Ледяной свет

***

Приглушенный свет, оживленные разговоры, чей-то хохот, задымленный потолок и сильный запах алкоголя. Стакан приземлился на столешницу с глухим стуком, волнами накатывало то странное ощущение, когда кажется, будто любой шорох тут же привлечет внимание всей округи — даже если этой округе на самом деле нет до тебя никакого дела. Карин не нервничала. Прошло минут двадцать с того момента, как она пересекла ту планку, за которой простое слово «нервничать» уже не могло передать весь спектр её ощущений. Ладони противно потели, и она не придумала ничего лучше, чем вытереть их о рукава, понадеявшись на незаметность. К такому жизнь её не готовила. Всё, что творилось вокруг, казалось, принадлежало не то что другому миру — другой вселенной, о которой она слышала только краем уха. Настраиваясь рано утром на поход в третий, Куросаки никогда бы не подумала, что эта авантюра закончится так: в баре то ли пятого, то ли шестого района хрен знает какого — Северного? Восточного? — Руконгая. Сидящий напротив Томоя невозмутимо — только с виду невозмутимо, так-то его явно забавляло происходящее — приложился к кружке с… что там у него было? Пиво? Ну, значит, с пивом. Руки нестерпимо захотелось вытереть еще раз. На самом деле больше напрягала даже не обстановка — хотя это тоже, — а то, что сенсей до сих пор молчал. Как будто сам не мог решить, что делать с её просьбой. Хотел бы отправить восвояси — уже давно бы отправил, не стал церемониться. Но вот они сидят здесь — выпотрошенная чужими вопросами Карин и непонятно о чем думающий шинигами. Сидят в руконгайском кабаке, подвешенные перед очередной неопределённостью. Терпение стремительно таяло. — А ты действительно не особо свободно себя чувствуешь в таких местах, — вдруг с доброй усмешкой заговорил Томоя. Встрепенувшаяся Карин несмело кивнула. — Никогда раньше не была? — Ни разу. — Боги, ничего себе… Вот уж не знал, что нынешняя молодежь так себя блюдет, — рассеянно осмотрев её, сенсей сокрушенно помотал головой. — Сколько ж тебе лет-то? «Отличное время вы для таких вопросов нашли, сенсей», — недовольно подумала Карин. Но всё же ответила: — Восемнадцать. Кружка в руке шинигами остановилась на полпути к столешнице, в её лицо неожиданно остро впился пронзительной зеленью чужой взгляд. У Куросаки перехватило дыхание. Но спустя мгновение Томоя отмер и, как ни в чем не бывало, снова о чём-то задумался. Да он издевается. На самом деле, Карин до сих пор не понимала, как выглядела её просьба в глазах взрослого шинигами. Тем более такого, как Томоя. Если подумать, она знала о своём первом сенсее ничтожно мало — и не было никаких гарантий, что он как-то отличался от Аятацу. Она пошла на поводу у своей интуиции, которая утверждала, что опасности нет. Не то что бы интуиция была гарантом чего-либо. Тем не менее, даже в полной мере прочувствовав вес сомнений, она всё равно пришла в третий, заткнув голос разума, твердивший о самосохранении. А этот человек сидит напротив и… ничего не делает. Ничего не говорит. Больше ни о чем не спрашивает, ничего не объясняет. Раздражение полыхнуло сухой спичкой. — Сенсей, я понимаю, что вам нужно хорошо всё обдумать, но… Томоя поднял голову, и Карин осеклась. — Мы вроде как уже договаривались. Я буду говорить, когда сочту нужным, а ты молчишь, пока я не задам вопрос. И Ками, Шиба, — шинигами поморщился, — сделай лицо попроще, а? Ещё раз увижу — уйду нахрен. Смысл тратить на тебя время, если ты меня всё время в чём-то подозреваешь? Не в бровь, а в глаз. Куросаки почувствовала, как от щек сначала отлила кровь, а затем прилила обратно с новой силой. Стыд неровным жаром опалил лицо, возразить было нечего. Сама пришла, сама попросила об услуге. Это недоверие с её стороны сейчас выглядело почти оскорбительно. Отчего-то казалось, что Томоя прекрасно понимает, откуда взялись эти метания, эти «а что, если». Но он не собирался развеивать её сомнения — предполагал, видимо, что все выводы она должна сделать самостоятельно. Карин глубоко вздохнула, прикрыла глаза и приготовилась ждать. Её, как нашкодившего котёнка, ткнули носом в правду: она бы тут не сидела, если бы действительно считала его похожим на того шинигами. Она здесь, значит, уже сделала выбор. И должна сама за него отвечать, никто не станет её насильно убеждать в том, что этот выбор — правильный. Стало гораздо спокойнее. — Сразу бы так, — донеслось до Куросаки фырканье с другого края стола. И на её недоуменный взгляд Томоя лишь издал еще одно глубокомысленное «пфф» и отвернулся. «Подумав, реши. Решившись, не думай». Интересная манера у местных постоянно напоминать об этом правиле, которое здесь считалась уже чем-то вроде заповеди. Вроде тех, что люди впитывают в себя с рождения, по незнанию которых легко вычисляют чужака. Такие вещи никто не собирался объяснять. Максимум, на что она могла рассчитывать — это вот такие прозрачные намеки, как сейчас. — Ты не соврала? — отстраненно поинтересовался сенсей, вернувшись к предыдущей теме. И, заметив её непонимание, терпеливо разъяснил: — Насчёт возраста. — Зачем мне врать? — удивилась Карин. — Так, ясно. Окей, пусть тебе… — Томоя выдержал паузу, — восемнадцать. Ты что же, сбежала от родственников? — Почему я должна была сбегать? — от его пытливого взгляда Куросаки вдруг стало очень не по себе. Тут явно был подвох, которого она не видела — что такого в её возрасте? Какие-то очередные традиции, о которых она ни сном ни духом? Томоя нехорошо прищурился. — Ты знаешь, — моментально перейдя на вкрадчивый тон, начал он, — при каких обстоятельствах такие молодые души обычно попадают в Академию? Карин почувствовала, как от пробравшего её холода онемели пальцы. Разумеется, она ничего об этом не знала — как и о том, что считается «слишком молодой» для обучения. Однако проблема была, конечно, не в этом. Перед ней сидел шинигами, уже черт знает сколько лет занимающий место офицера старшего состава. У этого человека точно хватало мозгов, чтобы не просто заметить прокол в её осведомлённости, но и сделать какие-то выводы. Почему девушка с происхождением аристократки не знает очевидных для жителей Общества Душ вещей? Её конспирация в одно мгновение оказалась на грани и была готова развалиться на кусочки, и Куросаки совершенно не представляла, что будет делать, если в Сейретее прознают, откуда она на самом деле взялась. Все прочие беспокойства, что глодали её каких-то несколько минут назад, разом отошли на задний план. — Не знаю, — деревянно ответила она, лихорадочно соображая, как вывернуться. — Я тебе расскажу. — Томоя облокотился о стол и, сцепив кончики пальцев, слегка подался вперед. — Есть всего два варианта. Такие юные студенты приходят обычно из глубинок Руконгая — из тех мест, где прожить один день и не околеть уже считается подвигом. Либо это те неприкаянные дети аристократов, которых собственная семья лишила крова и которым больше некуда идти, — он выразительно приподнял бровь. — Понимаешь, к чему я клоню? — Я-я… — Ты? Если она откровенно соврёт, её сенсею ничего не будет стоить докопаться до правды. Через того же Хисаги-фукутайчо или через кого-то еще — неважно. Единственно возможным оставалось сказать правду, опустив некоторые детали — только так у неё оставался шанс сохранить в тайне хоть что-то. Решение созрело моментально. — Я не местная, — Карин прерывисто выдохнула. — Я из тех душ, что покинули Генсей. Семья Шиба приняла меня к себе в прошлом году, и… Теперь я считаюсь частью клана. Томоя смотрел на неё, не мигая. — Если вам нужны причины такого решения, то… Могу только предложить обратиться к Главе Шиба. Я ничего не могу сказать, со мной Шиба-сан не обсуждала мотивы. Сенсей по-прежнему чего-то ждал. — Эти люди оказали мне поддержку за просто так, и я не хотела, чтобы эта новость облетела всё Общество Душ. Учитывая общее отношение к моей семье, я не собиралась давать остальным повод… пообсуждать новые сплетни. Надеюсь на понимание. — Карин опустила взгляд, как никогда остро чувствуя свою зависимость от одного единственного человека. Не прозвучало ни слова лжи, но внутри всё равно в плотный клубок скатались страх разоблачения и желание оправдаться. Набравшись смелости, она снова взглянула на Томою. А тот в свою очередь отставил подальше почти пустую пинту и, прикуривая очередную сигарету, с явным весельем смотрел в ответ, будто спрашивая: что, и вот из-за этого вся драма-трагедия? Губы поджались сами собой. «Ну вы и мерзавец», — ветерком облегчения пронеслось в мыслях Карин. — Отлично, с этим разобрались, — благодушно подвёл итоги Томоя, и Карин от всей души пожелала ему чего-нибудь пакостного. Напугал до чертиков, а теперь сидит, чуть ли не улыбается. Мандраж отступал очень неохотно; в то, что она отделалась настолько быстро и легко, совсем не верилось. — Теперь я хотя бы понимаю, почему ты поначалу не знала, куда свои руки-ноги девать, — загоревшийся возмущением взгляд Куросаки он попросту проигнорировал. Шинигами, похоже, не собирался заставлять её говорить что-то ещё, хоть и наверняка понимал, что объяснение неполное. Не настолько она хороша, чтобы суметь всё скрыть — всё равно что попытаться на дыру в татами коврик положить. Однако Карин решила не копаться в причинах: пронесло и ладно. Успеет еще об этом подумать. — …но всё ещё не понимаю, как ты собиралась меня уговаривать, — внезапно добавил Томоя. И хмыкнул, видя, как стремительно меняется лицо Карин. — Или ты рассчитывала, что во мне проснётся безнадёжный альтруист? Что за американские горки, а? Куросаки не могла избавиться от ощущения, что сенсею действительно нравилось играть на чужих нервах. Что, впрочем, не отменяло логичности и закономерности вопроса. Томоя ей ничего не должен, Карин знала об этом с самого начала. Он был в своём праве, пусть и спрашивал, специально подобрав неудобный момент. — Не рассчитывала, — выдохнула она. — Но предложить мне нечего. План заключался в том, чтобы убедить вас в своей будущей полезности и бросить гордое «буду должна». Или что-то в этом роде. А зачем ей был более подробный план, если с самого начала успех маячил вдалеке неуловимым призраком? Однако сейчас, видя, как сенсей давит ехидную улыбку, Карин резко пожалела, что не стала вчера придумывать что-то еще — что-то, что можно было бы отдать взамен. И потому, только чтобы не молчать, начала говорить всё, что лихорадочно полезло в голову: — Но вообще-то я правда полезная. И обучаемость у меня высокая. И мотивация — лучше не найдёте. Потенциал, крепкая психика… — Карин загибала пальцы на руках, несла какую-то откровенную чушь и не могла остановиться, потому что молчать было гораздо страшнее. Список «полезных» качеств рос. — …ещё и самокрутки крутить могу. Томоя сдавленно хрюкнул, но посмотрел уже с оттенком заинтересованности. — И ты реально умеешь? — Куукаку умеет, — буркнула Карин, стушевавшись. Сенсея всё-таки прорвало. Его плечи легко подрагивали от беззвучного смеха, прищуренные глаза задорно поблескивали в сторону насупившейся Куросаки. Узловатая, длинная ладонь заглушила последние смешки, и Томоя, снова спокойный и собранный, впервые на её памяти выглядел почти дружелюбно. Веселье разделить не захотелось, но на душе вдруг стало спокойно-спокойно. Потому что не смотрят так люди, если намереваются послать. Но с этих шинигами станется. Поэтому… — Подходит? — и даже голос не дрогнул. — И не боишься задолжать такому, как я? — вопросом на вопрос ответил Томоя. Такому, как он — незнакомому, сильному, умеющему насквозь пробрать одним своим взглядом. Не боишься задолжать человеку, который этим может с лихвой воспользоваться? — А что, мой страх что-то поменяет? — вымученно и честно. Так честно, что аж самой страшно. Томоя кивнул. Без сочувствия, без соплей — так, мол, и надо. Поднял свою кружку — там оставалось всего ничего — и стукнул об её стакан. Усмехнулся беззлобно и мягко, как никогда не сделал бы в присутствии просто очередного студента. Почти что открыто — держи, Шиба, ответное доверие. Аура авантюры — словно с высотки в глубокую воду — щекотала лодыжки и мягкими иголками собиралась между ключиц. Куросаки глубоко вздохнула, подняла свой сок и стукнула по чужой пинте в ответ.

