нему вопросительный взгляд Хисаги. — Не-а, — Ренджи отрицательно качнул головой. — Если я не вовремя, могу зайти попозже. — Да сиди на месте уже, — снова зазвучал раздраженный голос Мугурумы. — Нехрен шастать туда-сюда. Делай, что хотел, и проваливай. Между бровей капитана залегла глубокая морщина, а на лице проступало самое искреннее презрение, которое Ренджи когда-либо видел за пределами их с Кучики-тайчо кабинета. Мугурума Кенсей пялился на белые бумаги перед собой очень проникновенным, очень страшным взглядом и выглядел так, будто был готов взорваться в любую секунду. — Спокойнее, спокойнее, — вдруг нетрезво мурлыкнула Мацумото, переставляя на край чужого стола характерно пахнущую бутылку. Кенсей, не глядя, схватился за узкое горлышко, подтащил её к губам, запрокинул голову… И медленно, размеренно опустил её. Уголок его губ нервно дернулся. — И на что я рассчитывал вообще… — он как можно дальше отставил пустую бутыль из-под саке и снова опустил взгляд на документы. — Стерва ты, Мацумото. Но внимание Рангику уже перескочило на новое лицо в этом кабинете, и теперь она, мило и пьяно хихикая, активно махала рукой Ренджи. Который в свою очередь совершенно не понимал, как на всё это реагировать. Что за чертовщина тут происходит? Это точно девятый отряд? — И давно у вас так? — украдкой спросил Абарай. — С самого утра, — Хисаги вздохнул с неподдельной усталостью. — Это уже третья бутылка, если что. — А Хитсугая-тайчо?.. — Ждём с минуты на минуту. Когда ты постучался, я был почти уверен, что это он. Рангику-сан почему-то из раз в раз надеется, что он её здесь не найдёт. Ренджи ощутил прилив сочувствия. — Ладно, — Шухей жестом попросил закрыть тему. — Ты чего пришёл-то? Ещё и посреди рабочего дня. Ты же не настолько отчаялся, чтобы отлынивать? Нервная усмешка исказила лицо Ренджи. Отлынивать от работы, находясь в подчинении у капитана Кучики? Проще сразу заказать себе гроб и заранее в него лечь. Мороки меньше, а исход такой же. — Я был в Академии и решил у тебя уточнить… — начал Ренджи, но потом вдруг запнулся, словно озаренный какой-то внезапной догадкой. И совсем другим взглядом посмотрел на раскрасневшуюся Рангику и мрачного Кенсея. — Погодите, вас что, заставили переделывать квартальный отчёт? Хисаги тяжело вздохнул. — И наш отряд, и десятый. Ками-сама. Это всё объясняло. Сам Абарай не попадал в такую ситуацию ни разу с тех пор, как стал лейтенантом — но это было и неудивительно. Кучики-тайчо всегда очень ревностно следил за документами и требовал от своего лейтенанта того же. А те несчастные, которые заполняли самый-самый главный отчет на «отвали» и были уличены в этом дотошными работниками из первого отряда, были вынуждены переделывать эту демоническую бумагу еще раз. Вот только после такого проступка они могли сдать свою работу только лейтенанту Сасакибе. Лично. То есть, в соответствии с полным протоколом. Ками-сама, несчастные люди. — Ты же всегда хорошо с этим справляешься?.. — В этот раз его решила сделать Маширо, — ответил вместо Хисаги его капитан. А. Маширо. Вот теперь всё точно встало на свои места. Ренджи косо посмотрел на довольную Мацумото — сложно было представить, что устроит Хитсугая-тайчо, когда найдёт её. Поскольку Рангику была здесь, молодому капитану там сейчас приходилось сражаться с бюрократической машиной один на один. Здравый смысл подсказывал, что Хисаги приоритетней был не гостевой кабинет, а сразу мини-бункер. — И что ты там увидел, что сразу пришёл ко мне с расспросами? — Шухей сел на свой дзабутон и вопросительно посмотрел на Ренджи, который даже не сразу сообразил, о чем его спрашивают. О чем они вообще собирались говорить?.. Окинув дезориентированного товарища слегка насмешливым взглядом, Хисаги всё-таки сжалился: — Зачем ты вообще пошел в Академию? — Поручение капитана, — Ренджи неопределенно махнул рукой. Ему и правда незачем было возвращаться туда добровольно — не так много у него там осталось счастливых воспоминаний, да и к делу это не относилось. — Я пытался уговорить Томою уйти из третьего. Хисаги поднял брови, но допытываться не стал. — Но дело не в нём, — снова заговорил Ренджи. — Вся проблема в том, что…       — Кто это был? — слегка встревоженно спросил Ренджи, провожая взглядом стремительно удаляющийся от них силуэт.       — Ученица, — Томоя пожал плечами. Абарай скептично скривился, разглядывая внезапно посуровевшего шинигами рядом с собой.       — Да брось. Я уже сто лет не видел, чтобы ты за кого-то беспокоился. Кто это? — В вас просто кто-то врезался? — уточнил Хисаги. — Если бы. Это было больше похоже на столкновение с привидением. Но, что самое главное…       — От любопытства сдохла не только кошка, помнишь? — снова попытались отделаться от его расспросов, но упрямый Ренджи никак не отставал. Не каждый день видишь, как в твоего старого знакомого врезаются окровавленные студентки, на которых ему, кажется, не совсем наплевать.       — Девчонка из клана Шиба. Шиба Карин. — сдался Томоя и фыркнул, заметив, как предсказуемо округлились чужие глаза. — Перевелась на третий курс меньше, чем за полгода. А теперь, по всей видимости, столкнулась с этим паршивцем, Аятацу. Не знаю, нахрена эти ослы так быстро запихнули её к нему в ученики. Способа переломать человека быстрее, чем на его увлекательных занятиях, у нас еще не придумали. — Ты сейчас заведуешь Академией. Ты знаешь его? — наконец дошел до сути Ренджи. — Я тоже учился в особом классе, но я ничего не помню. Сначала Абарай сомневался, что один незнакомый шинигами заслуживает такого пристального интереса — заслуживает того, чтобы он ходил и расспрашивал о нём своих товарищей посреди бела дня. Но, вспоминив ту случайную встречу ещё раз, вспомнив скованное лицо Акихико — всегда такого ершистого и внутренне спокойного, решил, что не хочет мучаться догадками. — Аятацу? — лицо Хисаги как будто помрачнело. — Аятацу? — одновременно с ним переспросил Мугурума с другого конца кабинета. На его лице заиграла нехорошая усмешка, и вообще он стал выглядеть как-то… более оживлённо. — Этот старик еще живой? Ренджи невольно задумался, сколько лет должно быть человеку, которого Мугурума Кенсей назвал стариком. И эти интонации в его голосе… Слишком похоже на тот пропитанный застарелым ядом сарказм, который он сегодня уже слышал. Когда разговаривал с Акихико. — Он ушёл из Академии, когда ты был на первом курсе, — отстранённый вид Хисаги говорил о том, что тема ему искренне неприятна. — Аятацу-сенсей никогда не брал первые курсы, тебе тогда повезло. Потом его долго никто не видел, но спустя пару месяцев после суда над Айзеном пришло распоряжение из первого, и… — он ненадолго замолчал, подбирая слова. — И судя по всему, наш дед не просто вернул его, но и поставил на какую-то занятную должность, — закончил за него Кенсей, получив в ответ короткий сухой кивок Хисаги. — Странно, что его никто не прихлопнул во время «отпуска», — взгляд Мугурумы снова безразлично упал на бумажную груду на столе, но Ренджи не обманулся этим якобы равнодушным видом — и ему стало очень неуютно. Тема, которую он выбрал, теперь казалась далеко не такой безобидной, какой он её считал в начале. — Убийство офицера Омницукидо — пусть и бывшего — грозит разбирательством с Шихоин, — ответ вырвался у Шухея так быстро, что тот осекся — словно сам не ожидал от себя такого. Как будто уже давно ждал этого вопроса и всё никак не мог найти возможность высказаться. И это, чёрт возьми, наводило на определённые мысли. Ренджи с трудом мог представить Хисаги, всерьез размышляющего над убийством другого шинигами — над убийством своего сенсея, но такая реакция… Как будто он долгое время взвешивал возможные последствия подобного поступка. Эта мысль не вызывала особого доверия и вообще казалась диковатой, но… Но Ренджи еще ни разу не видел настолько понимающего взгляда у капитана девятого, как сейчас, когда он смотрел на сдержанный профиль Хисаги. — Что ж, это объясняет те массовые переводы из спецкласса. — Чёрт с ними с переводами, тайчо. Многие просто сбегают обратно в Руконгай или под родительское крыло. И, честно, их можно понять, — тихий вздох Хисаги смешался с паром от чая. Но то оцепенение уже ушло с его лица, и теперь шинигами выглядел просто очень утомленным. Такого Хисаги хотелось позвать пропустить по бутылочке саке и похлопать по плечу — но Ренджи был уверен, что сейчас его порыв не оценят. — Но если его, э-э, методы вызывают такую реакцию, зачем его терпят? — единственное, чего Абарай не мог понять до сих пор. Зачем? Почему не снимут с должности? Смысл держать такого человека в Академии, если из-за него перспективные и талантливые молодые люди вынуждены бежать прочь? — Ну ты и наивняк, Абарай. — Впервые с того момента, как он зашёл, капитан посмотрел на него в упор. С явной и совсем не дружеской насмешкой. Мугурума долго препарировал его задумчивым взглядом, словно решая, объяснять что-то или нет — но в итоге просто раздраженно отшвырнул в сторону кисть, заткнул за пояс свой занпакто и вышел, громко хлопнув дверью. По гладкой деревянной поверхности пробежала трещина. Неожиданно повисшую тишину разбавлял только пьяный храп Рангику. Ренджи не понимал. И почти жалел о том, что пошёл на поводу у своего интереса. — Это… — Не забивай голову, — посоветовал Хисаги, ловким движением перегнувшись через капитанский стол, чтобы вернуть откатившуюся кисть на подставку. — Это всё дела минувших дней. Просто не думай об этом. Кивок у Абарая вышел неуверенным. Но уважение к Хисаги и его тайчо сделали своё дело: учинять новые расспросы не хотелось. — Что касается Аятацу-сенсея, — Шухей осторожно забрал все бутылки у спящей Мацумото и перебросил их Ренджи. Абарай так же тихо выставил их небольшой батареей у выхода. — Я могу только посочувствовать Куросаки-сан. Этот человек обращается с людьми как с цирковым зверьём. Томоя-сан не зря беспокоится. Вспоминая всё произошедшее за сегодня… Ренджи вдруг отчетливо осознал, что Хисаги вряд ли ошибается.

День двести четвёртый

В душном безмолвии учебного зала чужие взгляды ощущались намного явственней. Словно несколько пар копий, целящихся в неё со всех сторон — от них не сбежать, не уклониться. Они будут продолжать следить за ней, не упустят ни одного её движения. Только у сенсея глаза были прикрыты — так, будто ему совсем неинтересно, что происходит на его собственном уроке. Но Карин знала, что именно этот человек сейчас наблюдает за ней внимательнее всех. Она никогда не думала, что способна так сильно кого-то ненавидеть — так, чтобы в груди всё горело. Почти что до слёз. Сенсей не мог не знать, не мог не видеть — более того, Куросаки была уверена, что ему это даже льстит. Но она не собиралась тешить самолюбие этого человека за свой счёт, и потому держала свою ненависть при себе — глубоко-глубоко, там, где она уже почти сливалась со всеми остальными чувствами. Хоть поначалу было трудно не сорваться и не броситься на него с голыми руками. Но Карин еще не растеряла последние остатки разума. — Давай, Шиба, — ласковым голосом напомнил о себе сенсей. — Учение и труд. Ещё одна попытка. Её нынешний оппонент уже встал в боевую стойку, сосредоточенный на предстоящем спарринге. Вокруг тоже должны были идти практические поединки, но Карин сразу заметила эту тенденцию — заключать безмолвный пакт о ненападении и следить за ходом её боёв. Всем было интересно. Аятацу был не против. Сама дисциплина, которую они изучали, должна была быть очень интересной — в теории. Комбинации кидо и хакуды были незаменимым подспорьем для шинигами на реальной службе; не всегда ситуацию было проще разрешить, просто взмахнув занпакто. Это еще не говоря о том, что правильное чередование заклинаний и ближнего боя всегда здорово повышало общую боеспособность. Но истинной задачей этих занятий оказалось совсем другое. Куросаки в самом начале дали ясно понять: в первую очередь здесь люди учатся убивать и калечить своих противников. Причинять другим боль, получив приказ. Их натренировывали на это, словно свору диких псов. За прошедший месяц она пережила довольно многое. Теперь она знала, как ощущается сломанный позвоночник, знала, что такое порванные сухожилия и внутреннее кровотечение. Знала, что боль не бывает абсолютной, и что у каждого есть свой порог, после которого уже ничего не страшно. Она даже могла заставить себя шагнуть под удар — понимая, какую боль он ей принесёт. Оказалось, всему этому можно быстро научиться. Человек наделён невероятной способностью подстраиваться и привыкать. И плевать, что с каждым днём внутри всё больше и больше разрасталась неосязаемая пустота. Плевать, что из всех желаний у неё оставалось только одно: забыть всё и вернуться домой. Отмыться от этой мерзости. Но у неё не будет другой возможности пробиться в Готэй, заполучить способности и информацию. Не в этой жизни. — Пусти ему кровь, ну же, давай! — задорно подбадривал сенсей, и внутри Карин снова поднялась волна удушливого гнева — её учитель действительно заслуживал, чтобы ему запустили в лицо какое-нибудь хадо. И соперник решил этим воспользоваться. Она едва успела гибко выскользнуть из-под удара, когда Арагами-кун атаковал — он попытался подловить её, пока она, разозлённая, отвлеклась на Аятацу. Карин сосредоточенно обменялась с ним еще парой десятков ударов, а затем Арагами принялся понемногу переходить на демоническую магию — он честно, в лучших самурайских традициях, давал ей шанс победить до того, как начнёт драться в полную силу. Охренеть как благородно. Арагами был на самом деле мировым парнем, Карин он скорее нравился, чем наоборот. И сам юноша относился к ней со спокойной доброжелательностью. Однако между ними было одно существенное отличие: это хорошее отношение никак не мешало ему хладнокровно запустить огненный шар ей в грудь. Не то что бы это было неожиданностью. Куросаки уже привыкла. Она не забрасывала другую учёбу. Напротив, эти тренировки оставались тем якорем, за который она цеплялась всеми силами, и которым отдавала все, что оставалось — чтобы меньше думать. Именно эти навыки позволяли ей сейчас держаться и не попадать под каждое Шаккахо. Но их всё равно не хватало, чтобы поймать Арагами. Полгода обучения против почти трёх — Карин повезло, что она уже целых полминуты держалась без каких-либо повреждений. По самым оптимистичным прогнозам схватка грозила закончиться где-то за минуту. И не в её пользу, разумеется. Но Арагами открылся. Из-за недостатка опыта мало кто воспринимал её всерьез, и такие ошибки Карин видела не единожды. Никому они не казались фатальными, когда речь шла о схватке с ней, все привыкли относится к этим боям не так серьезно, как к остальным. Это был шанс. Это был тот самый момент, когда нужно было скороговоркой прошептать нужное заклинание — и ударить белой молнией, скажем, в плечо. Так, чтобы насквозь. Чтобы не смог пошевелиться, чтобы сразу осел на землю. Глубоко в душе Карин прекрасно понимала, почему не может просто сбежать отсюда, послав ко всем чертям и шинигами, и Академию — она ведь обещала приглядеть за Юзу. Сестра была ей дороже, чем одногруппники, и дороже, чем она сама. Её всё равно не переведут дальше, пока она не научится ранить своих сокурсников. Давай, Куросаки. Зазубренные до рефлекса слова слетали скороговоркой, заклинание сплелось за считанные мгновения. Расчётливо сверкнули темные глаза, бедро ожгло чужим заклинанием, от которого не получилось увернуться, сорвалась с пальцев тонкая вспышка… …и плотно обвила ноги противника раскаленной духовной цепью. Арагами, пошатнувшись, упал на спину, а подскочившая к нему, тяжело дышащая Карин приставила к чужому горлу ладонь. Всё закончилось. В первый раз с тех пор, как она переступила порог этого зала, она одержала над кем-то верх. Это не было удачей — она просто воспользовалась чужими ошибками. И выиграла. Однако всего один взгляд на сенсея показал, что, выиграв битву, Карин проиграла целую войну. В узких бесцветных глазах тлел огонь. Куросаки знала, что сама, своими руками его разожгла — когда, несмотря на всю её решимость, по противнику ударил обыкновенный путь связывания, а не атакующее хадо. Возможно, в чем-то сенсей был прав. Потому что не успела она опомниться, как Арагами, незаметно и аккуратно пробивший брешь в её наскоро слепленном заклинании, прописал ей в солнечное сплетение с такой силой, что перед глазами почернело, а из горла вылетел сиплый крик. Следующий удар пришёлся на шею, и мир стремительно погас, спасая её от унизительного катания по полу и невозможности сделать вздох. — Просыпайся, Шиба. Холодная вода выдернула Куросаки обратно в яркий день, на кровавый пол. Но поистине ледяной голос Аятацу сработал даже лучше, чем вода — осмысленность вернулась в глаза Карин практически сразу же. Сенсей не выглядел недовольным или разгневанным. Он смотрел на неё вдумчиво, изящно подперев подбородок ладонью, и это выглядело намного страшней, чем обычная ярость преподавателя. Потому что ни одна из идей, что рождались в голове этого шинигами, когда он возвышался над ними с таким выражением лица, не приводила ни к чему хорошему. — Ты очень упрямая. Карин угрюмо промолчала, гадая, во что ей обойдётся это преступное своеволие. — У тебя была прекрасная возможность. Которой она не смогла… ладно, не захотела воспользоваться. — Мне кажется, мы уже это обсуждали, Шиба. И не один раз. Да, во время боя твой противник — твой враг. На татами не существует третьекурсника Академии Арагами — существует противник, которого ты обязан прикончить. Вот только попади она по нему своим хадо, он бы закричал голосом её одноклассника. Голосом живого человека, который ни в чем не виноват. Карин думала, что сможет переступить через себя, просто приняв это, как необходимость. И просчиталась. Сенсей глубоко вздохнул. — Ладно. Больше это не повторится, — пообещал он ей, и Карин тут же напряглась, цепляясь за его последние слова и не понимая их. Но затем сенсей просто жестом подозвал к себе Арагами и ещё двух ребят из группы и принялся им тихим голосом что-то