День двести семидесятый

Утро в Сейретее всегда начиналось красиво. Яркое, едва проснувшееся солнце лучами лизало белый город, иногда под ногами стелился едва заметный, искрящийся туман. Полупустые улицы казались свежими — даром, что по ним гонял пыль ветер. Каждый восход словно запускал новый счетчик, стирая с Общества Душ усталость предыдущего дня — и так с сотворения мира и до скончания времён. Куросаки было всё равно — её не волновал ни конец света, ни его заря. Но наблюдать за встающим из-за горизонта солнцем пока не надоедало. Они и просыпались-то почти вместе: стоило ей выйти на порог поместья рано утром и вдохнуть влажную прохладу, оставшуюся с ночи, как на лицо тут же падали мягкие, теплые лучи — словно прикосновения. К теплу хотелось тянуться, и она тянулась — от макушки до пяток. И пока стремительно натягивала тренировочную одежду — не бело-красную из Академии, а бежевую, простую, — пока украдкой из оружейной забирала меч и свой паёк, раз за разом дожидавшийся её на нужном месте, пока стремительно неслась через весь Руконгай — не на свиньях Гандзю, Ками упаси, а на необычной хлипкой повозке, что летела, поднимая клубы пыли, не хуже, чем генсейские мотоциклы. И уже почти две недели она оказывалась перед воротами третьего аккурат к семи часам. Чуть запыхавшаяся от беготни по длинным улицам, с плотно скрученным узлом волос на затылке, с готовностью прожить каждую минуту нового дня. «К хорошему быстро привыкаешь», — подумала Карин и от всей души заколотила кулаками по крепкому дереву. И не сдержала усмешки, услышав, как за воротами подскочили дозорные. — Да по ней часы сверять можно, — со стоном проворчали с той стороны. Послышался зевок. — Томою-сана позовёте? — Карин просунула голову между приоткрывшихся дверей и чуть улыбнулась. Шинигами переглянулись и, не сговариваясь, протянули одним им понятное «мммм». — Сам сейчас придёт, — ответил тот, что собирался по её приходу выставлять время, и покачал головой. — Бесстрашная ты девка, Шиба. Карин — без лишней скромности — не могла не согласиться. Сенсея в отряде определённо побаивались. Вытягивались при одном его появлении, заговаривали несмело и только при крайней необходимости. Еще в первый день Куросаки было интересно, почему, но на откровенные расспросы решимости тогда не хватало. Потом всё прояснилось само собой. Шорох варадзи послужил предупреждением, но Карин почему-то даже не дернулась — а через мгновение к её лбу прислонилась теплая, жесткая ладонь и от души пихнула её голову наружу. Как любопытного кролика вытолкала, ей богу. Отлетевшая от ворот Карин всё же устояла на ногах. И цыкнула. И столкнулась с абсолютно офигевшим взглядом Киры Изуру перед тем, как грохнула, закрываясь, тяжелая дверь ворот. — Говорил же, не суйся на территорию отряда, — вместо доброго утра громко раздалось из-за стены. Затем послышалась неразборчивая речь, отчетливое вежливое прощание, звуки выговора — не иначе как тем рядовым на посту, и Томоя, наконец, вышел на улицу. Окатил её задолбавшимся взглядом и, неопределенно фыркнув, резко дернул головой в сторону, хрустнув какими-то позвонками. Отросшие медно-каштановые концы волос чиркнули по шее. — Лыбишься прямо как Хирако, — подметил он вместо приветствия. — Заразительно и жизнерадостно? — довольно уточнила Карин. — Как умственно-отсталая, — усмехнулся. Улыбка невольно расползлась шире. Вдоль по одной дороге, другой, третьей — к уже давно знакомому месту, где все каникулы ошивалась только лесная живность и они двое. Когда они пришли сюда в первый раз после того знаменательного договора в баре, Карин вдруг поняла, что вообще не представляет, зачем они здесь. Слепая вера в то, что Томоя знает, как помочь, иссякла, словно её и в помине не было. Чему бы он не согласился её научить, это никак не помогло бы избежать приказов Аятацу, а прямое неподчинение могло привести только к одному единственному исходу: к исключению из Академии и возвращению в Руконгай. Без права на второй шанс. Так и случилось: секретной методики на тему «как не выполнять прямые приказы вышестоящего» попросту не существовало. Что совсем не значило, что ситуацию нельзя изменить по-другому. Впрочем, сейчас Томоя, не задержавшись ни на секунду, пересёк их тренировочную площадку и уверенно направился куда-то дальше в чащу — чем немного сбил Карин с толку. — Мы сегодня не здесь? — поинтересовалась она, лавируя между деревьев след в след за ним. — Мы сегодня вообще не. — В смысле? — подзависла Куросаки. И тут же чуть не поцеловалась с землей, зацепившись ногой за коварный корень. Откуда-то спереди послышался вздох, полный страданий. — Устроим выходной, Шиба, — даже не обернувшись на её недопадение, Томоя бодро шагал вперёд и как будто совсем не интересовался, какое впечатление его слова произвели на следующую за ним девушку. — Это как?.. В смысле, выходной? — растерянность, граничащая с негодованием, зазвучала в её голосе, пока Карин догоняла его. — Времени же нет! Томоя затормозил так резко, что Куросаки чуть прямой наводкой не влетела ему в спину. Еле удержалась. — Времени? А всего остального тебе хватает? — поинтересовался он, скептично окидывая её взглядом. — Ты вообще хоть раз выходила в ближайшие районы? Может, ориентируешься где-то помимо Академии? — и, заметив мелькнувшее понимание на её лице, добавил: — Я уж молчу, что ты не в курсе местных обычаев. Возражения есть? — пауза. — Думаю, нет. А затем, как ни в чем не бывало, развернулся и снова двинулся в прежнем направлении. Сконфуженная Карин молча пошла следом, стараясь заглушить в себе вспышки легкого стыда — было неловко осознавать и свою зацикленность, и то, что своё поведение и манеру разговора ей по-прежнему не всегда удавалось контролировать. Стоило расслабиться, и прежние привычки, что обычно приходилось давить в себе железной ладонью, выплывали на поверхность. Однако первое огорчало больше: у неё ведь был не один месяц на размышления, и за всё это время она ни разу не удосужилась подумать о том, что происходит там, за стенами их Академии. В то время как Томоя в целях оправдания их внеплановой прогулки придумал такие весомые — и, что самое главное, очевидные — аргументы за какие-то жалкие секунды. Куросаки точно знала, что, какими бы разумными ни были его слова, этот человек ни за что не стал бы тратить их время на обзорные экскурсии и знакомство с местностью, не будь у него другой причины. Но в свои цели он её не посвящал. Томоя пользовался своим негласным положением старшего и учителя, но делал это так естественно, что даже в голову не приходило его в этом упрекнуть. Он странно сочетал грубую заботу, язвительность, высокомерие и удивительную способность убеждать. И последнее пугало не на шутку. Он мог обосновать свою точку зрения так, что человек, даже если и понимал, что его мнением нагло манипулируют, всё равно с ним соглашался — через уязвлённую гордость и перевёрнутые идеалы. К слову, в её случае свое воздействие словами он не ограничивал. Если в самом начале, когда они только познакомились, он относился к ней, словно мастер по резьбе — к обычной заготовке, то теперь Томоя превратился во вдумчивого скульптора, который совсем не стеснялся своим резцом оставлять отпечатки на изваянии, над которым работал. Куросаки ощущала его влияние везде, и сама не заметила, как начала искать смысл в каждом его поступке, пытаясь разобраться, кого именно он хотел из неё вылепить. Подозрительность противоречиво уживалась с крепнувшим день ото дня доверием, и Карин довольно быстро осознала, что связалась с человеком, который был, возможно, даже опаснее, чем Аятацу. Но сейчас этот шинигами, заставив её забраться на небольшую возвышенность и растеряв львиную долю своей недосягаемости, с огоньком и задором рассказывал ей об устройстве Общества Душ, расчерчивая пальцем застроенную едва ли не до горизонта землю, почти для каждого района подбирая какую-то бородатую, анекдотичную историю из чьих-то воспоминаний. Это впечатывалось в память. Как и прочие важные вещи вроде маршрутов патрульных, станций наблюдения двенадцатого отряда и кварталов, принадлежащих аристократии. В этом, черт возьми, чувствовалась подкупающая искренность. Они оба это знали. Когда солнце, наконец, поднялось над их головами, Карин начала чувствовать почти позабытый детский азарт, исследуя бескрайние просторы Руконгая. За сороковые районы они не заходили, но даже этого хватило, чтобы нахвататься впечатлений. Ремесленные закутки, жилые, красных фонарей, закусочных — всё мешалось. Жизнь сверкала в полупрозрачных газовых тканях и лакированных поверхностях первых районов и бледно светилась на дне пустых плошек нищих уже за границей тридцатого. Люди разных эпох и разного происхождения проходили мимо друг друга, топча те же дороги, что утром казались Карин безмятежными и нетронутыми. На Томою косились: где бы они не проходили, его форма шинигами привлекала много внимания. Черное шикахушо маячило в глазах местных словно красная тряпка перед быком, но, замечая рядом её простое одеяние, люди прятали свою враждебность и с разочарованием уходили. Если бога смерти сопровождал кто-то из «своих», то, возможно, он был не так уж плох. Это место было удивительным. В Руконгае царил целый сонм порядков, надерганных как из древних времён, так и из недавнего прошлого. Почти современная еда стояла рядом с блюдами, которые Куросаки видела только на картинках в учебниках. Надписи на лавочках рябили в глазах то дичайшей скорописью, то идеально выверенной каллиграфией и пестрили едва узнаваемыми иероглифами — читай Карин чуть меньше обязательной литературы в школе, не понимала бы вообще ничего. Как всё это могло так спокойно сосуществовать? Карин не понимала. И с трудом заставляла себя поверить, что все настоящее — вся эта земля, сотканная из ушедших эпох. Знакомой была только атмосфера — атмосфера огромного муравейника, которую хотелось вдохнуть и впитать в себя, как родную. От неё веяло далёким Генсеем. И когда Томоя дернул её за плечо, усаживая за неприметный столик какой-то уличной забегаловки, когда обыденно скрипнул деревянный стул, а на столе оказалась чаша с жареным тофу, когда внутри начало что-то медленно разжиматься — только тогда Карин начала понимать, зачем её привели сюда. — Вы не перебарщиваете? — сглотнув ком в горле, поинтересовалась она у безмятежного сенсея. — Я? — тот с едва заметной усмешкой поднял брови. «С этой своей опекой и чуткостью» — хотела бы ответить Карин. С этой заботой, что заставляла чувствовать себя обязанной — поскольку была действительно ценна. Поскольку действительно помогала. — «Этим нельзя пользоваться вот так, в лоб». Нельзя, потому что когда кто-то пытается играть с доверием — еще и так открыто, — сразу хочется завернуться в железный панцирь и спрятаться от чувства тревоги. Это простой инстинкт самосохранения — никто не хочет получить удар в спину. В чем смысл таких манипуляций, если он их даже не скрывает?.. — Вы… — все слова будто исчезли из головы, и Куросаки посмотрела на него почти обиженно. Она даже не знала, как сформулировать свои мысли. Как вообще можно сказать своему учителю что-то вроде «а нельзя ли сделать ваши уловки чуть менее очевидными, а то я уже не знаю, как к вам относиться»? Но сенсей всё понял. И сжалился, не став дожидаться, пока она подберёт правильные слова. — Ты же сама решаешь, на что вестись, а на что — нет, не так ли? — Так, но… — Вот и извлеки из этого что-нибудь, — невозмутимо щелкнул палочками Томоя, перебивая. — Если ты всё видишь, то в чем проблема? — В доверии?.. — Именно, — одобрительный кивок. И, больше не размениваясь на разговоры, Томоя сосредоточился на своей порции тофу, опять оставляя Карин одну в пучине размышлений. Подцепив первый кусочек из своей чаши, Карин тоскливо подумала, что точно тут не выживет, если с ней продолжат говорить одними загадками. То, что для людей, проживших не одно столетие, казалось очевидным, для неё звучало, как секретный шифр. Но даже от интонации, с которой ей ответили, напряжение немного спало. Дело в доверии, сказал он. В доверии, которого он потребовал сразу, еще даже не согласившись ни на что конкретное, и в котором Карин ему не отказала. Наверное, с этим можно было работать. «Извлеки из этого что-нибудь», — раздраженно фыркнула про себя Куросаки, искоса наблюдая за чужим умиротворённым лицом. — «Как будто рядовую задачку задал, блин». Копаться в смыслах было тяжелей, чем отрабатывать удары или тренировать заклинания. Так что Карин решила пока думать об этом, как об обыкновенных попытках вывести её из колеи — до тех пор, пока она не задумается по-настоящему. Когда лето подойдёт к концу, у неё будет достаточно времени. Пока можно просто жить. — Я видела лейтенанта Киру, — вдруг вспомнила она. — О, да, — усмешка осветила глаза Томои, — он тоже тебя видел. — Это ничего? — Кира — лапочка. И даже не сплетник. А что, тебя беспокоит его осведомлённость? — С чего бы? — независимо пожала плечами. — Может, я за вас переживаю. Может, вы сейчас от работы отлыниваете? Откуда мне знать… Томоя в притворном изумлении округлил глаза и прикрыл рот ладонью. — Кошмар, как ты догадалась?! — шепотом ужаснулся он, склонившись над столешницей и панически озираясь по сторонам. Карин закатила глаза. Какой талант пропадает. — Вас выдало ваше ежедневное свободное время, — удерживая максимально серьёзное лицо, ответила Куросаки. Если уж подыгрывать, то хотя бы качественно. — Ах, сенсей, вы ведь даже не скрываетесь! — И что теперь? Сдашь меня лейтенанту? — обиженно, но с робкой надеждой в голосе. — Конечно, сдам, — Карин выдержала паузу. — Сразу, как каникулы закончатся. Сенсей сдавленно кашлянул, выглядя одновременно и удивлённым, и позабавленным. — Фу, как меркантильно. — И это говорите мне вы, ага, — скептицизм Куросаки, казалось, материализовался вокруг неё легким облаком. Томоя ухмыльнулся и ничуть не виновато развёл руками. Тофу был вкусным. Солнце не могло пробиться через соломенный навес. Оставалось только отключить голову и ни о чём не думать — и жизнь можно было бы считать удавшейся. Идти дальше резко расхотелось, и Карин вдруг поняла, что отдала бы довольно многое за возможность посидеть вот так ещё. Хорошо испанцам с их сиестой. Но Томоя, кажется, не собирался сейчас её никуда гнать. Он сидел, вытянув под столом свои длинные ноги, почти дотягиваясь ими до варадзи самой Карин, и легко покачивался на стуле, запрокинув голову наверх и прикрыв глаза. И если Карин вообще хоть что-то понимала в людях — то её сенсей тоже не выглядел как человек, торопящийся оказаться в каком-то другом месте. Вот вам и матёрый офицер-шинигами, образец воинской выдержки. Какой-то маленькой части Куросаки в этот момент очень захотелось, чтобы он позорно захрапел. И начал, например, пускать слюни на свою идеальную, без единой пылинки — и это после их многочасовых прогулок! — форму. Или грохнулся назад вместе со своим стулом. Сделал бы что-нибудь нелепое, неидеальное и непродуманное, чтобы она могла припоминать ему этот случай каждый раз, когда… Ой, да всегда. На всю жизнь бы запомнила. — Мне страшно, — негромко прокомментировал уже очнувшийся сенсей её кровожадную физиономию, и Карин чуть не подскочила от неожиданности. — Не хочу знать, о чем ты сейчас думала. Милая улыбка расползлась по её губам, и Куросаки тут же состроила невинное лицо. А она что? Она ничего. Солнце прошло ещё небольшой кусочек своего небесного пути, и они начали, словно сонные, разомлевшие мухи, медленно собираться. В Руконгае было бесчисленное множество мест, которые стоило бы увидеть, но сытость и душное тепло успели превратить пылающий энтузиазм в самую настоящую лень и желание бесславно вздремнуть. Странно было, что