объяснять, оставив её мучаться догадками. Вскоре он снова повернулся к ней: — Вернёмся к этому позже. А пока… Прямо встретив его выразительный взгляд, Карин решила не изменять своим привычкам: — Что нужно сделать на этот раз? За каждую провинность следовало расплатиться. У Аятацу исправить свои ошибки можно было либо на поле боя, либо согласившись на штрафные испытания от учителя. Аятацу ожидаемо прищурился, услышав ответ. Куросаки никогда не выбирала второй поединок. — На этот раз, хм… Сегодня устроим что-нибудь попроще. Три силуэта рядом с ним исчезли, и Куросаки пробрала нервная дрожь. Сегодня всё шло не так, как обычно. «Попроще» от Аятацу звучало как издёвка. — Да ты не переживай, — утешил её сенсей. — Ничего такого, с чем ты не смогла бы справиться. Несмотря на сильное головокружение, Куросаки насторожилась еще больше. Когда дело касалось Аятацу-сенсея, неопределенность пугала сильнее всего. Хотя, кажется, неопределенностью это было только для неё: вся остальная группа явно поняла, что задумал сенсей. Обычно отрешенные, словно не от мира всего взгляды скрестились на Карин с отчетливым предупреждением. Они никогда не обсуждали ни с ней, ни между собой эти занятия. Это была негласная договоренность: то, что происходит на занятиях Аятацу, там же и остаётся. Карин понимала, почему. Но сейчас её одноклассники словно проснулись от дурного сна — она первый раз видела их такими живыми в этом зале. Такие перемены не могли быть хорошим предзнаменованием. — Сенсей, — Карин с трудом заставила свой голос звучать, как обычно: после трепки от Арагами говорить ровно, не запинаясь, было тяжело. — Может, обойдемся обычными заданиями? — Что ты, что ты, — бледные губы разъехались в доброй улыбке, — ты сейчас сильно устала, разве нет? Да и мы тоже… Карин хотела запротестовать, но всего один взгляд на Аятацу показал ей, что это бессмысленно. Он уже принял решение. В конце тренировочного зала послышался шорох и возня, и вскоре в нескольких метрах от Карин уже стояла большая — в человеческий рост — овальная мишень. Из тех, что обычно используют на практике кидо. Рядом стоял запыхавшийся Арагами и один из тех двух студентов, что ушли недавно вместе с ним. Третьего человека из той компании — девушки — нигде не было видно. — Такуфу, в строй, — скомандовал Аятацу, и второй парень, поджав губы, вернулся к остальным. — Арагами, скажешь что-то? Арагами замер с приоткрытым ртом, будто голос вдруг изменил ему. Посмотрел на сенсея и мишень, затем на Куросаки. Карин показалось, что в его глазах что-то мелькнуло, но тот вовремя справился с собой и четко ответил: — Нет. Я готов. Аятацу с удовлетворением кивнул. — Шиба, твое задание. Попадёшь с двадцати метров в центр из верхней стойки — и свободна. Ласковая усмешка на его лице пугала до дрожи, и Карин до последнего не могла поверить, что он не шутит — что он в самом деле даёт ей простое техническое задание. Такого быть просто не могло. И на этот раз она оказалась права. В следующую секунду ногу пронзила острая боль, ткань на бедре моментально промокла и прилипла к телу. С такой раной даже простая задача — попасть в мишень с двух ног — превращалась в квест на грани возможного. С трудом удержавшись в вертикальном положении, Карин еле хмыкнула про себя — это уже больше походило на их учителя. — Ты отключишься где-то через пять-шесть минут, — лениво заметил сенсей. — Время пошло. Попадания из других положений не считаю. Потеря опоры была не так страшна, как постепенно расплывающееся сознание. Каждая капли крови, стекающая по ногам, уносила с собой силы. Но это ничего не меняло. Её задание маячило прямо перед глазами, и ничто не могло служить оправданием провала. Это же чёртово военное училище, в конце концов. Первый выстрел прошел далеко от середины. — На двух третях радиуса, — определил Арагами, обращаясь к отошедшему поближе к Куросаки сенсею. На втором выстреле Карин не рассчитала отдачу, покачнулась и упала на колени. Само заклинание прошло всё так же далеко от цели, а взгляды зрителей стали еще более пронзительными. «С чего бы это», — туманно думала про себя Куросаки, на дрожащих коленях выпрямляясь обратно, — «вы ведь уже сто раз наблюдали подобное». — Огонь, Шиба, — скомандовал Арагами, неосознанно проведя рукавом по вспотевшему лбу. Карин поднялась, вскинула руку и, прочитав заклинание, ударила снова. — Три четверти. Дышать становилось тяжело. Голова тянула вниз, словно чугунный котёл, пальцы казались ватными и непослушными. Стремительное время утекало словно вода. Выстрел. — Три четверти. — Шиба, твою мать!.. — не сдержался Такуфу, и был тут же скован чьим-то бакудо. Но Карин ничего не замечала. Сейчас перед глазами осталась только деревянная, кое-где подпаленная цель. Нужно было прицелиться. Нужно было попасть. Бьякурай! — Почти, — Арагами бросил почти умоляющий взгляд на сенсея, но тот с усмешкой покачал головой. «Почти» не считалось. Не давая себе времени на передышку, Куросаки снова подняла ладонь и вновь чуть не упала. До мишени по-прежнему оставались те двадцать метров — но теперь разглядеть её стало намного сложнее. Всё расплывалось. Даже если она не упадёт после этого заклинания, если ей хватит сил на следующее — она просто не сможет прицелиться. С каждой попыткой шансы на попадание становились всё меньше. Что ж, это был не первый раз, когда Аятацу заставлял её бороться с таким пограничным состоянием. Последнее хадо угодило прямо в центр, так, как просил сенсей — и Карин свалилась как подкошенная. Внимательно наблюдавшие за испытанием одногруппники, будто подорванные, бросились вперёд — часть к ней, а другие… …к мишени? Сквозь неясную дымку происходящее больше походило на какой-то мираж, но Карин точно знала, что ещё не успела отключиться. Всё, что она видела, принадлежало реальности. И то беспокойство, которое она видела на окружающих её лицах, было настоящим. Как и Арагами, который с бледным, почти белоснежным лицом что-то яростно отдирал позади полуобугленной деревяшки. — Хаюма, дыши! Чей-то испуганный голос прорывался даже через пелену, которая сейчас мягко окутывала Куросаки со всех сторон. Рану на ноге бережно перетянули, сбоку замельтешила знакомая форма стажёров из четвёртого. — Держись, Хаюма, ну! А Хаюма… Так звали её одногруппницу. Крепкую девушку, урожденку Сейретея, что всегда светилась улыбками, стоило им только покинуть этот мрачный зал. Ту, что ушла вместе с Арагами и Такуфу, когда их отозвал сенсей и отправил за мишенью в инвентарную. Ухмылка на лице Аятацу стала еще шире, а сердце Карин пропустило удар. — Ладно. Больше это не повторится. — вспомнилось ей. Сбросив с себя руки медиков, вырвавшись из окружения пытающихся помочь людей под поспешное «Шиба, ты куда?», Карин из последних сил рванула в ту часть поля, куда всего какими-то десятью минутами ранее для неё была установлена цель. И даже полуобморочное состояние не могло помешать ей увидеть, как с обратной стороны деревянной пластины аккуратно снимают безвольное, всё в багровых потёках, тонкое тело Хаюмы. Она не заметила, как опустилась — рухнула — на колени. Только отстранённо наблюдала, как из крепко сжатых зубов бессознательной девушки достают плотно скатанный кляп, как с пережатых запястий падают обрывки верёвок и как белое шикахушо Арагами стремительно напитывается красным цветом. Карин вдруг поняла: эти «пять-шесть минут» были даны вовсе не ей — а Хаюме. Больше та бы не пережила. И все вокруг знали о том, что случится. Каждый из них. Расчёт сенсея оказался верен. Её бесплодные попытки пересилить себя и, наконец, атаковать своих соучеников — жестко, по-настоящему — больше никогда не понадобятся. Пол внезапно оказался слишком близко, несмотря на теплый май-месяц он легко холодил щеку, и Карин всматривалась в него с таким остервенением, словно боялась, что перед глазами снова появится едва дышащая Хаюма. Внутри что-то тихо раскалывалось. Но перед тем, как она окончательно потеряла сознание, на место глухой пустоты, что так долго росла где-то за ребрами, хлынула чернильно-черная злоба.

День двести сорок четвёртый

Июнь выдался по-настоящему жарким. Обычно Абарай не особо жаловался на фанатичную преданность своего руководства правилам, но иногда, когда термометр на улице показывал далеко за тридцать, а ему категорически запрещалось надеть открытую форму без рукавов, капитана Кучики очень хотелось схватить прямо за отвороты капитанского хаори и хорошенько потрясти. Останавливало только то, что на самом тайчо помимо стандартной формы и неизменного светлого шарфа еще висело то самое — настоящая шуба, по мнению Абарая — белое хаори. Весь такой аккуратный, одетый строго по уставу. Ренджи решительно не понимал, как капитан выживает в таком прикиде. Наверняка на это уходила вся его хвалёная аристократская выдержка. Правда, еще оставался вопрос «зачем?», но Ренджи благоразумно держал его при себе. Однако сдерживать еще и потоки ругани, которые вырывались у него каждый раз, когда он выходил под палящее солнце, было выше его сил. Поводы находились постоянно. На утренних собраниях: — Пекло хреново… — Ренджи. — Виноват, капитан. На тренировке офицерского состава: — Сука, даже ветра нет… — Ренджи. — Случайно вырвалось, тайчо. Когда к нему приходил Кира: — Как вы все спокойно ходите в этих своих тулупах, Кира, это же полный… — Ренджи? — …полный отпад. Отпад всего, да. Следом шла либо привычная холодная тишина, либо еле различимое фырканье, и даже невозмутимый Кира смотрел на него с неприкрытой иронией. Отчего-то и он, и Ренджи были уверены, что Кучики-тайчо при всей своей строгости оставит его приступы брани безнаказанными. И Абарай со спокойной душой и легким сердцем продолжал смачно выругиваться при каждом удобном случае. Единственное, что ему нравилось в этой неистовой жаре. К сожалению, прямо сейчас смысла как-то изощренно комментировать ситуацию не было. На пути в Академию — Ками, чтоб она провалилась — благодарных слушателей не наблюдалось, поэтому Ренджи просто мрачно молчал и раздраженно зыркал на проходящих мимо рядовых. Академию Абарай не любил. Он был благодарен ей за тот шанс, который она дала ему — безродному руконгайцу, и благодарен за надёжных товарищей, с которыми его свела учёба. Но на этом все теплые чувства к этому месту заканчивались, и Ренджи очень старался появляться там только раз в год — когда выпускались шестые курсы и приходила пора присматривать новобранцев. И он, и капитан не считали это пустой тратой времени. Интересные новички появлялись постоянно. Чаще всего они были из Среднего круга местной знати, но Ренджи верил, что однажды у них в отряде появятся еще пара талантливых ребят из Рукона. И, черт возьми, он лично натаскает их так, что Кучики-тайчо будет вынужден признать их заслуги. Однако до выпуска оставалось еще полторы недели, а сейчас его миссия заключалась в очередных странных переговорах, в которых он не видел смысла. Ренджи был уверен, что человек, к которому его отправил капитан, откажется от его предложения, даже не дослушав до конца. Не так давно он узнал, что Томоя оказался немного старше, чем Абарай представлял себе раньше. Но это было, в общем-то, не так страшно. Теперь же приходилось мириться еще и с мыслью, что у этого парня были поистине странные отношения со всем Готеем: один только факт, что его знала если не половина старшего состава, то где-то около того, и что сам глава Кучики отправлял к нему не кого-нибудь, а своего лейтенанта, укладывался в голове как-то с трудом. Старина Акихико начал выглядеть в его глазах немного иначе. Ренджи бы соврал, если б сказал, что ему ни капельки не любопытно. Вот только права на вопросы у него не было. Абарая можно было бы назвать простоватым человеком, но никак не глупцом: он отлично осознавал, что попытки насильно влезть не в свое дело ничего хорошего не дадут. Томоя — не Рукия и не Ичиго. Пришлось смириться. Так же, как и капитану Кучики придётся смириться с новым отказом, который он собирался получить в самом ближайшем будущем. Хотя насчёт «ближайшего будущего» он погорячился, конечно. Оптимизм сыграл с ним дурную шутку, и понимание, что он застрял здесь надолго, лучше ситуацию не делало. Когда Ренджи проверил пятую аудиторию, в которую его сослал очередной «доброжелатель», он был готов рычать и учинять допросы по полному, чтоб его, протоколу. В специально отведённом для подобных целей кабинете и при помощи различных вспомогательных средств. Тем временем температура снаружи так и не собиралась падать, отчего беситься хотелось вдвое больше. Даже в координаторской, куда он пришёл уже больше от безысходности, чем действительно в надежде на что-то, ему посоветовали просто «посмотреть снаружи». Мол, у Томои-сана сегодня было запланировано занятие снаружи. Но это неточно. И на каком полигоне — тоже неизвестно. И Ренджи, как ответственный, исполнительный офицер добросовестно отправился проверять их все. Потому что лучше он сейчас запарится и пробежится по территории Академии, чем потом Кучики-тайчо выяснит, что он слинял в отряд, так и не выполнив его поручение. Было непонятно, каким образом он мог бы это узнать, но наученный горьким опытом Абарай не горел желанием это выяснять. Себе дороже. Впрочем, на этот раз его не обманули. Томоя действительно обнаружился на четвёртом по счёту полигоне, и даже издалека было отлично видно, какими несчастными выглядели его студенты, пока их сенсей в своей неповторимой манере раздавал им задания и старательно — от всей души, Ренджи в этом ни капли не сомневался — правил их ошибки тонкой бамбуковой тростью. Раздражение чуть утихло, на лице расползлась усмешка. Абарай уже приготовился окликнуть его — и тут вдруг заметил, что что-то не так. Томоя постоянно оборачивался. Оборачивался, искал встревоженным взглядом что-то на соседнем полигоне, а затем снова принимал совершенно беззаботный вид и метко пинал какого-то студента, отпуская ехидные замечания. Проследив, куда он всё время оглядывался, Ренджи увидел точно такое же тренировочное поле и небольшую группу студентов на нём. Первым в глаза бросался среднего роста мужчина с невероятно растрепанной шевелюрой и бледным, будто вылепленным из воска лицом — уже только по тому, как тот держался, можно было сходу сказать, что он здесь главный. Ребят в белых учебных шикахушо Абарай насчитал около двух десятков — а может, и того меньше. Но причину, по которой Акихико всё время отрывался от своего урока, он понял только спустя минуту — когда его взгляд встретился с тёмными, бесстрастными глазами, принадлежавшими младшей сестре Ичиго. Карин смотрела на него не дольше секунды, Ренджи даже не мог точно сказать, узнала она его или нет. Скорее всего, нет — мыслями она казалась где-то очень далеко. Но этого хватило, чтобы задание от капитана было на какое-то время благополучно забыто, а сам Абарай, не в силах противиться снова проснувшемуся любопытству, замер около невысокого заборчика, отделявшего одну тренировочную площадку от другой. Странности начались сразу же. Первым делом Ренджи пришлось аккуратно проделывать для себя дыру в звуконепроницаемом барьере, кое-как совладав с такой сложной кидо-задачей. Однако он даже не успел задуматься, зачем в Академии ставить такие мощные бакудо — звуки на площадке привлекли всё его внимание. Не будь он столько лет лейтенантом шинигами, малодушно решил бы, что ему послышалось. Меньше всего Абарай ожидал услышать с той стороны истошные, дикие вопли, наполненные неподдельной яростью. Против воли затылок покрылся мурашками — слишком похожи были эти звуки на отголоски настоящего поля брани, где каждый вскрик пульсировал либо болью, либо желанием подстегнуть самого себя. Полный абсурд. Мрачная тень войны в самом сердце Сейретея — и где? на занятиях у неоперившихся юнцов. Но глаза точно не обманывали его. То, что издалека он принял за обыкновенные тренировочные сиаи, на деле оказалось битвой на выживание. Дикость. — Шиба, Ясиори, — скомандовал их сенсей, и Ренджи замер. Только не говорите ему, что этот ребенок действительно пойдёт туда, в этот Колизей. Но Куросаки, ни на секунду не изменившись в лице, поднялась со своего места, прошагала мимо нескольких «тренирующихся» пар и без промедления заняла место напротив своего соперника. Никаких протестов, только напряженное равнодушие. Под ложечкой противно засосало от понимания, насколько это всё походило на привычку. На ум тут же пришло сравнение, которое Абарай услышал тогда, чуть больше