на Томою это состояние перекинулось так же просто, как и на неё. Иногда бывали моменты, которые вроде бы ничего не стоили — такими незначительными они были, но которые заставляли Карин чувствовать, будто они с сенсеем не такие уж и разные. Хотя это был, конечно, очевидный абсурд. Пусть он практически не позволял себе давить на неё ни своей реяцу, ни опытом, ни знаниями, Куросаки наверняка знала, что человек рядом с ней — гораздо более сложная сущность, чем она может себе представить. И то, что он так хорошо мог контролировать свою ауру и влияние, это только подтверждало. Поэтому мелочи вроде очевидного нежелания покидать удобное нагретое местечко всегда казались ей очень броскими. «Он тоже человек», — напоминала себе Карин с укором. «Ага. Которому совершенно точно лет за двести», — тут же ехидно отвечала сама себе. Но как вообще влияет на человеческое сознание такая долгая жизнь? На первый взгляд Томоя ничем не отличался от молодых людей мира смертных — по крайней мере, внешне. Но стоило Карин представить, сколько её жизней уместилось бы в его одну, как ей становилось не по себе. Сколько же должна вынести переживаний обречённая на бессмертие душа? Сколько в ней остаётся привычного, человеческого? Пару дней назад Томоя вскользь обронил, что занимал свою должность ещё в то время, когда Ичимару Гин — его будущий капитан — даже не поступил в Академию. И, соответственно, видел и взлёт, и падение своего отряда. Вот только Ичимару учился больше века назад. Что больше удивляло — то, что сенсей, очевидно, совсем не стремился к повышению, или то, что он оказался настолько старше? И было ли это случайной оговоркой? Очень вряд ли. И если поначалу Карин не придала этому большого значения. — какая ей разница, сколько лет за чужими плечами, если они могут найти общий язык? — то чуть позже задумалась не на шутку. Сколько смертей, интересно, проходило мимо шинигами, пока они упрямо шагали по своей дороге вечности? Она даже представить не могла. При всём желании и опаске — не могла. Оставалось только уповать на свою интуицию и вести себя так же, как привыкла. Кстати, с Хиори, вайзардами и Тоширо они тоже, между прочим, никогда не были одногодками. Но при этом смогли поладить и вполне понимали друг друга. К слову о Тоширо… Куросаки старалась лишний раз о нём не вспоминать, чтобы не поощрять отчаянное желание найти Хитсугаю и — хоть десять минут, хоть пять — просто постоять рядом. Судьба в очередной раз решила посмеяться над ней. Словно в ответ на её мысли на другом конце улицы показался подозрительно знакомый силуэт с черными рукавами и белым хаори. За ним следовала ещё одна шинигами — с копной ярко-рыжих волос. Вырулив с какой-то смежной улицы, мельком осмотревшись, они неспешно направились в противоположную от Куросаки сторону. Не было ни малейших сомнений в том, кто это был. Нелепо взмахнув рукавом, Карин с неожиданной для самой себя прытью перепрыгнула через ближайший стол, бросилась вперёд и чуть не споткнулась на ровном месте, отбежав от приютившего их заведения на десяток метров, когда её вдруг неожиданно больно догнала мысль: а зачем она так спешит? Ноги притормозили сами собой, будто на непреодолимую стену налетели. Шанс наткнуться здесь на Хитсугаю был один из миллиона — и всё же, вот он здесь. Так близко, что она могла бы за пару минут его нагнать. После девяти месяцев, что она не видела даже его тени — тени человека, которому доверяла больше всех в Обществе Душ. Но что она ему скажет? Как оправдается на глазах у всех? Откуда приёмышу Шиба знать одного из тринадцати капитанов? Не сосчитать, как часто ей хотелось воспользоваться его предложением и прийти к нему в отряд. Дать слабину, забить на собственные планы — и просто пойти туда, где её ждут. Откуда не прогонят, где не станут испытывать на прочность её броню, где не нужно каждую секунду держать лицо. Но она ни разу не поддалась искушению сделать свою жизнь проще, свалив часть груза на другого человека. Она обещала, что справится сама. Застекленевшим взглядом Карин молча провожала Тоширо, который с выражением бесконечного терпения на лице пытался в чем-то убедить идущую рядом Матсумото, до тех пор, пока оба они окончательно не затерялись в толпе. Обидно. До слёз обидно, черт возьми. — Интересные у тебя знакомые, однако. Голос прозвучал практически над самым ухом, его обладатель словно из ниоткуда нарисовался за её плечом, и Карин будто очнулась ото сна. Ками-сама, она… Она забыла про сенсея. Карин тут же сжалась под внимательным взглядом Томои, из которого исчезла сонливость, в котором не чувствовалось ни раздражения, ни обвинений — только прохладное любопытство. — Я только не понял, ты хотела поговорить или спрятаться? — Томоя кивком указал за пристройку, за которую отошла — обессиленно свалилась — Куросаки, когда поняла, что не будет — что не должна — бросаться следом за Тоширо. — Я просто немного дура, — буркнула Карин в ответ. На душе стало до противного тоскливо. — Самокритично, — хмыкнул. — Но да, есть немного. Они немного помолчали. — Знаешь, я даже не буду спрашивать. Наверное. — Иногда вы проявляете невероятный такт, сенсей, — устало и немного зло. — Рангику или Хитсугая-тайчо? — спросил, будто оспаривая только что сделанный едкий комплимент. Карин замерла. Медленно выдохнула, скрестила руки на груди и посмотрела на сенсея кристально честными большими глазами и, сделав глупое лицо, часто захлопала ресницами, мол, о чем это вы? — Вау, — оценил Томоя её пантомиму. Раздались негромкие аплодисменты. — А теперь ещё раз: Рангику или капитан? Строить из себя дурочку было бы превосходной стратегией, если бы это был кто угодно другой, но только не этот человек. — Вам-то что за дело? — огрызнулась Карин, уже не пытаясь прикрыться маской безразличия. Она была расстроена, весь утренний запал растворился, словно его и не было. Тоширо наверняка уже ушёл. И шипеть на сенсея было, на самом деле, неправильно. Но обида — иррационально сильная — так быстро засела в душе, что Куросаки с большим трудом сдерживала себя, чтобы не сказать ещё чего похуже. Хорошо быть Ичиго, у которого куда ни пойдёшь — везде друзья, за что ни возьмёшься — всё даётся сразу. Будь на её месте Ичиго, уже ходил бы в элите шинигами и даже не задумывался о том, чтобы соблюдать какие-то условности и печься о какой-то там репутации. А она даже не может подойти к Хитсугае, не вызвав вопросов. Томоя, будто почувствовав, что все его слова сейчас будут восприниматься в штыки, просто бесцеремонно схватил её за плечо и потащил обратно. Карин подозревала, что потом ей такое поведение ещё аукнется — но сейчас было всё равно. Как она вообще смогла не потерять лицо в присутствии капитанов на том первом собрании, интересно? Почему притворяться хладнокровной и собранной раньше было проще? Она просто надеялась, что это происходит не из-за Томои. Если она перестанет держаться настороже рядом с ним, это будет полный провал. Пока сенсей отсчитывал монетки за их тофу, досада выцвела и превратилась в уныние. В первый раз за долгое время Куросаки подумала, что ей не хватает кого-то рядом. С кем можно было бы поговорить на равных, с кем были бы общие интересы и редкие разногласия, из-за которых можно было бы спорить до потери голоса — а потом просто мириться с тем, что никто не собирается отступаться от своего мнения. С грустью она вспомнила спокойного, надежного Саяму, который так помогал ей, когда она училась на первом курсе — с таким человеком было бы так несложно и приятно стать друзьями. Карин чувствовала это в нём — готовность откликнуться и пойти на контакт, стать ближе, чем просто случайные одногруппники. В нём сразу чувствовалось это радушие. Но с другой стороны, видел бы он, как на неё повлиял переход под руководство Аятацу… Он бы не понял. Никто из тех, кто не проходил через подобное, не понял бы. Куукаку бы смогла. Но Куукаку — старшая. Что ж. Глубокий вдох — и выдох прямо в синее небо. Придётся это просто взять и пережить. Хоть к этой установке в последнее время и приходилось обращаться слишком часто. — Идём. Она не успела даже ойкнуть, когда подошедший и выдернувший её из размышлений Томоя быстро обхватил её за плечи и шагнул… куда-то далеко. Пара мгновений, и улицы вокруг стали выглядеть совсем иначе, а людей стало в разы меньше. Карин ошалело обрабатывала информацию о том, что Томоя, оказывается, владеет поступью… вот так. Его сюмпо было летящим. Она не могла оценивать его скорость — не с её уровнем, но ощущения от поступи той же Котецу были совсем иными. И у капитана пятого. И у Ренджи. Томоя шёл как будто… ровнее. И то ли остальные просто не подстраивались под неё, когда использовали эту технику, то ли её сенсей делал что-то иначе. Впрочем, существовал вариант, что она просто надумывает. Может, она, наконец, окончательно адаптировалась к этому миру, вот её и перестало воротить от такого способа перемещения. Чужая хватка исчезла, и Карин пришлось хорошенько проморгаться, чтобы восстановить ориентацию в пространстве. Снова скрывшееся за выражением скуки лицо сенсея намекало, что осмотр достопримечательностей на сегодня закончен. — Я вспомнил, что нам сегодня ещё нужно было сделать, — безапелляционно заявил Томоя и быстрым точечным движением ткнул её пальцем в середину лба. Секунду спустя Карин поняла, что на неё со всех сторон спустилась непроницаемая завеса однотонного тёмно-серого цвета, через которую не было видно ровным счетом ни-че-го. На висках мгновенно выступил пот, руками она тут же засучила по сторонам, пытаясь наткнуться хоть на какой-то ориентир — но ощущая под ладонями только пустоту. Ни света, ни тьмы, никаких очертаний. Только потоки воздуха, протекающие сквозь пальцы. Карин не понравилось чувствовать себя слепой. — Тихо, — услышала она спокойный голос Томои, перехватившего её руки, — с твоими глазами всё в порядке. В твоих интересах не тормозить, Шиба, поверь мне. Идём, — он потянул её куда-то в сторону, и Куросаки маленькими шажками послушно пошла следом. Тепла на коже стало меньше — вероятно, они зашли за какое-то здание. Или в проулок. Больше всего сейчас Карин волновало совсем не это. Если это была маленькая месть сенсея за её неподобающее поведение — что же, она удалась на славу. — Чувствуешь мою реяцу? — требовательно спросил Томоя, остановившись. Карин, стиснув зубы, внимательно прислушалась к ощущениям. «Не оставит же он меня в самом деле тут, в Руконгае, без зрения». — Нет. — А так? — в лицо ударил легкий порыв ветра, прошуршала галька. — Так… Прикрыв ставшие бесполезными глаза, Куросаки полностью сосредоточилась на окружающем мире. Аура этого места казалась ей родниковой водой — такой же незамутненной и прозрачной. В ней не было никаких оттенков и никакого движения, что свидетельствовало об отсутствии вокруг каких-либо существ с духовной силой. Головой она понимала, что всего в паре шагов от неё стоит шинигами, запас реяцу которого никак нельзя было назвать незаметным, но ничто другое не выдавало его присутствие. Она отрицательно помотала головой. — Пробуй ещё. Карин стояла и слушала. И слушала. И снова слушала. В конце концов ей стало казаться, что она осталась здесь одна, что сенсей ушел и оставил её, глупую, на пустынной улице. И только когда слепое ожидание уже начало давить настоящей тревогой, тогда она почувствовала где-то на границе сознания призрачный огонёк. — Здесь! — она выбросила руку чуть в сторону от себя и наткнулась на мягкую ткань рукава. — Я уже десять раз надежду потерял, — недовольно проворчал Томоя. — А теперь внимание: сейчас ты пойдешь точно за мной. Никуда не сворачивай, нигде не срезай. Ориентируйся по реяцу, что ты сейчас нащупала. Не гарантирую, что ты её не потеряешь, но ты уж постарайся. Растерянный кивок ушёл в пустоту, а маленькая, едва теплящаяся искорка духовной силы вдруг начала резво убегать дальше по улочке. Карин бросилась следом. Она несколько раз валилась на землю, споткнувшись, несколько раз теряла след и возвращалась назад, пытаясь почуять уже даже не огонёк, а его тень. Все чувства обострились. Сенсей, судя по всему, старался не отходить далеко, но при этом то водил её то кругами, то серпантином, то вообще через крыши. Вскоре Куросаки поняла, что он уже давно перестал идти рядом — он заставлял её идти по слабым остаткам реяцу, повторяя его маршрут. Так вот что это было за задание. Томоя хотел, чтобы она научилась находить отпечатки рейши и по ним вычислять их обладателя. Интересно, писал ли ему Хисаги ещё тогда, в начале, что она когда-то уже этим занималась? Вряд ли. Навыки, бывшие полезными в мире живых, в Обществе Душ таковыми быть переставали, и Карин всё больше и больше в этом убеждалась. Она привыкла делать поправки на искажение — здесь они были не нужны. Она привыкла особо внимательно прислушиваться к аурам пустых — сейчас ей нужно было выслеживать шинигами. Она привыкла сразу тянуться к источнику реяцу — в Обществе Душ это было почти невозможно; здесь каждая частица духовной энергии ощущалась четче, и сразу понять, куда ведёт эта запутанная вереница следов, было очень тяжело. Но эта странная, своеобразная погоня смогла снова пробудить в ней азарт. Стоило погрузиться в неё с головой, и остальные беспокойства отошли на второй план, став вдруг незначительными, едва ли не глупыми. Потребность восстановить то, в чем она раньше была довольно хороша, гнала её вперёд. — Последние два крюка были лишними, — упираясь руками в колени и тяжело дыша, высказалась Карин. Она не знала, сколько прошло времени, пока она лазала по навесам, бегала из одного района в другой и прилежно повторяла за Томоёй все его манёвры, но в конце концов её цель — свёрнутые в небольшой шар духовные частицы — оказалась прямо перед ней. По предположениям самой Карин — в каком-то типичном руконгайском тупичке. С мешками, набитыми всякой дрянью, и полупустыми коробками, на которых вечерами рассиживалась местная шпана. Шар из реяцу исчез. — Хо? — как наяву Карин увидела, как сенсей скептично поднимает брови. — Имеешь в виду, хотела пойти напрямик? — Вы были совсем недалеко, — Куросаки привалилась к шероховатой стене и, едва сдерживая триумфальное выражение лица, улыбнулась. — Так что да, я хотела пойти напрямик, а не бегать кругами. — Отлично, — неожиданно похвалил её Томоя. — Молодец. Отлично? Молодец?.. Карин прищурилась. Это ещё что за льстивая похвала? — Сейчас тогда попрактикуешься на ком-нибудь другом. Куросаки поперхнулась воздухом. Секундочку, она же правильно услышала? Он предлагает ей что?.. — Вы хотите, чтобы я сейчас попыталась проследовать за незнакомым шинигами? — недоверчиво уточнила она. — Ага, — и Карин услышала улыбку в его тоне. — Не стоит отказываться, это лучшая из возможных практик. Тем более тут. Кто здесь только не шляется! — Вы вообще в курсе, что это наказуемо?! — Просто врежешься в нужного человека, а я скажу «упс, не уследил за ребенком, прошу прощения». Карин потеряла дар речи. Он не мог говорить это серьёзно. Однако реальность оказалась жестока, потому что Томоя не шутил. Его не заботили нежные чувства простых рядовых и прохожих, поэтому он просто привёл её на какой-то перекрёсток — шумный и многолюдный — и велел выбрать любой след. А потом добавил, что если она будет упрямиться, то он просто уйдёт куда-нибудь далеко, забыв снять с неё кидо. — Будешь до ночи искать меня, — пообещал он. Как ни странно, Карин поверила сразу, и желание упрямо возражать и бороться за право других шинигами на личное пространство быстро пропало. Она ни за что бы не призналась, что её веселит подход Томои к подобным проблемам. На стартовой точке Куросаки выбрала ту реяцу, которая ей показалась наиболее четкой. Уставшая после предыдущего забега, она