месяца назад — дрессированное цирковое зверьё. Двое на полигоне молча рванули навстречу друг другу, и Ренджи мог только бессильно наблюдать, как меньше года попавшая в Академию Карин в миллиметре вывернулась из-под огромного кулака размером с её голову. Страшно подумать, что сказал бы Ичиго, если бы стоял сейчас рядом с ним. Хотя он, скорее всего, ничего бы не сказал — просто без лишних слов разнёс бы тут всё в округе и забрал свою сестру. Сам Ренджи, даже несмотря на острое ощущение неправильности происходящего, так не мог. Ему оставалось только смотреть и надеяться, что мелкую Куросаки быстро вырубят и отправят отлеживаться в лазарет. Но этот день явно был днем откровений. Мгновенно развернувшись на ходу, эта отчаянная хладнокровно выкинула руку в ударе и выбила своему сопернику локоть, умудрившись попасть костяшкой по оголенному нерву. Ясиори не рассчитал, что импульс первого выпада так сыграет против него, и в следующий момент еле успел защититься от яркой вспышки, направленной куда-то в плечо. Она перехватила инициативу в первые же секунды спарринга. Чёткие и слаженные действия не давали парню продохнуть. Это девочка, словно заранее всё продумав, отыгрывала себе небольшие лоскутки времени, чтобы во время очередной контратаки зажечь в руке синий огонь и — полностью проигнорировав страх в чужих глазах — без колебаний направить его в куда-то в горло своему противнику. Ясиори действительно испугался: Энкосен успел развернуться в руках даже до того, как он успел дочитать заклинание. Крепкое бакудо из конца четвёртого десятка — это было серьёзно. Однако не успел этот щит рассеяться, как сквозь его колено стремительно прошёл белый луч. За первым оглушительный хрустом последовал второй, разбавленный болезненным воем, и Ясиори растянулся на земле, не в состоянии шевельнуть ни одной ногой — обе были прострелены так, что встать было физически невозможно. Куросаки осторожно выпрямилась и опустила руки. — Я отведу его к меди… — Стоять. — отрывистая команда. Ренджи было хорошо видно, как от этого тона на полигоне вздрогнули абсолютно все. — Твой поединок не закончен. — Он не может двигаться. — Шиба, — вкрадчиво заговорил Аятацу, — оставишь его вот так? — Какая разница, если он не может двигаться? — обернувшаяся Карин посмотрела на сенсея как на идиота. Но любому, кто слышал её со стороны, было ясно, что эти слова — плохо прикрытая бравада. — Мы же выяснили, что в спину не может ударить только бессознательный человек, Шиба. — мягкое напоминание. И теплым-теплым голосом: — Добивай. Серые дождевые глаза враз почернели, а Абарай только невероятным усилием воли остался на месте. Руки чесались, вся его суть требовала, чтобы он что-нибудь сделал. Карин тем временем направила ладонь на по-прежнему лежащего на подпаленной траве Ясиори — тот невольно дёрнулся — и тихо произнесла: — Бакудо номер четыре: Хайнава, — и, сразу же пробормотав следующее заклинание: — Хакуфуку. Скованный парень тут же провалился в лёгкую дрёму, а лицо Аятацу, наконец, перестало быть идеально равнодушным. Он раздражённо усмехнулся: — Всё играешь в благородство, м? В ответ — глухое молчание. — У тебя нет на него права, дорогая. Ты здесь не для того, чтобы делать, что хочется, — Аятацу весь искрился насмешкой. — И каждый раз, когда ты будешь так ошибаться, кто-то из твоих товарищей будет вынужден всё исправлять. Или доделывать. Хорошо ещё, что вы пока не выпустились, — на его лице расцвела странная улыбка, — и у вас есть я. Коротко ударило незнакомое слово, и Карин, отшатнувшись, грудью ощутила поток чужой злобной реяцу, вмиг заполонившей всё пространство. В горле мгновенно пересохло, внутри сразу же вспыхнул огонёк осознания — что-то случилось. А затем раздался хриплый всхлип. Лежащий рядом с ней Ясиори выгнулся дугой и, не открывая глаз, страшно, надрывно закричал. Даже будучи связанным, он заметался из стороны в сторону, и Карин, испугавшись, что тот попросту разобьет себе голову, кинулась удерживать его на месте. Стоило ей коснуться лихорадочно горячей чужой кожи, как на запястье сомкнулись чужие зубы и крик угас. Но слезы продолжали течь из его глаз, а самого парня трясло так, что вместе с ним потряхивало и саму Куросаки. Уже не отдавая себе отчета в том, что творит, Ренджи дернулся вперёд — смотреть, как на парализованном и уже вырубленном мальчишке используют специальные заклинания Омницукидо, действующие прямиком на сознание, было слишком. Опасное кидо, не включенное в общий перечень, о котором даже не все шинигами знали — вот что это было. Даже капитан второго отряда никогда не обращалась к таким путям демонов просто так. Этот ублюдок же решил применить эту дрянь к беззащитному ребёнку на глазах у стольких студентов. Абарая затошнило. — Ясиори! Просыпайся, просыпайся, эй, — лихорадочно бормотала Карин, раз за разом пытаясь разбудить его обратным к Хакуфуку заклинанием. Но это не работало. Оглушительная паника ударила по вискам, и только боль в руке, в которую вцепился одногруппник, не позволяла поддаться ей окончательно. — Какого хера вы с ним сделали?! — зашипела она, прожигая Аятацу бессильным взглядом. — Не я, а ты, — невозмутимо поправил её сенсей, лучась доброжелательностью. Но затем его улыбка слегка увяла, а тон стал жестким и деловитым. — Это будет происходить каждый раз, когда ты будешь отказываться доводить дело до конца. Я больше не намерен терпеть твои выходки. Лицо Карин будто выцвело, а уголок губ чуть дернулся вверх. — Поэтому оставь его в покое, Шиба. И возвращайся к остальным, тренировка еще не закончилась. В её руках по-прежнему содрогался одногруппник. Куросаки глубоко втянула носом воздух, принимая для себя решение. А затем поднялась на ноги, аккуратно оттащила Ясиори к краю полигона, освободила свою руку от его зубов и, развернувшись, действительно направилась в сторону своей группы, слыша, как за спиной возобновляются крики. — Молодец, — похвалил Аятацу. Но удостоился от своей ученицы только беглого расфокусированного взгляда. — Я же не могу… Да? — тихо спросил Ренджи самого себя. — Абсолютно точно не можешь. Резко развернувшись, Ренджи растерянно моргнул, а в следующую секунду осознал, что его всё это время удерживали на месте, не давая вмешаться. Причем не кто-нибудь, а цель его сегодняшнего визита. Наконец, Томоя разжал пальцы, и Абарай отчетливо почувствовал наливающиеся на предплечье синяки. Крепко же его держать пришлось. — И что, никто не может на это повлиять? — Уже нет. Ямамото определил его сюда на весьма выгодных условиях. Даже Хисаги бессилен, — Томоя неопределённо повёл плечами. — Поэтому большинство состоятельных семей теперь присылают своих отпрысков только на заключительный год. Все ударились в домашнее обучение. А все те, кто не обладает подобными ресурсами… Все они здесь. Ренджи взглядом нашёл Куросаки, молчаливой статуей застывшей рядом с другими студентами, ждущими своего следующего поединка. Ради всего святого, почему эта глупышка не сбежала отсюда? — Вы знакомы? — как бы невзначай поинтересовался Томоя. — Что-то вроде. — Абарай помолчал, колеблясь, но затем всё же решился задать вопрос, на который ему уже однажды не стал отвечать Мугурума-тайчо: — Почему первый отряд так защищает его? Томоя фыркнул. — Я тебя умоляю, ты и сам знаешь. — Понятия не имею. — Просто отрицаешь очевидное. — Сотайчо еще не настолько выжил из ума, — и это прозвучало так раздраженно и зло, что Ренджи сам себе не поверил. — Но ему очень нравится эта концепция, очевидно. Когда каждый шинигами в первую очередь солдат, ставящий приказы выше всего, уходят довольно многие проблемы. — Это ни к чему не приведёт, — он упрямо покачал головой. — Невозможно загнать всех в жёсткие рамки — пусть даже таким способом. — Разумеется. Не всё сразу. Для начала достаточно, если каждый будет знать, что окружающие люди в нужный момент достанут занпакто и всадят его тебе в горло за непослушание. Потому что боятся, что в противном случае пострадает уже их шея. Конечно, это сильно снизит градус самоуправства. Кажется, старик Ямамото решил всерьёз взяться за перестройку общего уклада. Но сам Ренджи в гробу видал такое послушание. Зачем им тупые вояки, что не умеют думать своей головой и ориентируются только на приказы? Как будто такая система будет работать лучше. «Ага, расскажи это капитану Кучики», — саркастично отозвался Забимару внутри. И услужливая память тут же охотно напомнила, как его самого чуть не отправили на новый круг перерождений — за непослушание. Его же тайчо. Абарай, не сдержавшись, поджал губы. — Так что к вам в отряд я не пойду, — словно угадав, о чем он думает, ввернул Томоя. — А… Че? — Скажешь Кучики, что я благодарен, но гордо остаюсь на своём посту. Нельзя было не восхититься самомнением человека, ни на мгновение не усомнившегося в том, что лейтенант шестого отряда прибыл сюда исключительно ради него. Однако возразить было нечего. Тем временем на соседнем тренировочном поле продолжалось безумие. И двое мужчин, не сговариваясь, замолчали, продолжив наблюдать за ним. Томоя — устало, а Ренджи — всё ещё неверяще. — Хей, Микато! — Аятацу задорно хлопнул по плечу какого-то незнакомого Карин юношу. — Смотри, твой следующий партнёр! — длинный, бледный палец, ткнул в сторону Куросаки. Вдоволь насладившись удивлённым шепотом со всех сторон, сенсей заговорщицки добавил: — Закончишь поединок в свою пользу, и будем считать, что зачет ты получил. — Вы шутите, сенсей? — не сдержался кто-то из группы. — Он же почти старшекурсник. Это слишком. «Слишком даже для вас» осталось непроизнесённым. — Твой выход будет следующим, Арагами. И Арагами моментально заткнулся. Это «почти старшекурсник» означало, что Аятацу решил нарушить собственноручно установленные порядки. Он собирался поставить в пару едва вставшего на ноги новичка и матерого, почти выпустившегося четверокурсника. Впрочем, все знали, что их совместные с четвертым курсом тренировки рано или поздно закончатся чем-то подобным. — Ничего личного, — сказал Микато — рослый, широкоплечий юноша из очередной уважаемой семьи, оглядев Карин с головы до ног. Без сочувствия, но с некоторым подобием понимая. — Конечно, — вежливо согласилась Куросаки. Её слегка колотило, и остальные явно приняли эту дрожь за испуг. Частично они были правы: было бы полным идиотизмом не бояться человека, который провёл под началом их сенсея уже целых два года. Её совершенно точно не собирались щадить. Но Аятацу не был идиотом, равно как и приверженцем банальных избиений. А потому снова улыбнулся, глядя на замерших друг напротив друга учеников. Не спуская взгляда с Микато, Карин медленно опустилась в оборонную стойку — и была встречена тихим поддерживающим гулом со стороны. Аудитория положительно встретила идею продержаться как можно дольше против такого соперника. — Кстати, знаешь, — тихо обратился к Карин Микато, — думаю, тебе не помешает совет на будущее. Чем больше будешь вести себя как сегодня, тем больше людей из-за тебя пострадают. Прекращай. Зрачки в темных радужках стали еще уже. — Семпай, разумеется, прав. — с металлическим отзвуком в голосе. Кажется, стоящего перед ней человека полностью устраивало происходящее здесь. Пострадают из-за неё? Карин неслышно хмыкнула. Что ж. Отлично. И, когда Микато самоуверенно кинулся вперёд, атакуя, пружина разжалась, выпуская на волю всё то, что поначалу казалось обычным страхом. Его захлестнул настоящий смерч. Никакой сдержанности, никакой четкой аккуратности. Превратившаяся в неистовый вихрь Карин падала вниз, почти у самой земли подсекая чужие колени, взвивалась вверх, обрушивая на него град ударов с такой силой и скоростью, что у него не хватало времени ни на что, кроме защиты. Она не боялась. Она была в бешенстве. Его вторая атака захлебнулась о двойное железобетонное Сэки, и только рефлексы человека, четыре года посвятившего боевым искусствам, спасли его от собственного хадо, обращенного вспять, и от петли Хорин, появившейся прямо под ногами. В глазах сражающейся с ним девушки разгорались бледные блики, и каждый её удар, каждый путь демона были абсолютно безжалостны. Она не разменивалась на отвлекающие манёвры, как во время первого боя. Она просто хотела заставить этого человека кричать так же громко, как кричал Ясиори, пока того пытал их сенсей «по её вине». И через мгновение он отскочил, с недоверчивым удивлением глядя на неё. По щеке отчетливо сползали капли крови, отражаясь в стальных искрящихся глазах. Шибу Карин медленно окутывало серебристое свечение, её плечи всё ещё потряхивало от душившей её злобы, — она снова приопустилась на согнутых коленях, не отрывая от него взгляд, не моргая и почти не дыша. По-звериному. Разве семпай не хотел, чтобы она вела себя иначе? Если человек называет себя сторонником, проводником воли этого ублюдка, зовущего себя их учителем, он должен быть готов к последствиям. Как насчёт шести сквозных ран от белой молнии, семпай? Ничего страшного, если вы не согласны. Хаюма тоже была не в восторге. В этот момент Микато вдруг понял, почему сенсей назвал это «зачётной работой». Её нельзя было подпускать близко. Хакуда в её руках совсем не была похожа на хакуду первогодки. И Микато единым махом разорвал дистанцию, делая всё, чтобы она не смогла подойти вплотную. Это было тяжело, это требовало много реяцу, но он, черт возьми, не собирался проигрывать — рассчитывал расставить ловушку издалека. Снова просчитался. Увернувшись от третьего Шаккахо подряд, Карин снова бросилась вперёд, прямо к нему, начисто игнорируя поднятую в атаке ладонь. И, увидев новое хадо, лишь косо оскалилась, нарочно подставляя плечо и… …и дёргая за новую петлю, которую смогла забросить вперёд, замаскировав её во вспышке от кидо Микато. Тот полетел на землю, сбитый врезавшейся в него Карин, самым краем сознания зачем-то отметив, как проскользнули ноги по залитой кровью траве. Он не успел подняться: через секунду на его грудь с размаху опустилась нога, ломая рёбра. Захлёбываясь кашлем и болью в легких, он постарался отползти и даже смог пустить какое-то кидо в попытках отбиться, но его железной оковой держала золотистая нить бакудо. И Шиба Карин. — О Господин! Тот, кто носит маску из плоти и крови… Глаза Микато потрясенно расширились, а слова заклинания размеренно шли одно за другим, слетая с тонких губ на бледном лице. На их схватку смотрели, он точно знал — но никто не сказал ей остановиться. Тренировочное поле утонуло в волне синего огня.

***

Она стояла посреди обугленного круга. С застывшим, будто навечно подвешенным уголком рта и глубокой тенью во взгляде, напрочь игнорируя сожжённое почти до кости плечо. — Достаточно? — спросила Карин у Аятацу. — Более чем, — тот подмигнул. Добился своего. Заставил её ощутить это. Однажды причинив кому-то боль по собственному желанию, человек уже никогда не забудет это чувство. Не сказав больше ни слова, Куросаки отошла в тот закуток, который расставили медики — и спустя минуту вышла оттуда, осторожно поддерживая еле шагающего Ясиори. Ни студенты Академии, ни даже рядовые из четвёртого не могли справиться с последствиями такого сильного заклинания. На этот раз Аятацу не стал её останавливать. С каждым шагом висящий на уцелевшем плече одногруппник становился всё тяжелее, но сейчас это было последнее, что её волновало. Внутри по-прежнему клокотал едкий гнев. Сенсей жестоко ошибался, если думал, что её ярость рассеется одним мощным выплеском. Куросаки точно знала, кого винить за этот день помимо самой себя. Однако это всё не умаляло той тяжести, что сегодня легла на её плечи вместе с последним боем. Уже выйдя за пределы полигона, несмотря на всю усталость, Карин почувствовала на себе чьё-то прицельное внимание. Голова резко дернулась в ту сторону — и взгляд ошпарился о две высокие, знакомые фигуры. Истеричный смешок пришлось давить минуты три, пусть она и сразу же отвернулась. Непролитые слезы жгли глаза, отчаянная усмешка никак не сходила с лица. Интересно, как это выглядело со стороны? Но всё оказалось в одночасье забыто, когда Ясиори, у которого до этого момента сил хватало только на тихое дыхание и медленные полушажки, успокаивающе похлопал её чуть выше поясницы. И это простое движение взорвалось внутри ошеломительной болью, захлестнувшей всё словно разлившееся цунами. Задавившее даже кровоточащую ярость. — Прости. — выдавила она вибрирующим голосом. Карин хватило ровно на одно слово. Если бы попыталась сказать больше — они точно не смогли бы никуда уйти. Слабая, но широкая ладонь снова легла ей на спину, и через пару минут обессиленно соскользнула. Карин выровняла дыхание, заставила себя прекратить задыхаться. Покрепче перехватила одногруппника. Не стала снова искать тех двоих — она бы не выдержала их взглядов. Вместе с Ясиори они двинулись к главному корпусу.