помнила о сложности новой задачи. Реяцу незнакомца, который, в отличие от сенсея, не подстраивался под неё, могла вести себя совершенно непредсказуемо, и Карин решила, что сейчас точно не время для качественного перехода на следующий уровень. Сенсею пришлось специально открываться, чтобы она смогла поймать отголосок его энергии. Случайный прохожий так делать не будет. Нет ничего плохого в том, чтобы выбрать задачу не максимальной сложности, верно? На этот раз Томоя почти не отходил от неё, помогал лавировать в толпе, переводил туда, куда она просила — всё-таки слепота накладывала свои ограничения. А она почти вприпрыжку бежала по следу духовной силы, про себя удивляясь, как сильно он разнился от следов реяцу учителя. Чистые крупицы рейши находились словно сами собой, и это было поистине удивительно. Постепенно шум голосов и стук колёс начали сходить на нет — это значило, что самую насыщенную часть пути они уже прошли. — Дальше сама, — сенсей отпустил её и отошёл куда-то в сторону, снова слегка отпустив свою реяцу, чтобы она при случае могла его найти. Карин кивнула и продолжила своё испытание. Руконгайцы в основном обходили её сами — у этих людей было поразительное чутье, говорившее им, что девушка, так настойчиво спешащая куда-то, незрячая. Это решало многие проблемы, а остальных Карин избегала, стараясь передвигаться вдоль домов и стен — вдоль какой-никакой опоры. Вернулось нетерпение, вернулся охотничий задор. Это точно было последнее задание на сегодня, Карин чувствовала, как лучи солнца постепенно превращались из прямых и жгучих в мягкие и теплые. Томоя бы не стал держать её до ночи. Нужно было просто доказать ему, что она может справиться с такой ерундой, что она достаточно способная, чтобы потратить на это ровно один день и вернуться к изучению других вещей. Шаги ускорились. Нить реяцу продолжала будто бы светиться перед глазами несмотря на магическую слепоту, и Куросаки бежала по ней, уверенная, что не может потерять направление. Один раз она даже чуть не сбила другого человека и, едва извинившись, снова полетела дальше. Пока, наконец, не ощутила совсем рядом источник, пока не подскочила к нему вплотную, хватая жертву их с Томоёй учебной практики за предплечья, заставляя остановиться. Пока не почувствовала мягкое — гораздо мягче предыдущего — касание у себя на лбу, пока снова не открыла зрячие глаза и не увидела перед собой Хитсугаю Тоширо, в чью руку она так бесцеремонно вцепилась. Карин окаменела, невольно крепче сжав пальцы. Удивление, плескавшееся в чужих глазах, казалось отражением собственного. На секунду её захлестнула детская радость, заставившая дрогнуть кончики губ — потому что Тоширо никуда не уходил и стоял рядом, всё такой же высокий, знакомый и надёжный. Пусть и в белом хаори. Капитанском хаори. Реальность оглушила. А бирюзовый взгляд тем временем потяжелел и словно бы накрылся толщей векового льда, лицо заострилось и стало строже — любопытство и беспокойство, еще мгновение назад читающиеся в его чертах, исчезли, словно их и не было. Теперь Тоширо смотрел ей за спину. Неуловимо повеяло холодом. — Добрый вечер, Хитсугая-тайчо. Простите, что отвлекли, — на макушку Карин легла знакомая ладонь, оттянула на несколько шагов назад и с силой склонила её голову вниз в извиняющемся поклоне. В голосе Томои не было слышно ни капли раскаяния, только странное удовлетворение, но говорил он исключительно вежливо. — Моя подопечная ещё не очень хорошо работает с потоками реяцу и, кажется, случайно потеряла нужный след. А я не уследил. Моя вина. — Не страшно, — ответил Хитсугая ровно. Услышав этот тон, Карин едва заметно вздрогнула. Так вот как он звучит для своих подчинённых? Голову нестерпимо хотелось задрать обратно, но рука сенсея ощущалась словно гигантский монолит, который ничто не могло сдвинуть с места. Может, оно было и к лучшему — говорила её разумная часть. — Тайчо? — удивлённо раздалось рядом. — Что-то случилось? — Это всё мы, Рангику-сан, — покаялся Томоя, — но мы уже уходим. И, отпустив, наконец, её голову, проговорив формальное прощание, он бодро направился обратно в ту сторону, откуда они пришли. Карин успела лишь мельком обернуться, поймать чужой взгляд и еле кивнуть, скорее чувствуя, чем видя, изумление Рангику. Хрен с ней, с конспирацией. Сенсей всё равно уже выяснил, что его интересовало, а вот у неё в ближайшее время вряд ли бы нашлась возможность увидеть Тоширо еще раз. Довольный голос Томои во время краткого разговора с капитаном не шёл из головы. Откуда он, черт возьми, узнал? Как так вообще получилось, что он сунул ей в руки именно ту нить, что привела её к Хитсугае? Там, на перекрёстке, было много остатков чужой духовной силы. Почему именно Тоширо? — Довольны? — устало спросила она. На злость сил уже не хватило. — А ты? — покосился на неё Томоя. Карин недоверчиво уставилась на него. — Ой, да брось. Ты очевидна, Шиба. Знаешь кого-то из высокопоставленных шинигами, несомненно привязана к ним, но не хочешь, чтобы у других возникали вопросы или, и того хуже, подозрения, что ты у нас блатная. Делаешь проблемы из ничего. Очень по-женски. — Эй! — возмутилась Куросаки, и сенсей коротко фыркнул. Это он называет «делать проблемы из ничего»? Легко ему говорить, как будто он что-то знает! Ещё и влезает туда, куда ни просят. — Как вы вообще это провернули? — Я рассчитывал, что ты зацепишься за знакомую реяцу, — легко пожал плечами. — Так и вышло. Могла бы и сама догадаться. Действительно, могла бы догадаться. Не привыкла ощущать реяцу Тоширо здесь так ясно, потому и не узнала её; но ухватилась за то, что показалось проще. Сыграно прямо как по нотам. — Бесит, — сквозь зубы прошептала она. Бесило то, как легко сенсей мог подловить её, стоило ему только захотеть. Но злости по-прежнему не было. То ли это было небольшое возмездие с его стороны, то ли действительно просто интерес — но она не могла злиться. Искреннее беспокойство Тоширо не могло ей привидеться, и эта мысль согревала не хуже августовского солнца. Хорошо знать, что о тебе помнят и даже переживают. Даже если это знание появилось в результате такого грубого вмешательства. И, к сожалению, Томоя это отлично понимал — судя по его ехидной полуулыбке. Это тоже бесило. — У тебя неплохая сенсорика, — мудро решил перевести тему сенсей. — Сделаете так ещё раз, и я вас морским узлом завяжу, — не повелась Карин. Томоя весело на неё глянул. Еще ни разу Куросаки не осмеливалась ему чем-то угрожать — пусть даже несерьезно. — Запиши это куда-нибудь, а то забудешь лет за сто-двести. С ним было невозможно спорить. Карин долго старалась сдерживаться, но, когда до района Шиба — её района — осталось минут пятнадцать, всё же расплылась в усмешке. Хрен с ним, с недоверием. Глубоко внутри она знала, что уже не может относиться к Томое, как к чужаку, несмотря на все его… особенности. Кажется, она действительно признала его своим учителем. Томоя, махнув на прощание рукой, растворился в закатных вспышках, а сама Карин поспешила вглубь перелеска, обрамляющего их горящее вечерними огнями поместье. Домой.

День двести девяносто девятый

Истина, которую знали все, посвященные в тайну трёх миров — тринадцать отрядов Готей были созданы, чтобы хранить равновесие и защищать простые души. Наглая и великолепная полуправда, в которую так легко верилось. Бой добра со злом, бой шинигами и пустых. Чем проще суть, тем легче убедить людей. И лишь немногим удавалось заглянуть за занавес, почувствовав фальшь. Кому-то везло с наставниками, кому-то приходилось пройти долгий путь, чтобы добраться хотя бы до первых следов правды. Кто-то же просто не доживал. Карин узнала об этом уже в Академии, но было то везением или наоборот — сложно сказать. Она чувствовала эту фальшь в воздухе, что давил на плечи тихим бешенством чужой реяцу. Без зрелищ, почти незаметно — но не считать эту пеленой повисшую над тренировочным полем угрозу было невозможно. Пятый курс вёл себя тихо-тихо; никто не хотел провоцировать их учителя. Первый раз за всё время Карин видела, как Аятацу выходит из себя. Тихо и неумолимо — он больше не улыбался и не сыпал издевательствами, его сощуренный взгляд по-военному собранно оценивал каждое её движение и каждое выражение лица. Разумеется, Карин отлично понимала, почему. Быть причиной его негодования было в равной степени и приятно, и опасно. Не стоило недооценивать количество власти в его руках и закалённый десятилетиями службы ум исполнителя Второго отряда. Не стоило бросать вызов, не будучи уверенной, что можешь справиться с последствиями. Куросаки ни в чём не была уверена, но отступать не собиралась. Лучше всего человека ломала необходимость переступать через себя и свои принципы. А приправленная болью и злостью, она превращалась именно в то, что позволяло шинигами становиться беспощадными закостенелыми солдатами. Томоя научил её, как свести эту необходимость на нет. Аятацу не мог заставлять её делать что-то «сверх» — кого-то изощренно добивать, пытать или калечить, — пока она идеально выполняла своё основное задание. Простая техническая задача — вырубить и обезвредить соперника — превратилась в квест, из которого исчезло взаимное желание подмять и причинить боль. И пока Аятацу не мог придраться к его выполнению, у него не было оснований требовать чего-то ещё. Но даже так ей всё равно приходилось балансировать на грани своих принципов, всё равно приходилось пачкать руки. — Милосердие — удел сильнейших, — говорил Томоя. И был прав. — Твоё жесткое мировоззрение тебя изведёт. Будь гибче, Шиба. Контролируй свой разум. И снова был прав. Карин старалась этому научиться. Не позволять себе испытывать ту низменную ярость, которую пытался воспитать в них Аятацу. Тогда, до каникул, он почти дожал её — оставалось совсем немного до того, как Карин бы попросту сдалась. Сдалась и приняла необходимость делать всё, что говорят. Рубить, мучать — что угодно. Мотивация была идеальной: не сделаешь, как велено — остальные пострадают намного серьёзней. А потом эта мысль бы забылась, затерялась в череде идущих друг за другом «испытаний». В итоге осталось бы смирение и послушание. Но ей улыбнулась удача — когда начался август, когда она шагнула за ворота третьего отряда и Томоя не отказал ей в помощи. Пятикурсники её сторонились. И откровенно не понимали, когда в запале битвы не находили в ней отражения собственного неистовства. Хладнокровная и отстранённая, она больше никогда не била в упор, но каким-то образом больше половины схваток всё равно оказывались за ней. Это не значило, что те недели перед каникулами забылись и потеряли значение. Нет, они навсегда остались высеченными в её сердце, и каждый раз, когда Карин чувствовала, что проигрывает, ей приходилось собирать воедино всю свою выдержку, чтобы не начать отвечать так, как этого хотел их сенсей — безжалостно, на поражение. Тростник гнётся на ветру, но не ломается. Она не будет опускаться до их уровня. Даже если будет продолжать проигрывать. Жалости к своим одногруппникам Куросаки почти не испытывала. Те, кто смог дойти аж до пятого курса, прошли долгий путь — и те, кто не мог выносить такого отношения к своим товарищам, давным-давно ушли из специального класса в обычный, либо вовсе покинули Академию. Оставшиеся же, за редким исключением, превращались в хладнокровные машины, не испытывающие никаких эмоций при необходимости ранить других людей. Борцы с пустыми, ага. Было бы смешно, если б не было так грустно. Она ни в коем случае не видела в них своих соратников. Только сломанных, отчаянных людей, которые закрылись в своём мирке, состоящем из приказов и кровопролития. Зависящих теперь только от чужого слова. Были и другие. Те самые «исключения». Люди, умудрившиеся не потерять связь с реальностью и не стать бездумными натренированными марионетками — но словно бы иссушенные чужой волей. Они казались несовершенными копиями сенсея, такими же бесчеловечно циничными — и, по всей видимости, именно таких шинигами командование Готей предпочитало видеть на местах офицеров. Руководство Готей обращалось со студентами будто с сырьем, отделяя таким образом хороший материал от тех, кому была уготована участь беспрекословно слушающегося мяса. Будь у Карин в запасе время, она бы доучивалась с простыми студентами. Хотя бы последние два года. Однако у неё было подозрение, что ей просто не позволят замедлить темп обучения. А раз так, то существовал только один способ как можно быстрей сбежать от Аятацу и его нездоровых занятий, пока он не придумал нового способа «закалки» — а он ведь придумает. Сенсей ни за что не пустит ситуацию на самотёк. Ей нужно было закончить Академию. Каких-то полгода назад она и подумать не могла о скором выпуске. Она тогда с программой второго курса справиться не могла, её стремлением была размеренная учёба — без надрыва, без необходимости выживать. Всего полгода назад она относилась с большой толикой неприязни к человеку, что всячески способствовал её продвижению с курса на курс. Она искренне верила, что справляется на грани, что ещё чуть-чуть — и её придётся откачивать целителям. Но сейчас она была благодарна этому незнакомцу, отчего-то верившему в неё намного больше, чем она сама. Этот кто-то словно заранее знал, что ей нельзя задерживаться в этом месте. За всю историю в Академии появлялось не так много студентов, способных настолько быстро усвоить необходимый запас навыков и знаний. Карин слышала только про трёх: Ичимару Гин, Шиба Кайен, Хитсугая Тоширо. Каждый был, без преувеличения сказать, гением прошлого столетия, каждому из них понадобился всего год для того, чтобы вступить в ряды шинигами — причем Куросаки была уверена, что они не оттачивали свое кендзюцу и кидо сутками напролёт, в отличие от неё. Двое стали капитанами, третий — лейтенантом. Карин не считала себя гением, и в эти показатели — всего один год — совершенно точно не вписывалась. Но было что-то притягательное в самой идее заткнуть всех за пояс и устроить гонку — еще более безумную, чем прежде. Иерархия и Готей были в каком-то смысле почти синонимами. Здесь все кому-то подчинялись, и на всякий приказ находился кто-то, кто мог его оспорить. Жизнь каждого человека в этой системе зависела от того, с каким командиром сведет его судьба, и от его способностей приносить пользу организации. Мало кто осознавал, насколько это на самом деле важно — суметь правильно выбрать человека, который, вообще-то, будет решать вопросы твоей жизни и смерти. И уж тем более не все понимали, что этого выбора им могут просто напросто не дать. Как, например, его не давали студентам. В какой-то момент Куросаки очень чётко поняла, что тоже не сможет этого избежать — никогда уже не станет свободной и независимой. Как здесь она была вынуждена слушаться Аятацу — так и в будущем должна будет повиноваться своему командованию. Так что побег из-под опеки Аятацу стал не единственной её целью. Карин не собиралась менять шило на мыло — менять Академию на отряд, в который её запихнут безликие распределители, основываясь на одних лишь показателях её учёбы. Положится на удачу — и окажется в корпусе Омницукидо, будет пачками устранять неугодных и сторожить камеры Гнезда Личинок. Нет уж. Пусть она и не может теперь распоряжаться собой, как захочет, но отдать весь контроль над своей жизнью — никогда. И, пережив очередную тренировку, ровным шагом покидая учебный плац, Карин только сильнее преисполнилась уверенности, что сможет пройти этот путь — потому что иначе её загробная жизнь превратится в ад. — Передавай привет Акихико , — прозвучало ей вслед, будто напоминая, что вся её нынешняя непоколебимость была позаимствована у совсем другого человека. Но и что с того? — Передам, — не оборачиваясь.

День триста пятьдесят третий

В студенческих буднях было что-то одновременно и прекрасное, и до ужаса занудное. Тоскливое и знакомое — потому что напоминало родные стены, в которых точно так же царил жесткий порядок. Занятия по расписанию, вежливые, но лишенные смысла беседы, постоянные соревнования за место лучшего — и так по кругу, пока режим намертво не въестся в кости. Он шёл сюда в надежде обрести что-то своё, глотнуть хоть немного воздуха и воли — и эта надежда рассыпалась в прах спустя всего месяц учёбы. Не было сомнений в том, что Академия была организована когда-то усилиями аристократов, людей, что были исконными жителями этого мира, и потому, естественно, переняла все их традиции и правила. Пусть и бытовала легенда, что у самых истоков стоял главнокомандующий Готей, Саяма довольно быстро понял: на самом деле Академия была вовсе не его детищем. Ямамото Генрюсай мог принимать участие, мог взять совсем юную структуру под своё крыло и оберегать в дальнейшем, но именно благородные семьи и их вассальные дома должны были выстраивать процесс обучения. Саяма Ута знал это наверняка; Саяма с ранних лет проходил подготовку в доме семьи Кусари, и больших различий он не видел. Не стали отдушиной и люди вокруг. Не было у них одной общей цели — мало кто пришёл сюда, чтобы действительно защищать людей и мироздание. Для кого-то это было обязанностью, для кого-то — мерой выживания. Некоторые верили, что хорошая должность заставит остальных считаться с ними. Кто-то, как и сам Ута, пришёл, чтобы избавиться от давления своего рода. У всех были свои намерения, руконгайцы принципиально не водились с высшим обществом, аристократы показательно игнорировали — и хорошо, если только игнорировали — простой люд. Ничего не поменялось. Да, теперь у него была возможность завязать товарищество с кем-то близким по духу и устремлениям, но даже те, кто, на первый взгляд, мечтал вырваться из родительского гнезда и больше не следовать бесконечным сводам правил, всё равно в итоге оказывались… Притворщиками. Они не собирались в самом деле отказываться от своего воспитания и тайных надежд на признание, продолжали говорить вдохновенно, но с изящным налётом высокомерия — они продолжали ставить себя выше остальных. Это был самообман. Саяме хватило всего одного месяца, чтобы осознать: он точно такой же лицемер, как и остальные. Однако рядом был Тоё, да и возвращаться домой, поджав хвост, не хотелось — пускай ошибся, но он хотя бы может с высоко поднятой головой принять ответственность за свои решения. И, может, хотя бы здесь старший брат оставит его в покое. — Пора, — за рукав потянули, и Саяма очнулся. Кусари мрачно смотрел на него снизу вверх и снова попытался оттянуть друга от подоконника, к которому тот привалился безвольной кляксой. — Мы уже выходим. Первая за этот год полноценная практика шинигами. Всё ещё не с настоящими противниками, но уже не в команде — это была подготовка к настоящим полевым забегам, которые им обещали начать в следующем году. На каждом курсе сложность практик планомерно увеличивалась — на первом они группами по трое били искусственно синтезированную душу «минус», сейчас будут делать это по одному. На третьем и четвертом им предстояло встречаться уже не с изобретениями двенадцатого отряда, а с пойманными у границ миров молодыми пустыми. А на старших курсах обстановку старались создавать уже максимально близкую к рабочей — практически все их цели имели какие-то способности и пару десятков съеденных людей в запасе. Саяму напрягал только последний этап, но, к счастью, до него было еще далеко. — Вам на седьмой полигон, — предупредила Яссари-сенсей, глядя на них неодобрительно — большая часть группы уже успела уйти, и теперь они слегка опаздывали. Тренировочное поле было не узнать. Для каждой тренировки с пустыми их сенсеи соединяли два полигона и навешивали на них столько барьерных бакудо, что снаружи это было похоже на огромный надутый колпак неопределенного цвета. Раньше студентов выводили на специально огороженные территории в пустыню рядом с заброшенными районами Рукона, но после какого-то случая — Саяма точно не знал, что там произошло — в целях безопасности все тренировки перенесли на территорию Академии. Однако рядом с нужным полигоном внезапно оказалось вдвое больше людей, чем ожидалось, а их споры было слышно за много метров до. Не поделили территорию, что ли? Или опять там слово за слово, и кто-то пустил кулаки в ход? Уже на подходе стало понятно, что почему-то обеим группам — и от второго, и от пятого курса — было велено прийти сюда, и теперь каждая группа пыталась доказать, что право заниматься здесь принадлежит именно им. Самые горячие головы обоих потоков ругались прямо посередине дороги, уже не стесняясь в выражениях, а остальные безразлично рассредоточились вдоль ограждений в ожидании преподавателей. Взгляд зацепился за небольшой силуэт, что даже при таком крупном столкновении всё равно выглядел будто бы непричастным, и Саяма сцепил зубы с такой силой, что у него чудом не свело челюсть. Он не видел больших отличий между Академией и своим домом до тех пор, пока год назад в промозглом ноябре к ним не присоединилась Шиба Карин — сейчас мирно дремавшая в обнимку с занпакто, привалившись к забору. Эта девушка с первого дня выделялась ярким пятном на общем фоне. Номинально из высшего сословия — но относящаяся ко всем, как к равным; ничего не умеющая — но за считанные недели нагнавшая лучших на их курсе. Работала так, что на неё смотреть было страшно — Саяма хорошо помнил её растерянное и злое лицо, когда её прямо с занятия отконвоировали в госпиталь из-за переутомления. Не искала проблем, не налаживала связей, не выполняла волю своей семьи — ещё бы, такому юному существу даже самый строгий глава никогда бы не стал выдвигать требование уйти в шинигами. Она делала всё по своей воле и из всех тех, кого Саяма встречал в Академии, была, похоже, едва ли не единственной, кого действительно заботили вещи вроде прошлогодней завесы между мирами или участившихся нападений пустых на шинигами в Генсее. По ней сразу было понятно, что её не устроит перспектива отсиживаться в тылу или работать рядовым снабженцем. Она была как Кусари, только еще более отчаянной. Ками, знал бы кто, как он ей завидовал. Как хотел бы иметь хоть десятую долю той свободы, что она носила в своей мятежной душе. И теперь он видел её здесь, вместе с пятикурсниками, хотя еще какой-то год назад ему приходилось терпеливо объяснять и показывать ей базовые принципы кидо. — Похоже, в следующем году её здесь уже не будет, — Тоё будто бы угадал его мысли. Кусари видеть Шибу здесь было даже более болезненно, чем самому Саяме — слишком тяжело было принять, что подобный головокружительный забег совершила та, кто мало того, что из официально изгнанной из благородных семьи, так еще и младше в три раза. Ребёнок. Вскоре пятый курс забрала слегка растерянная Яссари-сенсей, и Саяма понял, что думает совсем не о том, о чем стоило бы. Ему бы не помешало настроиться на нужный лад, чтобы не попасть под зубы новому выводку питомцев капитана Куротсучи. — Всё будет проходить так же, как год назад, — начал вещать нудный небритый мужик, имени которого Ута уже не помнил, когда их всех провели внутрь купола. — Мы с Яссари-сан будем наблюдателями, на арену будете выходить по двое. Не отбивайте у других студентов противников! Разрешено пользоваться всем, чем хотите. Если увижу дезертирство или мухлёж, ваше личное дело отправится в девятый отряд на отчисление. Этот человек явно нечасто проводил подобные инструктажи. Все присутствующие давным-давно знали, что сбежать — дезертировать, блин — с этой практики невозможно. Система барьеров защищала Академию от возможных побегов пустых, и она же не позволяла студентам, уже приступившим к исполнению задания, выйти за её пределы. — Разминайтесь, готовьтесь. Я схожу за Като-сенсеем. — Видали этого? — неприязненно спросил кто-то из группы, когда шинигами пересёк барьер, оставив их на поле. Юношеский голос легко облетел полигон. — И он будет нас весь год на практиках доставать? Шум, только-только стихший после ухода старшекурсников, поднялся с новой силой. Кусари, обреченно закатив глаза и этим будто бы высказав, что обо всём думает, оттолкал его в противоположную от зачинщиков сторону — туда, где было потише. Нового спора им хватило минут на пятнадцать, после этого он снова затух, а Ута забеспокоился. Ему было абсолютно наплевать, что говорят его не умеющие держать язык за зубами одногруппники про их преподавателя, но вот долгое отсутствие учителей вызывало беспокойство. Почему оба их сенсея так задерживаются? — Может, пока сходим и поизучаем ландшафт? — предложила одна из самых спокойных девушек в их группе. — У них, похоже, какие-то неполадки в другом месте, это наш шанс. Звучало неплохо. Точно лучше, чем перспектива топтаться на одном месте, слушая чужую нескончаемую брань. Желающих поисследовать местность, чтобы не попасть впросак, убегая от пустого, нашлось шестеро. А вместе с Кусари, которого Саяма утащил с собой почти насильно — семь человек. Тоё всё продолжал осуждающе молчать, пока остальные осматривали довольно правдоподобную имитацию руконгайского квартала. По личным представлениям Уты это должен был быть район сороковой-пятидесятый — но сложно было сказать точно. Второму младшему господину семьи Саяма запрещалось выходить за пределы десяти первых районов, так что такого рода дома и дворы он видел впервые. — Вы будете жалеть, что шатались тут, когда пару лет спустя поймете, что у вас нет навыка мгновенной оценки поля боя. — Здесь почти нечего оценивать, — откликнулась Аой, та девушка с длинной, пушистой косой, которая позвала их на разведку. — Всё очень упрощено. — Все начинают с малого, — Кусари неопределённо повёл плечами, и по его тону было ясно, что он категорически не согласен и не одобряет. Саяма со вздохом похлопал того по плечу. С одной стороны Тоё говорил дельные вещи. А с другой — одна тренировка, на которой им просто захотелось не ударить в грязь лицом, погоды не сделает. И учитывая, что это был первый раз, когда им предстояло встретиться с этими огромными жуткими штуками один на один — Ута бы предпочел иметь в запасе хоть какое-то преимущество. Интересно было бы узнать, иллюзия перед ними или настоящая реконструкция. На ощупь всё казалось безумно реальным, и Уте действительно хотелось бы посмотреть, как их учителя собираются залатывать дыры в стенах и восстанавливать всё остальное, что обязательно пострадает уже после первых боёв. Среди студентов были те, кто действовал всего один раз, зато бил наверняка — к таким относился Тоё. Но были и другие, кто при встрече с противником начинал разбрасываться полным арсеналом во все стороны — и после их выступлений здесь наверняка остались бы сплошные руины. — Даже колодец есть, — не поверил своим глазам Масахиде. — Он же с водой, да? — уже перевешиваясь через бортик, забормотал он. — Эй, — дернувшийся Кусари мгновенно оказался рядом с одногруппником и, несмотря на свой небольшой рост, легко отволок того в сторону. — Ладно, разведка. Ладно. Но вот это уже перебор, ясно? — Это просто тупой колодец… — Это риск, идиот! Здесь ничего нельзя трогать просто так! — За самого главного себя считаешь? — резко огрызнулся Масахиде. — Ты задолбал уже читать свои нравоучения, поганец. Я на это нахрен не подписывался. — Да какие нотации, Ками, это автономная кидо-сцепка, никто не знает, что тут… — На-пле-вать, — настоящее шипение вырвалось из горла этого парня. И, со всей дури показательно пнув несчастный колодец — явно назло, он развернулся и пошёл куда-то вглубь полигона один. И теперь это выглядело как потенциальная проблема. — Кажется, идея и правда была не очень, — нервно вздохнув, пробормотала Аой. — Есть отличное решение — возвращаемся, — Кусари демонстративно повернулся спиной и зашагал к оставшимся. Уте ничего не оставалось, кроме как догонять его, попутно размышляя, какая муха укусила их обычно сдержанного Масахиде. Каждый из них мог вспылить — все они люди, такое случается. Но такая резкость была ему совсем не свойственна. Впрочем, эпизод быстро забылся. Спустя всего несколько минут после их возвращения обратно пришел и их блудный одногруппник, и все снова принялись ждать, гадая, что за дело могло настолько задержать преподавателей. Имело смысл сходить и хоть что-то разузнать — но было неясно, как сработает эта система с барьером. Даже если эти тонны бакудо их выпустят, смогут ли они вернуться обратно? Через час это стало неважно. Саяма понял, что они могут торчать тут до самого вечера, и это было похоже на что угодно, но только не на перспективу приятного времяпровождения. — Я пошёл, — Ута со старческим ойканьем поднялся с отсыревшей земли, чем заслужил несколько полных скепсиса взглядов, — не скучайте. Тоё фыркнул. Конечно, предполагалось, что этот жест должен быть наполнен эдаким полупрезрением, но, зная Тоё, Саяма был искренне благодарен за беспокойство, которое тот никогда не выражал напрямую. Однако не успел он пройти и десятка метров, как земля подозрительно завибрировала. Мелкая-мелкая дрожь проходила прямо через ступни, неприятно их щекоча, к коленям и отдавала в поясницу — будто землетрясение с маленькой, но очень частой амплитудой. Саяма обернулся и встретился взглядом с точно таким же ошарашенным и напуганным взглядом Кусари, вскочившего на ноги и слегка покачивающегося из стороны в сторону. Ками-сама, если это вина Масахиде, они потом сурово по-руконгайски набьют ему морду. Инстинктивно жмущиеся друг к другу сокурсники напоминали большой объятый страхом клубок. Бледные лица, сжатые на рукоятях кулаки — такими напряженными руками никогда не вытащить катану. Амплитуда качки, кажется, нарастала. В голове билась мысль, что такое никак не может быть заданием-проверкой от сенсеев — а значит, всё по-настоящему. По-настоящему хреново. — Уходим все! — крикнул