День двести пятьдесят седьмой

В первый же официальный день каникул Куросаки быстро собрала свои негустые пожитки и ранним утром отправилась в Руконгай. С мешком вещей за спиной и металлическим жетоном в руке она резво пробиралась вглубь жилых районов — и была всё дальше от Сейретея. Старейшина нашёлся довольно быстро, хоть и не без приключений — правда, стоило Карин показательно заломить руку самому наглому, как остальные искатели неприятностей рассыпались во все стороны так быстро, что невольно могли возникнуть сомнения, а точно ли они были здесь до этого. Но, удивительно, всего один случай — и весь оставшийся путь она проделала в полном спокойствии, лишь изредка чувствуя чужие взгляды на своей спине. Руконгай уважал силу и тех, кто ей обладает. Карин это устраивало. Жизнь за пределами Сейретея выглядела очень по-разному. В богатых районах не зазорно было показаться даже аристократии четырёх домов, а в бедных… Их Карин старалась проезжать как можно быстрей, тщательно пытаясь скрыть при этом свою реяцу. Попадись ей на пути ребёнок, имеющий способность чувствовать духовную энергию, он бы тут же свалился от голода — в этих местах после подобного можно было и не выжить. День, прошедший в дороге, оказался невозможно тихим и спокойным. Куросаки впервые за последние месяцы вдохнула полной грудью. Правда, это странное состояние развеялось в тот же момент, когда она увидела, куда завели её инструкции того доброжелательного старичка-старейшины. На первый взгляд, перед ней стоял обычный домик, коих во всем Руконгае и не сосчитать. И он почти не отличался бы от своих бесчисленных собратьев, если бы не одна маленькая деталь: две растущие словно из-под земли руки, державшие огромное полотно с яркими жирными иероглифами «Шиба Куукаку». Даже если бы Карин захотела ошибиться домом, у нее бы не получилось. От одного взгляда на эту композицию она чувствовала себя так глупо, что даже не могла понять, хорошо это или плохо. А выскочившие из рукавов этих своеобразных столбов привратники, закатив пафосную тираду на тему «ты не пройдешь», только усилили эту атмосферу фарса и абсурдности, от которой в горле неприятно запершило. Карин молча показала свой жетон этим великанам, у которых при виде жестяной бляшки чуть ли не в два раза вытянулись лица. А затем эти двое исчезли, в буквальном смысле провалившись под землю, и через пару минут на пороге появилась невысокая женщина в коротком красном топе, странным узлом завязанной бандане с торчащими из-под неё чёрными ершистыми волосами, с деревянным протезом вместо правой руки и стелющейся по полу бежевой юбкой. С разрезом аж до пояса. И до ужаса знакомой ухмылкой. Навстречу Куукаку не пошла. Так и стояла, опершись о дверной проём, с интересом рассматривая её издалека. Куросаки отвечала ей тем же, быстро уловив, что наглое поведение тут пороком не считается. Простояв так какое-то время и вдоволь насмотревшись, Шиба, наконец, негромко произнесла: — Кому-то требуется серьёзная передышка, а? — и, не давая Карин времени на ответ, тихо добавила: — С возвращением. Невысказанные слова так и замерли на губах, стоило Куросаки услышать это. А Куукаку продолжала улыбаться, как ни в чем не бывало — и смотрела так задорно и мягко, что Карин вдруг охватило совершенно дурное и внезапное желание подойти и крепко обнять эту незнакомую женщину. Эти дурацкие руки-колонны, эта клыкастая усмешка, эта готовность принять её, как свою — всё это будто перенесло её обратно в Генсей. Домой, к семье. Захотелось позорно разреветься, как в далеком-далеком детстве. — Какого дьявола ты там так долго торчишь, а? — вдруг отчетливо послышалось недовольное ворчание из глубин дома. — Чай завари, Бонни-чан не пускай, патлы прибери… А сама свалила. Ты там что, решила месячный запас табака за раз скурить, что ли? Из-за спины Куукаку вывалился коренастый мужик в широких шароварах и с такими же колючими чёрными патлами — фамильное сходство сразу бросалось в глаза. И тут же, делая осторожный шаг вперёд, уставился прямо на неё. И двинулся на еще один шаг, но склонив голову в другую сторону, будто пытаясь разглядеть её с разных сторон. Карин подавила смешок. — А ты у нас кто будешь? — поинтересовался ещё один потенциальный родственник. — Рожа вроде незнакомая, но, это, как бы сказать-то… — Кого-то напоминаю? — подсказала Куросаки. — В точку! — он прищёлкнул пальцами и о чем-то задумался. Затем под пристальное рассмотрение попали торчащие из-за спины ножны, таби и варадзи из стандартной формы студента… Мужчина среагировал моментально: — Ну-ка, ну-ка, кто бы мог подумать. Не перевелись еще наглые шинигами, а? Прямо на порог завалилась, вы посмотрите, — глаза тут же угрожающе сощурились, а поза вмиг стала излучать враждебность. — Читать умеешь? Плакат видно? Его вдохновенная гневная тирада всё никак не заканчивалась, и Карин вдруг поняла, что ещё немного, и она засмеётся. Забьёт на всё, что с ней случилось — и засмеётся. Чёрт возьми, теперь она начала понимать, что чувствовали другие люди, когда сталкивались с её братом или отцом. Однако этот человек, похоже, и правда очень недолюбливал шинигами. И сейчас он надвигался на неё с вполне определенной целью — выставить нах… в смысле, далеко и надолго с их территории. Чтоб глаза, так сказать, не видели. И Куукаку ей помогать явно не собиралась — она так и продолжала стоять в дверях, прикуривая длинную изящную трубку. На секунду Карин растерялась, глядя на несущегося на неё, отчаянно матерящегося Шибу. А когда пришла в себя, парень в шароварах обиженно зажимал кровоточащий нос и продолжал глухо ругаться, в красках расписывая, что сделает с ней, если она сейчас же не унесёт свою шинигамскую задницу подальше от их поместья. Старые рефлексы, которые раньше срабатывали только в присутствии придурочного отца, внезапно дали о себе знать. — Пардон, — слегка неуверенно извинилась Карин, постепенно расплываясь в неуместной усмешке, которую уже никак не получалось сдержать. — Да засунь свои извинения знаешь куда!.. Наглая женщина! — Эта наглая женщина теперь тут собирается жить, — самоуверенное — по-куросачьи беспардонное — заявление сорвалось с языка так легко, что Карин даже не успела об этом задуматься. — Хааааа?! А выбитые зубы в твой план входят, мелочь? — Пфффф, — сдавленный смех всё-таки прорвался сквозь зажимающую рот ладонь, наполняя её странным, почти забытым ощущением жизни. А затем она, улыбаясь уже более открыто, вытащила из-за пазухи тот самый жетон, что оказался в самом первом письме от Куукаку, и подняла его перед собой. — Вот. И вся ярость, весь искренний гнев, которые совсем недавно грозились порвать стоящего перед ней человека напополам, сдулись в одно мгновение. Растерянный мужчина перевёл взгляд с жетона на улыбающуюся Карин и обратно, вытер остатки крови под носом и как-то странно затих. — Я… Ну, это… — он обернулся, умоляюще глядя на Куукаку, но та, казалось, вообще не обращала на них внимания. — Ты, получается… — Карин. Куросаки показалось, что она словно наяву видит, как прокручиваются шестеренки в голове этого Шибы, пока тот, наконец, не пришёл к осознанию. С воплями «сестрёнка, младшая сестрёнка-а!» он налетел на Карин, стискивая её в настоящих медвежьих обьятиях, что-то радостно горланя и будто начисто забыв, от кого ему только что прилетело по переносице. Карин пыхтела, слышала треск собственных костей, почему-то снова неловко посмеивалась и в итоге опять шандарахнула своему новоиспечённому «старшему братцу» куда-то в район поясницы. Но тот будто и не заметил, воодушевленно таща её к терпеливо дожидающейся Куукаку. И с этого момента у неё появился дом в Обществе Душ. Настоящий дом с настоящей семьёй. Карин долго гадала, почему всё так