Саяма. Услышали его единицы: остальные, казалось, никак не могли вырваться из объятий паники. Слишком неподготовленные к таким ситуациям. Слишком привыкшие к размеренной жизни. Голову посетила нелепая мысль о том, что из них сейчас всю душу вытряхнут такой качкой. Навстречу реинкарнации. Он хотел крикнуть еще, набрал воздуха, открыл рот… И чуть не упал, клацнув зубами, когда прямо под ним раздался словно бы удар с той стороны. А затем еще целая дробь — будто кто-то заколотил снизу. И только инстинкты, натренированные в доме Тоё и здесь, в Академии, спасли ему жизнь, когда прямо из-под земли вырвалось что-то длинное и острое. Ута вдруг понял, что значит бояться за свою жизнь. Колкий ужас прошиб его насквозь, попытался приковать его к земле, парализовать. Он ведь всего лишь хотел проверить, что с преподавателями. Он всего лишь хотел стать кем-то лучшим. И он совсем не собирался умирать вот так. Собственная реяцу вытолкнула его вперед. Саяма рванул так, что воздух в ушах засвистел, еле успевая уворачиваться от растущих откуда-то снизу копий — живых и извивающихся, снова скрывающихся под землей. В какой-то момент его сбил с ног Тоё, уводя с линии очередной атаки, и они отлетели к хлипкому заборчику у самого начала испытательного квартала. — Доставай занпакто, — процедил запыхавшийся Кусари, и Саяма послушно вытащил меч из ножен, отстраненно замечая дрожь в пальцах. Только много ли толку было от их оружия в этот момент? Как они будут рубить хрень, у которой одни только руки — или что это там было — толщиной с них двоих? Подкатила тошнота, грудь сдавила одышка. Только тепло живого товарища под боком не позволяло провалиться в бессознательную яму. Почва перед ними треснула. Где-то сзади кричали Аой и остальные. Тоё самоотверженно пытался достать катаной хотя бы до этих щупалец, но даже то единственное, которое ему удалось полностью срубить, отросло за считанные секунды. Их явно готовились сожрать, и никакие прилетевшие со стороны одногруппников белые молнии и прочие простенькие хадо, похоже, помешать этому существу не могли. Им оставалось только бежать, и они бежали так быстро, как только позволяли ноги. — На землю! На землю, придурки! — донесся будто из тумана подозрительно знакомый голос, и первой реакцией Саямы было воспротивиться: они погибнут к чертям, если упадут. Но жесткая рука друга грубо пихнула его вниз, и Ута рухнул, утянутый на землю чужим весом, успевая заметить только громадную черную тень за их спинами и… …летящую ей навстречу словно ветер Шибу Карин. Звук рассекаемого воздуха, свист стали и яростный крик раздались в одно мгновение. Пустой заверещал от боли, и Шиба, круто развернувшись прямо в воздухе, с размаха рассекла его напополам. — Если вы, блять, хотите выжить — валите прочь! — заорала она как безумная. — Вы что, не видите, что их двое?! К барьеру, бегом! Ей тоже, похоже, было страшно. Всех словно встряхнуло: Саяма видел, как к ним прямо на глазах возвращается самообладание. — Мы не выйдем! — прозвучал ещё один крик. Масахиде стоял, с ужасом глядя в сторону тающего прямо на глазах паукообразного пустого, но всё продолжающие появляться то тут, то там, живые копья. Слезы текли по его лицу. — Это испытание! Карин замерла. Вблизи Саяме было хорошо видно, как разрослась её радужка — до черноты, и как помертвело лицо. Она судорожно облизала губы. — Испытание для всех? — уточнила она почти что спокойно. — Нас было семь, — сразу сориентировавшись, отреагировал Тоё. — Ну и какого чёрта вы мне мозги парите?! — она за предплечье вздернула Кусари в стоячее положение, а потом точно так же самого Саяму. — Все, кто стоял на месте, ноги в руки и исчезните отсюда! Позовите кого-нибудь! Марш! Две трети их состава стрелой сорвалась с места по её команде. Вторая тварь, что сидела под землёй, была видимо в шоке от того, что его напарника прикончили в два удара, и потому не нападала больше в лоб — и все те, кто отказался исследовать злополучный полигон, смогли выскочить наружу. — Теперь вы, — заговорила Шиба негромко и зло. — Достаньте уже, наконец, свои занпакто, идиоты. Или они у вас для красоты висят? Она сказала ни в коем случае не ходить в жилой квартал и держаться ближе к куполу, но не прижимаясь вплотную — тогда, когда его снимут, можно будет быстро выбежать. Сказала рубить, не жалея, всё, что шевелится, и не выбегать вперед. Ута видел, чуял, что она боится ничуть не меньше. Но боится не страшную тварь под их ногами, нет, — чего-то другого. Но всё равно стоит с занпакто в боковой стойке и с горящей в глазах реяцу, заслоняя их. Грунт будто закипел, змееподобные щупальца втянулись куда-то вниз. Над кромкой земли приподнялось что-то большое и… в витиеватой маске, закрывающей морду. И уставилось прямо на Карин. Оценивающе, внимательно, будто прощупывая. Воздух потяжелел от нахлынувшей густой реяцу, что мерзким маслом стекала по шее и запястьям. Шиба опустилась еще чуть ниже и гулко, раскатисто зарычала, словно дикий зверь. Пустой удивлённо ухнул в ответ. Саяма отлично понимал, почему она не бросается вперёд, сломя голову. Скалиться, предупреждая, уверенно держать оборону и тянуть время — такая стратегия больше всего подходила сейчас, когда ей приходилось защищать от такого маневренного монстра целую группу плохо обученных людей. Время замерло. Пустой и Шиба всё так же стояли, напряженные, друг против друга — выжидали, пока противник сделает первый ход. Пока, наконец, у кого-то окончательно не сдали нервы. — Чего стоишь? — боковым зрением Саяма увидел дернувшийся черный шарф — говорил Хииро Тацуя. — Разве ты не должна его ликвидировать как того, первого? Шиба его, казалось, вообще не услышала — она по-прежнему смотрела только в прорези глаз на белой маске. — Какого хрена, Шиба? — дрожаще продолжал Хииро, несмотря на бешеные взгляды остальных. — Ничего не можешь, так отойди! Он двинулся вперёд, стуча зубами, и, когда Тоё попытался ухватить того за рукав, отмахнулся от него обнажённой катаной — Кусари едва успел отшатнуться. — Назад, Тацуя, — процедила Карин, не оборачиваясь. Но Хииро будто растерял последние крупицы здравого смысла — он то ли хмыкнул, то ли всхлипнул, потерянно посмотрел на тонкий силуэт, что казался почти эфемерной преградой по сравнению с сидящей под землёй тварью и… Побежал. Оттолкнул локтём не ожидавшую подобного Шибу и побежал. Захваченный страхом, он не верил, что стоящая перед ними девчонка сможет их спасти. У Саямы пересохло в горле, когда он увидел, как его одногруппник, зажмурившись и бездумно размахивая занпакто, несётся прямо навстречу неизвестному пустому и дерёт глотку в исступленном крике — как он бежит прямо навстречу собственному концу. Чистое самоубийство. Ута хотел бы отвернуться, чтобы не видеть, но взгляд, будто прикованный, не мог оторваться от спины Тацуи. Подземное чудовище тут же отреагировало: сразу выкопало своё овальное тело из-под земли, щелкнуло передними, похожими на жвала, лапами и булькающе захихикало. Подскочивший к его морде Хииро махнул мечом, замерев в беззвучном вскрике, стрекочущий звук пронзил барабанные перепонки — и Тацуя мешком картошки отлетел на несколько метров назад. А когти пустого с лязгом соскользнули по чужому занпакто. Стоящая перед ними Шиба исчезла. Длинный заострённый щуп едва не оторвал ей руку, которой она что есть силы толкнула придурка Хииро, но Шиба, будто и не заметив, ударила каким-то ярким хадо прямо под маску — и промахнулась совсем немного. Она прыжками едва ли не в сальто ушла от остальных конечностей — от одной, второй, третьей, — снизу вверх крутнула мечом в попытке сбить маску, но только царапнула туловище. Пустой, наконец, выбрался из-под земли целиком — и теперь возвышался над ней, как небольшой дом. И эта безумная рванула прямо ему под ноги. Подрубила задние, по пути отсекая тянущиеся к ней щупальца, запрыгнула на спину — и оказалась под настоящим обстрелом из тонких, живых лент, которых вдруг стало в несколько раз больше — они словно трава начали расти прямо из панциря этого псевдоосьминога. Энконсен, Бьякурай, Цузури Райден. Спиной вперёд отлетела с холки в воздух, оказавшись прямо перед ощерившейся акульими зубами маской и поднятыми клешнями. Коротко моргнула. И почти без замаха ударила сжатым кулаком уже пострадавшей руки прямо в клыкастую челюсть. Хрустнула кость, и белый с красными линиями рукав скрылся глубоко в пасти пустого. Раздался болезненный свист, и Карин повисла, болтаясь на прикушенной аж до плеча руке, наверняка чувствуя, как капает кровь на лицо. Но затем сжала зубы, чуть подтянулась и левой рукой всадила клинок прямо в незащищенную глазницу. Монстр заревел так, что земля снова заходила ходуном. Рухнувшая вниз Шиба отскочила в сторону, зажимая плечо, и припала на одно колено. По правому боку её ученического шикахушо пролитой краской ползло алое пятно, меч выпал из ослабевших ладоней ещё при падении. С трудом поднявшись, она боком пятилась назад, держа за спиной травмированную руку, на лице неудержимо проступало что-то отчаянное. Круглыми безжизненными глазами Карин смотрела, как на неё, словно ожившая гора, мчится рассвирепевшее от боли, рассчитывающее на законную добычу чудовище. Её тонкие губы едва шевелились, будто она что-то неразборчиво шептала. Но стоило ему подбежать почти вплотную, Шиба резко выкинула вперёд дальнюю руку с уже разгоревшимся на кончиках пальцев хадо и косо дернула уголком губ. Её фигура полыхнула стальной реяцу в одно мгновение. — Сокацуй! — с сосредоточенной яростью рявкнула она, и с её рук бесхвостой кометой слетел залп слепящего синего пламени. Пожравший белую узорчатую маску, спаливший хитиновый панцирь, рассеявший задергавшиеся в конвульсиях ноги и бесчисленный ворох щупалец. Пепел из рейши осел на поле. Бледная как сама смерть, с прямой спиной и залитой кровью половиной лица, она посмотрела прямо на них, и Саяма словно снова получил возможность дышать, когда понял, что это значило: у неё получилось. Шиба как ни в чем не бывало подняла свой занпакто, кинула тёмный взгляд в сторону отрубившегося Хииро и, с шипением ткнув несколько раз куда-то рядом с раненым плечом — скорее всего, чтобы остановить кровь, — направилась в их сторону. Бешеная улыбка расцвела у Уты на лице против его воли — адреналин всё еще гонял кровь по венам, ноги подрагивали, готовые бежать, и весь мир почему-то будто посветлел. Будто это он своими руками завалил эту громаду, а не хрупкая девушка в драной форме багрового цвета. Но на этом всё не закончилось. Шиба, всё ещё сжимая катану, напряженно водила взглядом по окрестностям — словно не могла поверить в то, что больше врагов не осталось, и всё ещё ожидала нападения. Новых пустых не появилось. Но в следующий миг у неё за спиной будто из воздуха соткалась высокая фигура, и на землю шагнуло… «Снежное божество», — подумал Саяма, растерянно опуская руки, которыми до сих пор радостно размахивал. Собравшиеся в уголках глаз слёзы будто подмерзли. Его сложно было назвать иначе. Это был высокий мужчина в белом плаще с характерным черным орнаментом, с белоснежными, топорщащимися волосами, с реяцу, от которой язык костенел и примерзал к нёбу, а тело не слушалось. Ни одна песчинка не дрогнула, когда он опустился на поле, не раздалось ни единого шороха. Шиба, завидев их очумелые лица, не думая ни одной лишней секунды, тут же крутнулась на пятках и с разворота ударила назад мечом. И её катана, налетев на узловатую ладонь, вырвалась из рук и со звоном отлетела в сторону, не причинив тому шинигами ни малейшего вреда. Колкий взгляд бирюзой пробежался по её одежде, лицу, всклокоченной прическе, переметнулся на валяющегося на земле Тацую, остановился на них. Карин сжалась… испуганно? виновато? Саяма не знал, но лично он на её месте бы точно оробел не на шутку. Однако растерянность Шибы быстро улетучилась, и она, заторможенно моргнув, отступила назад, выпрямила спину и согнулась в низком — Саяме почудилось, что нарочито низком — поклоне. — Приветствуем Хитсугаю-тайчо. Кусари тут же съездил Уте по пояснице, и они — все шестеро — вразнобой повторили поклон и приветствие Карин. Давление на плечах ни на йоту не ослабло, но сердце в груди вдруг начало успокаиваться. Капитан Готей был гарантией того, что что бы ни случилось — их жизни теперь вне опасности. Когда Саяма выпрямился, в ногах уже появилась знакомая слабость — верный признак того, что тело решило, будто можно расслабиться. Угрозы нет. Самое страшное, что теперь с ними может случиться — наказание за самовольный поединок с пустыми. … Которые, кстати, нихрена не были похожи на те тупые болванки, которые им обещали. Рядом на землю осела Аой, упал Масахиде. Пока Шиба высокопарно вежливо и сухо просила прощения за свой выпад — а еще говорила, что плохо знакома с обычаями и формальностями! — остальные просто пытались справиться с выпавшими на их долю переживаниями. Если они до этого никогда не видели настоящих пустых, их можно было понять. Самого Саяму после первой встречи с ними ещё долго успокаивала младшая сестра Тоё. Но он был рад, что его заставили пойти на ту охоту много лет назад. Иначе он просто бы не пережил сегодняшний день. На Шибу, казалось, не обратили никакого внимания. Её меч, конечно, не мог даже царапины на нём оставить — она приносила извинения исключительно за то, что не сориентировалась и замахнулась на командира. Но капитан, придирчиво осматривая полигон, пропустил всё мимо ушей, видимо, не придав значения ни удару, ни её словам. Этот снежный шинигами, очевидно, не собирался размениваться на бессмысленные разговоры. — Старший курс? — спросил он. — Н-нет, мы второй, — с запинкой ответила Аой. Белые брови слегка приподнялись. Ещё бы. Дрожащие от страха второкурсники плохо сочетались с чудовищными рытвинами по всему полю и студенткой, у которой половину шикахушо можно было выжимать от крови. — Мне так жаль, что вы всё это увидели, Хитсугая-тайчо, — вдруг раздался новый, незнакомый голос. Звучащая в нем жизнерадостность диссонансом прокатилась по площадке. — А ведь я пытался вас остановить!.. Рядом с капитаном, напротив отошедшей Карин появился еще один шинигами в сером преподавательском одеянии — растрепанный и неряшливый, со странным выражением на лице, что казалось искусственным. Правую бровь и висок пересекал белесый давнишний шрам, бесцветный взгляд даже мельком не коснулся их группы. Он смотрел только на капитана, разве что в самом начале на мгновение задержавшись на Карин. Этих деталей было достаточно, чтобы опознать человека, которому брат Уты воспевал гимны едва ли не в каждую их встречу с уважаемыми родителями. Аятацу Косоре. Предвкушение, приправленное крохами восхищения, расцвело в груди, почти затмив недавний шок. Вот он и нашёл человека, который сделал из его старшего брата того, кем он был сейчас. Саяма боялся своего брата и совершенно точно не был к нему привязан — но он ни за что не отказался бы от признания, что тот сумел завоевать всего за пару десятилетий после выпуска из Академии. — Вы так редко посещаете нас, и это воистину очень обидно, что вы попали прямо на этот… несчастный случай. Шиба вскинула голову. Ещё совсем недавно её лицо было искажено в пылу битвы. Уже одну минуту назад оно было спокойным, словно водная гладь — перед капитаном Шиба держалась с истинно аристократским самообладанием. Но сейчас с него словно стерли абсолютно всё, настолько пустым оно казалось. Будто завороженный, Ута следил, как на нём, словно на чистом листе, вырисовывается снисходительная, однобокая усмешка, от которой на загривке вставали дыбом волосы. Уважение, которое она проявила при виде тайчо десятого отряда, испарилось без следа. — А, — безэмоционально протянула она, — так это были вы. Изменился даже голос. Ровный и чужой, почти механический. Как будто говорил другой человек. — Аятацу-сенсей, вам очень, очень повезло, что в этот раз никто не погиб, — Карин вежливо склонила голову, её тон был крайне почтительным, но выражение лица по-прежнему казалось едва ли не насмехающимся. — Берегите младшие курсы, пожалуйста. Вам ведь вряд ли захочется брать ответственность за жизни тех, кого вы еще даже не начали обучать. Отнюдь не прозрачный намёк повис в воздухе. Тоё потрясённо выдохнул и непроизвольно скосил взгляд на их будущего сенсея. И не он один. Если бы на Уту кто-то посмотрел так же, как капитан Хитсугая сейчас смотрел на Аятацу, он бы, наверное, не выдержал — сразу сбежал бы так далеко, как только смог. — Голословно, Шиба, — упало камнем почти что признание. Тонкая улыбка раздвинула чужие губы. Он не сказал, что не делал этого. Он сказал, что её обвинение не имеет смысла без доказательств. Он не мог, этого просто не может быть — экстренно заявил измученный разум, и Саяма больно оттянул волосы на висках, пытаясь привести себя в чувство. Это ошибка, учитель не стал бы натравливать на только-только освоившихся студентов настоящих, опасных пустых. Никто бы не позволил. Это попросту невозможно. Это бессмысленно, в конце-то концов!.. — Вы правы, — подтвердила ни капли не удивлённая Шиба. — Тогда не говори того, что я могу назвать клеветой. Серые глаза мазнули по лицу преподавателя, и Саяма готов был поклясться, что видел в них отблески реяцу. Отблески чего-то страшного. Однако это «что-то» тут же пропало, и Шиба тяжело вздохнула. — Как скажете, — покладисто согласилась она. — Но вы же поставите мне зачет, верно? В конце концов, в то время как мои одноклассники занимались синтезированными образцами исследовательского корпуса, я тут отдувалась за них одна. Несправедливо же. Блеклый взгляд Аятацу не дрогнул, ни одна мышца на его лице не шевельнулась. — Конечно. Карин церемонно поклонилась, ничем не выдав мучавшей её боли. Короткий поклон — сенсею, глубокий — капитану, прощальная, серая улыбка им с Кусари, и она ушла, на ходу стряхнув остатки крови с занпакто и тут же заботливо убрав его в ножны. Глядя вслед её прямой спине, Ута с отчаянием осознал, что уже сейчас вера в её слова вытесняет мелькнувшие почтительность и надежду. Почему? Он не знал ответа. После десятков встреч с братом, после бессчетных разговоров о его наставнике ему хватило всего пары слов Шибы, чтобы поверить, что стоящий перед ним человек действительно мог пойти на такое — действительно мог поменять местами задания второго и пятого курсов, подвергая их группу смертельной опасности. И теперь Ута не мог избавиться от ощущения, что Карин специально сказала больше, чем могла бы — что она попыталась их предупредить. Саяма быстро посмотрел на капитана. Хитсугая-тайчо, вынужденный занимать позицию стороннего наблюдателя, выглядел всё так же холодно и бесстрастно, больше походя на неживое изваяние, чем на шинигами. Но даже про него Саяма хотел бы с почти полной уверенностью сказать: он тоже поверил. — Несчастный случай, говорите? — протянул тот, глядя в затылок пересекающей барьеры Шибы. — Так точно, тайчо, — удовлетворенно отозвался Аятацу. И всё внутри откликнулось на это звучание, Ута сразу узнал этот голос: голос уверенного в своей безнаказанности человека. Капитан протянул негромкое «хм-м-м» и кинул на сенсея острый взгляд, который иначе, чем как предостерегающим, назвать было нельзя. Ни для кого не было секретом, что тайчо десятого пользуется уважением среди своих боевых коллег. Несмотря на его возраст, никто не осмелился бы сказать, что Хитсугая Тоширо не имеет влияния за пределами своего отряда. И людей, наделенных таким могуществом и властью, простым шинигами Готея стоило бы опасаться — но Аятацу прямо посмотрел в ответ, не пряча глаз, без какого-либо следа раскаяния. Он предпочёл не тратить силы и время на то, чтобы доказать, что это происшествие не было им спланировано — ему было наплевать. Брат был прав. Он действительно находился под протекцией Ямамото-сотайчо. Им с Кусари придется поговорить. Произвол точно не был тем, с чем Саяме хотелось бы мириться в последующие года в Академии, не говоря уже о том, что сама мысль об обучении у того, по чьей вине он чуть не погиб, вставала комом в горле. Им действительно назначили штрафы и только после этого отпустили. Пришла Яссари-сенсей — бледная, как полотно, вернулся их незадачливый инструктор. Хииро и Масахиде сразу забрали: одного в госпиталь, второго к ректору. О происшествии попросили не распространяться, а взамен пообещали, что их «разведка» обойдётся практически без последствий — и большинство согласилось, не раздумывая. Трудно было понять вот так сходу, насколько вовлечены оказались другие сенсеи: Саяме почему-то хотелось верить, что хотя бы Яссари Като тут ни при чем — эта женщина была одной из немногих, кто выглядел искренне обеспокоенным их судьбой. Но, судя по тому, что обнародовать случившееся никто не собирался, виновник действительно находился среди преподавательского состава и пользовался определенными привилегиями: иначе бы здесь уже экстренно собиралось собрание с участием высших офицеров, и все дружно искали бы того наглеца, что осмелился устроить подобное в самом сердце Сейретея. Капитан Хитсугая, недолго поговорив в стороне с Яссари-сенсеем, незаметно исчез. Хотел бы Ута знать, как он вообще оказался здесь — в Академии, на занятии второго курса, еще и в такой момент. Почему появился именно тогда, когда всё уже было кончено, а не минутой раньше? Что он тут искал? Вряд ли его интересовал их второй курс, но не за Шибой же он пришёл, верно? Хотя… Ута пораженно хмыкнул, когда не смог придумать другого, сравнимого по правдоподобию повода, чем заслужил полный непонимания взгляд Тоё. Если так подумать, Карин была первой, кто понял, что за шинигами стоит перед ней. Да и сам капитан… При всей заносчивости старших чинов он ни слова не сказал ей за ту атаку и, даже когда она почти неприкрыто высказалась против сенсея Академии, никак её не одернул. Учитывая, что они никоим образом не могли оказаться знакомыми, всё это выглядело довольно необычно. — Эй! Твёрдая рука резко выдернула его в сторону, и Ута понял, что едва не протаранил головой дерево. — Придурок. — Тоё отвернулся и, сжав челюсти, за рукав потащил его обратно к общежитию. Наматывать круги по академическому лесу в состоянии легкой прострации явно было не лучшим решением, но анализировать собственные ощущения, сидя в тесной комнате, тоже не хотелось. Саяма точно знал, что Кусари, несмотря на всё своё показное безразличие, будет переживать это не менее тяжело. Дело даже не в том, что они столкнулись с такой опасностью — рано или поздно им бы всё равно пришлось встретиться с подобными существами. Но им обоим будет сложно принять ставшую такой очевидной пропасть между ними и их бывшей сокурсницей — и тем более будет сложно смириться с тем, что теперь каждый из них должен ей жизнь. Однако пока что долг подождёт. Если в словах Карин действительно было послание, то — Ута был уверен — им было нельзя пренебрегать. Лучше унылая вереница не отличающихся друг от друга дней, чем сенсей, сознательно отправляющий учеников в пасть смерти. Ему нужно будет много чего разведать. Расспросить знакомых, ненароком разговорить брата — хоть от одной этой мысли и начинали трястись поджилки. Но сегодняшний день ярко показал, насколько они уязвимы и как легко его мнимая свобода может превратиться в погибель. Еще раз хорошенько обдумав сегодняшний день, распахнув окна их с Кусари жилища навстречу свежему ветру, младший господин семьи Саяма решил, что больше не хочет просто плыть по течению. Люди, пытающиеся сами управлять своей судьбой, всегда выделяются — Шиба доказала это. Поэтому Ута совсем не удивился, увидев капитана Хитсугаю в Академии несколько месяцев спустя.

День четыреста девяносто седьмой

— Сенсеи снова спрашивали о тебе. Голос одногруппницы был обстоятелен и сух: уже не вопрос, а утверждение. Карин слышала эту фразу не первый раз и среагировала на неё уже привычным образом — просто пожала плечами. — Шиба-сан. Ты не можешь пропускать занятия неделями. Ответа ждать бессмысленно, Рико-сан знала. В её тоне не осталось участия и переживаний, только усталость. И её можно было понять: быть почтовым голубем учителей и понимать, что всё впустую, не очень приятно. Однако Карин могла пропускать занятия, сколько захочет, и в этом-то и была вся проблема. Не то что бы это было какой-то тайной. Холодный воздух сорвался с губ легким облачком, когда Куросаки отвернулась и продолжила свой путь, словно ничего не случилось. Рико-сан осталась позади: молчаливая и непонимающая. Но Карин это не особо трогало — последнее, о чем ей сейчас стоило беспокоиться, так это о воспитанниках Аятацу-сенсея. Мягкой шапкой снег ложился на забранные наверх волосы, и Карин знала, что как только дойдёт до тренировочных залов, он растает за считанные секунды, каплями осев на черных прядях. В этом году первые снежинки закружились еще в начале декабря, меньше чем через неделю начинался март — а с неба по-прежнему опадали тонкие искристые хлопья, мерцающей паутиной покрывая всё вокруг. Время летело стремительно. Казалось, только вчера закончилось лето и грудь полнилась надеждой. И вот ещё почти полгода позади, ноги мокнут в талых ручейках, мозоли на руках, наконец, перестали кровить и сдираться. Позади еще один Новый Год, на этот раз проведённый в поместье Шиба, двухнедельная стажировка в девятом отряде и конфронтация с одной из учебных кафедр. Позади перевод на последний курс. Кивнув дежурному преподавателю, Карин забрала приготовленные для неё ключи от подземных изоляторов — в это время все спешили уже обратно в общежития, в то время как у неё появлялась возможность спокойно заниматься где угодно и сколько угодно. Она знала, что сегодня, как и во все предыдущие недели, двери корпуса закрывать на ночь не будут. Все преподаватели, всё медицинское крыло и все дежурные, назначенные девятым отрядом — все привыкли к её присутствию в здании в ночное время суток. Карин случалось уходить отсюда и в четыре, и в пять утра, и даже после восхода солнца — и каждый раз её провожал такой же молчаливый взгляд несущего дозор рядового. Тихие коридоры привлекали намного больше, чем когда были заполонены толпами спешащих студентов. Огромные залы, предназначенные для отработки мощных заклинаний, стояли холодные и пустые. Никто не смотрел, никто не диктовал правила. Манекены беззвучно принимали удары — без малейшего упрека, только лишь изредка открывая ответный огонь. Карин давно стало тесно даже в этих подземельях. Карин заранее смирилась с тем, что с ней снова случился день сурка — тот самый, от которого она когда-то загибалась в Генсее. Сквозь окна жглись закатные лучи, и Куросаки поспешила сбежать от них вниз, в холод и полумрак. Мокрые после бега по улице таби и варадзи отправились в дальний угол — потом она заберет их в свой родной зал, в котором так и осталась жить, несмотря на получение новой одиночной комнаты — всем почти-что-выпускникам полагались такие. Надолго зависать в мыслях она тоже не стала, сразу принявшись за расстановку инвентаря. Собственный разум, одичавший за столько времени в одиночестве, то и дело норовил сыграть какую-нибудь дурную шутку и подкинуть воспоминания, со стопроцентной вероятностью выбивающие из рабочей колеи. Поэтому Карин старалась сосредотачиваться на деле, а когда этого не хватало, цеплялась за те эмоции, которые были логичны, однозначны и понятны — как, например, злость на Арисаву-сенсея. Эта женщина стояла костью поперек горла с самого первого дня в Академии, но кто же знал, что на неприязни первых занятий дело не кончится. Карин поправила последние установки, натянула запасную обувь и запрыгала на одном месте, разминаясь. Не то что бы мышцы успели остыть после дневных тренировок, но такая подготовка на удивление неплохо помогала концентрироваться, так что Куросаки было не жалко на неё времени. Последний прыжок, последний переворот через голову, и она устойчиво приземлилась на обе ноги. Голова блаженно опустела. Карин была готова работать.