сложилось. Почему её без оглядки назвали «своей» и без раздумий втянули в семейный круг. Но ни одна догадка не казалась ей по-настоящему логичной и правдоподобной. У неё появилась своя небольшая комнатка. Привратникам было строго настрого велено запомнить её меч, её саму и больше никогда не останавливать. А Шиба Гандзю в первые же минуты более-менее спокойного общения чуть не поджёг ей волосы. Иллюзия безмятежности утянула Карин моментально. Весь ужас отошёл на задний план, ей хотелось просто греться об этих людей и чувствовать себя в безопасности. Как и говорила Куукаку — ей очень сильно была нужна передышка. Куукаку вообще оказалась намного более проницательной, чем Карин представляла. Иногда ей казалось, что старшая Шиба видит её почти насквозь — вместе со всеми страхами, неуверенностью и притаившейся, ждущей своего часа злостью. Зверёныш. Так её обозвала эта женщина. Но в то же время Куукаку ни о чём не спрашивала. Не лезла в душу, не вытряхивала информацию — она просто позволяла Карин быть с ними рядом. И уже на третий день своего пребывания в поместье клана Шиба — хотя называть это «поместьем» язык поворачивался с трудом — Куросаки отчетливо поняла, что останься она в Академии, не будь у неё этих людей — её бы проморозило до самого сердца. Юзу бы её не дождалась. И Карин не была бы ни Шибой, ни Куросаки, если бы не попыталась что-то с этим сделать. — Уже валишь? — неподдельно удивилась Куукаку, увидев её следующим утром в студенческой форме. — Не надейтесь, — слабая улыбка осветила лицо Карин. — Если повезет, к вечеру вернусь. Если не очень, то пораньше. — О… — Шиба глубокомысленно выдохнула целое облако дыма. — Тогда удачи, я полагаю? — Пригодится, спасибо. — Гандзю! — крикнула Куукаку, и младший Шиба за считанные секунды оказался в их поле зрения. Карин очень невежливо хрюкнула от смеха в кулак. За эти несколько дней реакция Гандзю на свою сестру, которую он так очевидно побаивался, никак не могла перестать её веселить. — Подвезёшь Карин? — Хоть на край Руконгая, — мгновенно отозвался Шиба. Потом недовольно зыркнул на смеющуюся Карин: — Хотя, надеюсь, тебе куда-нибудь поближе. — Мне к любым вратам в Сейретей, — кое-как успокоившись, ответила она. Чем раньше, тем лучше. В кои-то веки почувствовав отголоски привычной решительности, Карин плевать хотела на такие мелкие неурядицы, как поездка на свиньях. Этим её было не отпугнуть, калибр не тот. Даже свалившись со своего верхового борова раз пять, Карин всё ещё свято была уверена в том, что наконец делает что-то правильно. Она распрощалась с Гандзю у ворот, проскочила вместе с группой каких-то шинигами за стену и оказалась в Сейретее. Посреди миллиарда одинаковых домов и улиц, в которых она ориентировалась… ну, в общем, никак не ориентировалась. На попытки разузнать, как пройти, куда ей нужно, спешащие мимо шинигами все как на подбор оказывались очень занятыми, а некоторые и вовсе делали вид, что ничего не слышат. — Ну класс, — под нос буркнула Карин и гордо пошла наугад. Довольно быстро она набрела на какую-то лавочку с различной амуницией и злорадно воспользовалась тем, что уж владелец магазинчика точно не мог от неё сбежать. Она выспросила у него всё: и как относительно друг друга расположены казармы, и где сидит Совет-46 — на всякий случай, для саморазвития, — и сколько поворотов ей нужно пройти до своего пункта назначения. Куросаки неумолимо двинулась прямо вглубь этого лабиринта. Пару раз сбившись с маршрута и сделав крюк километра в три, вымокнув от летней духоты и перебежек, Карин всё же добралась до нужных ей белых стен и тяжелых деревянных дверей. Солнце еще даже не дошло до зенита. Оставалось только надеяться, что она заявилась вовремя. Однако, едва она проскользнула на территорию отряда, горло вдруг забил ком, и Карин стало страшно. Это было так непохоже на неё прежнюю. Та Карин никогда бы не встала вот так столбом, в самый последний момент вдруг задумавшись, а не пойти ли ей на попятный. «Что за отстой, Куросаки», — Карин мысленно поморщилась, стряхивая наваждение. Не, серьезно, что за отстой? — Эй, — Карин ловко выцепила пробегающего мимо рядового. — Где сейчас ваши офицеры? — А ты кто? — тот сразу смерил её подозрительным взглядом, но, быстро определив форму Академии, сменил вопрос: — Тебе зачем? — Переговорить. — Так, тогда я здесь абсолютно ни при чём. Большинство наших сейчас там, — шинигами махнул рукой куда-то во внутренние дворы, — сходи, посмотри. И убежал, крикнув что-то вроде «а иначе мне лейтенант вставит». Ну, это по крайней мере звучало убедительней, чем те тупые отмазки, которые Карин слышала по дороге сюда. Воодушевившись тем, что её не выставили сразу, она бодро зашагала вглубь бараков, украдкой оглядываясь по сторонам. Везде мелькала одинаковая черная форма, отчего она чувствовала себя белой вороной в своей отстиранной одежде. Но никого вокруг такое светлое пятно, кажется, не напрягало. Карин слышала, что старшие курсы иногда ходят в отряды на практику — возможно, дело было в этом. Спустя некоторое время до Куросаки дошло, что просто прогуливаясь по казарме, она ничего не добьётся и никого не найдёт. Как бы ни хотелось пройти лёгким путём, иногда он категорически не годился. — День добрый. Выбрав из всех встречных людей на вид самого спокойного, Куросаки просто встала перед ним, отвешивая поклон старшему по званию, и вежливо поздоровалась. Этот шинигами явно дружил с правилами этикета, поэтому был вынужден остановиться и бегло кивнуть своему нежданному собеседнику. — Шиба Карин, — быстро представилась Куросаки. — Мне нужен пятый офицер вашего отряда. Вопросов у встреченного человека явно не убавилось, а скорее даже наоборот стало больше. — Если хотите, я потом вам всё объясню. Но сейчас мне очень нужно найти этого человека, поэтому пришлось обратиться к вам за помощью. Прошу прощения, что отнимаю время. — и снова слегка торопливый, но вежливый поклон. — Я вас понял, — тяжело вздохнул шинигами, морщась, и с силой провёл ладонью по лбу, что-то про себя сосредоточенно обдумывая. — Если это срочно, я, конечно, постараюсь помочь. — увидев засиявшую физиономию Карин, он посчитал нужным добавить: — С последующими краткими объяснениями. Куросаки активно закивала. — Но, — мужчина вдруг замялся, — только один вопрос. Вы уверены, что вам нужен именно пятый офицер?.. Пришла очередь Карин удивляться. Но она быстро справилась с этим и, глубоко вздохнув как перед прыжком в воду, подтвердила: — Ошибки не может быть. Я ищу Томою Акихико. Шинигами посмотрел на неё с явным сомнением, и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, как вдруг со стороны раздался еще один голос. Знакомый голос. — А я говорил, Кира, что рано или поздно это случится. Меня преследуют студентки, охренеть можно. И Карин, и её невольный визави синхронно повернулись к новоприбывшим. К ним медленно приближались еще два человека — Кира Изуру, лейтенант третьего отряда, в который она нагло и беспардонно завалилась каких-то пятнадцать минут назад, и Томоя-сенсей. Рядом они смотрелись довольно противоречиво: фукутайчо третьего на первый взгляд казался очень мирным и уравновешенным человеком в отличие от Томои, который мог выбесить одним своим ехидным выражением лица. Последний раз она его видела, когда тащила Ясиори и саму себя в лазарет. Когда она только чудом не отобрала у парня со следующего курса возможность стать шинигами, когда чуть не спалила под корень звенья его души своим заклинанием. Она думала, что испугается — не захочет видеть осуждение на лице этого человека. Но вместо этого лишь коротко выдохнула, чувствуя непонятное облегчение. Теперь на обстоятельства вину было не переложить. Всё зависело только от неё. — Нашла.