***

Бывают дни, от которых не ждешь ничего. Когда каждая минута на своем месте, когда время обманчиво упорядочено — именно такие моменты выбирает судьба, чтобы щелкнуть по носу зазнавшихся. Часовая стрелка перевалила за отметку «один» на часах, свет факелов на стенах дрожал от сотрясавших помещение ударов. Пот градом катился по лицу Карин, в искренней досаде поджавшей губы. Иногда она не понимала, откуда у неё берутся силы так неподдельно расстраиваться из-за каждой неудачи на пути — было бы здорово направить их на что-то более полезное. Но Хайен упрямо выходил то недостаточно мощным, то покрывал слишком большую площадь, забирая внушительную часть сил. Применять кидо в базовой стойке и применять кидо, находясь вверх ногами и на волосок от гибели — разные вещи. Каждое выученное заклинание требовало отработки в десятках различных комбинаций. Чтобы на практике от кидо была польза, его нужно было уметь выполнить в любом положении, оно должно было быть вымученным, чтобы сработать, и Карин покорно повторяла каждый путь не по одной сотне раз — но чёрный священный огонь не желал подчиняться даже в состоянии полного покоя. Будь здесь Томоя, он бы подсказал, где ошибка. — Хайен! — взмах рукой наискось, снизу вверх. Лицо опалил жар, темная лента смертельного пламени змеёй скользнула к выставленным мишеням. — Да сколько можно!.. — в сердцах. Вспышка, пожравшая даже пепел от манекенов, врезалась в стену, выплавляя на ней тёмный росчерк — неровный и широкий. Неоднородный. Как две капли воды похожий на предыдущие двадцать. Гортанно рыкнув, Карин от всей души пнула стоящую неподалеку уцелевшую мишень — и та с треском раскололась, щепки посыпались во все стороны. «Прям как моя жизнь», — зашелся иронией внутренний голос. — Точно не мой день, — устало выдохнула Куросаки вслух, глядя на весь этот беспорядок. Сложенными пальцами с силой провела по векам, мотнула головой, отчетливо понимая, что уборка займёт не меньше двадцати минут драгоценного времени. Вспыхнувшее было раздражение улеглось почти сразу, но Карин всё равно ругнулась еще пару раз. Ради какого-то внутреннего незакрытого гештальта. В компании бездушных стен и манекенов надеяться на понимание или возможность как-то иначе выразить свои эмоции было глупо. Так что… Затягивать до утра не хотелось, еще не умерла надежда как-то сберечь собственное тело и режим. Она поступит мудро, и оставит Хайен на потом. Сегодня был обычный, ничем не выдающийся день — так что повода издеваться над собой не было. Её максимум — еще чуть-чуть попрактиковать что-то, от чего есть реальная, ощутимая польза. Практика. А уборку она оставит на попозже. Карин усмехнулась, и даже сама не поняла, чего в этой усмешке было больше — вызова или сожалений. Дурные мысли, впрочем, надолго в голове не задержались. Карин еще раз потянулась в разные стороны и решила выжать хотя бы один рабочий час. Больше повторений — лучше мышечная память — лучше моментальная реакция — проще выживать — быстрее пустят в Генсей. Логическая цепочка была проста, как топор, и неоспорима, как само мироздание. И Карин начала прогон своих основных рабочих связок. Движения шли гладко, каждое кидо поражало намеченную область. То, что она уже успела на совесть отработать, у неё получалось вполне достойно по академическим меркам. Почему преподаватели отказывались это признавать? И хоть Карин и знала ответ, менее обидно от этого не становилось. Её скорость, её точность, сила её хадо — всё было на должном уровне, но находились люди, для которых оказалось слишком тяжело это признать. Слишком страдало их… что? самооценка? уверенность? Не то что бы её сильно волновало, какой именно загон Арисавы заставлял её так поступать. Это ничего не меняло. Во время тренировок шинигами не допускали посторонние мысли. Даже поверхностные ощущения стоило глушить, чтобы заранее приучать себя к абсолютной концентрации, отсутствие которой могло запросто лишить кого-то жизни. Окружающий мир, состоящий из форм, звуков и реяцу, занимал всё сознание, отключая всё лишнее. Именно поэтому скрип открываемых дверей в подвал Карин услышала очень четко. Как и почувствовала духовную силу, которой здесь не должно было быть. Связка оборвалась посередине, мишени были забыты. Резко затормозив, Куросаки неверяще уставилась в сторону входа. — Я думал, они пошутили. Холодная бирюза со спокойствием тысячелетней реки встретилась с разгоревшимся графитом. Приглушенное удивление в голосе плохо сочеталось с мягким выражением лица, что казалось высеченным из морозного камня. — Привет, — сказал Хитсугая, спускаясь по узкой лестнице, ведущей вниз, в подземные залы. Несколько мгновений Карин молчала, оглушенная. Человек, вставший напротив неё, казался иллюзией — он появился из ниоткуда, но вёл себя так, будто так оно и должно быть. В глаза вдруг бросилось отсутствие извечного капитанского плаща, усталая морщина между бровями... Растерянность накрыла её с головой. — Привет, — отозвалась она, с трудом пересиливая вставшее комом в горле изумление. Рука почему-то дернулась пригладить растрепанные волосы, спина выпрямилась. Мысли сбились в кучу. «Привет» — это же значит, что этикет необязателен? — Я сейчас не представляю руководство отряда, — моментально уловил её колебания Тоширо. Карин машинально кивнула. Будто и не было этих пятисот дней молчания. Тоширо Хитсугая в подвале Академии посреди ночи. Если он хотел вызвать в её мозгах короткое замыкание — что ж, у него отлично получилось. — Как вы… ты здесь оказался? — спросила Куросаки, изо всех сил стараясь вернуться к реальности. Пока получалось из рук вон плохо. — Ответ «пришёл навестить» был бы правдивым где-то на половину. Но тебе он не понравится, верно? Фраза сработала как отрезвляющая пощечина. Карин мгновенно подобралась, осмысленность снова замерцала в серых радужках. Не понравится — мягко сказано. Полтора года заставлять себя держаться подальше от единственного по-настоящему знакомого человека, несмотря на разъедающее одиночество и день ото дня крепнувшую одержимость боевыми искусствами, и всё ради чего? Ради того, чтобы однажды он непринужденно зашел её «навестить», словно и не было этих долгих месяцев? Словно не он смотрел на неё, как на пустое место, на том полигоне. У капитанов бывают выходные, кто бы что ни говорил. И они бывают чаще, чем раз в полтысячи суток. Если бы Тоширо захотел нарушить их договоренность — нарушил бы её раньше, никто не может ограничивать капитанов Сейретеем. Отлови он её в Руконгае в первые каникулы у Шиб — и это объяснение могло бы прокатить. Но Хитсугая пришёл только сейчас. — Не понравится однозначно, — согласилась Карин, дернув уголком губ, и сложила руки на груди. — Тебе пришлось бы извиниться. — Само собой, — Тоширо улыбнулся одними глазами — и Карин невольно улыбнулась в ответ. И тут же одернула саму себя, еще раз напомнив себе: много воды утекло с их последней, настоящей встречи, не прикрытой выбранными ролями. Неимоверно глупо было бы продолжать вести себя как раньше и делать вид, будто ничего не изменилось. Незримым полотном между ними натянулось служебное положение — одна организация, только она в самом низу, а Хитсугая — на самой вершине. И градом просыпались недели, за которые она успела замараться в крови своих собратьев и похоронить Куросаки Карин, оставив вместо неё только младшую сестру Главы клана Шиба. Было бы лицемерием притворяться, что всё осталось по-прежнему. На лицо Карин набежала мрачная тень, и Тоширо вздохнул. А потом развернулся, чуть ли не мешком рухнул на каменные ступени и кивком указал ей на место рядом. Словно загипнотизированная, Куросаки медленно, осторожно подошла, подогнула края шикахушо и опустилась на ту же ступеньку. Ледяной реяцу не чувствовалось. От Тоширо веяло теплом. Куросаки еле удержалась, чтобы не отодвинуться. От греха подальше, что называется. Даже если головой она понимала, что сидящего рядом человека уже нельзя воспринимать с беспечным дружелюбием, её подсознание, казалось, сразу признало Хитсугаю — как когда-то в Генсее. Знакомое живое тепло рядом — к нему так и тянуло привалиться, несмотря на все внутренние разногласия с самой собой. «Дистанция, Карин, дистанция», — пробормотала она про себя. — «Это не должно быть слишком сложно, так?» Неловко получится, если Хитсугая заметит её секундное замешательство. Но Тоширо смотрел вперёд, пытливым взором скользя по устроенному в зале беспорядку, и Карин вздохнула уже спокойнее. Зря расслабилась. — У тебя проблемы, — вдруг прозвучало со стороны шинигами. Куросаки тут же вскинулась, моментально забыв про то, что собиралась вести себя спокойно и сдержанно, но Хитсугая не позволил себя перебить: — Проблемы, которых не должно было быть. Не у тебя конкретно — а в принципе в Академии. Он скосил взгляд на напряженную Карин, которая сидела, будто проглотив штырь. Готовилась возражать, очевидно. — То есть, — глухо и натянуто начала она, — ты пришёл, чтобы… Что? Разрулить мои учебные трудности? — спросила почти обвиняюще, едко. — Есть разница между «учебными трудностями» и намеренным, — Хитсугая еле заметно поморщился, — противодействием. Если мне не соврали, тебе здесь больше не место. Плечи Карин поникли. В горле заскреблось легкое раздражение, и она отвернулась. — Я могу просто подождать конца года, — ровно произнесла Куросаки в сторону. — Это не так уж и долго. — И нарваться на дополнительную комиссию по причине регулярных прогулов, — хмыкнул Тоширо, с толикой веселья глянув на тут же стушевавшуюся девушку. — Они сами виноваты! — вскинулась было Карин, но потом сразу замерла. Медленно приходило понимание. — Подожди… Еще одна комиссия? Серьезно? — Если бы ты направила им письмо от семьи, в котором тебя с занятий отпрашивает Шиба-сан, твой… вольный режим не повлек бы за собой никаких последствий. А так… Да. — Местная бюрократия, — сказала, как выплюнула. Тоширо согласно кивнул. — Она самая. Несколько минут прошли в тишине. Неловкость, сковавшая её поначалу, уходила, как просачивающаяся сквозь трещины вода. И пусть разговоры об Академии вызывали в основном темные эмоции, Карин была не против поговорить об этом еще немного, если это даст ей повод посидеть вот так подольше. Что ж, ладно, о дистанции можно было забыть. Всего несколько слов — и вот она снова не может держаться отстранённо, не может говорить, как с чужаком. Томоя был отличным наставником и помогал ей сильно больше, но… Но Куросаки так и не смогла заставить себя рискнуть и полностью довериться ему. С Тоширо такой вопрос даже не стоял. Тот знал о ней непозволительно много, но так уж получилось, что у них с самого начала отношения начались открыто. Не с попыток что-либо скрыть. Определённо, эта попытка превратить открытое доверие в настороженность была с самого начала обречена на провал. — Скажи, Тоширо… — М? — До тебя доходили хоть какие-то новости из Каракуры? Она хотела спросить «не передавал ли тебе что-то Ичиго?», но в последний момент успела переформулировать уже готовый слететь с языка вопрос. Хитсугая, впрочем, понял её правильно, и лицо его сразу помрачнело. — С твоей семьёй всё в порядке. — Но? — Но, — Тоширо слегка замялся, а потом тяжело вздохнул. — Ичиго больше не поднимается сюда. Никогда. Сердце Карин пропустило удар. Значит, Куукаку была права. Старший Куросаки больше не приходил в Общество Душ, посылая вместо себя своих товарищей или Рукию. Хотелось бы верить, что он так поступает, потому что не хочет оставлять Юзу, но… Но вероятность была преступно мала. У Ичиго опять что-то случилось, поняла Карин. И что-то с этим делать он не собирался. И сообщать ей об этом — тоже. Недаром она уже второй год на праздники получает только одну контрабандную открытку — от своей младшей сестры. — А Урахара?.. — Молчит, — невесело усмехнулся Хитсугая. — Тебе стоит получить разрешение на переход между мирами, если хочешь что-то с этим сделать. Куросаки была благодарна, что в его тоне не прозвучало приторно сочувствующих нот. — А для этого нужно свалить отсюда, верно? — угрюмо спросила она, поворачиваясь лицом к шинигами. — Для этого тебе нужно не прогуливать следующую неделю, Куросаки. Карин скептично хмыкнула. — Во-первых: я Шиба. А во-вторых… — А во-вторых, — бесцеремонно перебил её Тоширо, — тебе действительно нужно отходить следующие семь дней. Просто поверь, Шиба. Что-то в его голосе заставило Карин заинтересоваться и подозрительно прищурить глаза. Одна неделя? — Это связано с Академией? Тоширо многозначительно глянул на неё, и Куросаки сразу поняла — да, это действительно связано и с ней, и с её нынешней альма-матер. Но всё равно оставался еще один нюанс. — Я... Я могу что-то для тебя сделать? — спросила она, в упор глядя на собеседника. Хитсугая медленно, непонимающе моргнул и приподнял бровь. «Расшифруй» — читалось на его лице. — Не хочу оставаться в долгу, — сухо пояснила Куросаки. Лицо Тоширо приняло очень странное выражение. Он еще какое-то время всматривался в неё, пытаясь понять — шутит или нет. Но Карин говорила всерьез. — Мне кажется, ты плохо представляешь о чем идет речь, — и, кажется, вопрос его слегка задел. В голосе проскользнуло что-то, подозрительно похожее на разочарование. — Это не услуга, за которую надо платить, Куросаки, — Карин прошипела «Шиба», но Тоширо будто и не заметил: — Тебя никуда не будут протаскивать. И о поблажках — которых ты так боишься — речи тоже не идёт. — А о чем тогда идет? — Дождись следующей недели? — предложил Хитсугая. — Захочешь — всегда сможешь отказаться. Посверлив его взглядом еще какое-то время, Карин тяжко вздохнула и отвернулась, признавая поражение. — Буду считать, что мы договорились, — устало пробормотал шинигами. — Договорились, договорились, — эхом согласилась Карин, пиная обломок какого-то манекена. Чувствовать себя обязанной было неприятно, но раз уж ей всё же предоставят выбор... Терпимо. — Тогда… Спасибо? — Не за что пока, — Тоширо хмыкнул. — Тем более, от тебя самой зависит не меньше, чем от меня. — Обнадеживает. Глядя на чуть повеселевшую и уже не такую скептично настроенную Карин, Тоширо только покачал головой. Образ той девушки на учебном развороченном поле — раненой, но по-прежнему готовой к нападению — никак не хотел накладываться на сидевшую рядом, как никогда более человечную Куросаки. Фыркающую, независимую, спорящую, волнующуюся о брате и сестре. Та девушка действительно принадлежала Сейретею, а эта… Эта — нет. — А что ты имел в виду, когда сказал: «я думал, что они пошутили»? — вдруг спросила Карин. — О. Хорошо, что напомнила, — Хитсугая слегка оживился, подогнул под себя ногу и потянулся к Карин ладонью. Та тут же отклонилась назад, на лице проступило подозрение. Взгляд заметался между его лицом и рукой, застывшей в опасной близости от её лба. Тоширо сначала посмотрел на неё в недоумении — а потом фыркнул в неудачной попытке замаскировать смешок. — Что, — спросил он с непонятно откуда взявшимся ехидством, — личное пространство? — А не должно быть? — с вызовом переспросила Карин, аккуратно перехватывая его руку. Хитсугая цыкнул с укором. — Тц, я просто хотел проверить кое-что... Да не дёргайся, ты, — запястье Тоширо исчезло из её хватки, и его ладонь снова магическим образом оказалась у самой её макушки. Карин обиженно засопела. Капитанское превосходство, чтоб его. — Все дежурные в один голос отчитались Хисаги, что ты просиживаешь здесь чуть ли не целыми ночами — я даже не поверил сначала. Тепло у головы исчезло, рукав мягко задел щеку, пока Тоширо отодвигался на прежнее расстояние. А он тем временем продолжал: — Но состояние у тебя нормальное. — Еще бы, — пробурчала Карин, судорожно причесывая пальцами вздыбленные волосы. — Кому охота в вашем госпитале лежать? — Да уж точно не тебе, — шинигами хмыкнул, зацепился за перила и легким движением поднялся на ноги. Карин подскочила следом. Неуловимое движение кистью — и все обломки, покрывающие пол, щепки, мусор вмиг покрылись прозрачной корочкой льда, а в следующее мгновение разлетелись белой пылью, растворившейся в воздухе. Кроме криво стоящих уцелевших снарядов больше ничто не свидетельствовало о том, что этой ночью в зале кто-то был. «Позёр», — с толикой зависти подумала Куросаки, на самом деле прекрасно понимая, что это не так. Уж кто угодно, только не Хитсугая Тоширо. — Уходишь? — А ты остаёшься? — поднял бровь. Карин заколебалась. Карин вспомнила, что хотела отработать еще несколько комбинаций. Что хотела аккуратно расставить манекены. Возможно, еще разок — всего один — попробовать Хайен. — Тоже иду, — сдалась она. Совесть благоразумно промолчала. Мимо дежурного Карин шла с каменным лицом, еле сдерживаясь, чтобы не рассмеяться. Привычно кивнула, прощаясь, и, пройдя буквально пару метров за пределы корпуса, зажала рот ладонью, чтобы не выдать себя. Идущий рядом невидимый Хитсугая предупреждающе похлопал её по плечу, но от этого смех начал разбирать только сильней. — Я буду припоминать тебе это до конца наших дней, — сиплым шепотом, прерываясь на смешки, пообещала она ему, когда уши дозорного шинигами перестали представлять для них опасность. «Тебе что, одиннадцать?» — считывалось из взгляда Тоширо. — Ничего не говори, — Карин подняла вверх руку, — не то я всё расскажу твоему лейтенанту. «Моему лейтенанту?» — Хитсугая выглядел так, словно его предали, и Куросаки, не выдержав, приглушенно захихикала, изо всех сил давя звук рукавом. То, как он спрашивал, уже выбравшись из подвала, как отсюда можно свалить, не попадаясь другим людям на глаза, Карин не забудет никогда. Как он осматривал окна, оплетенные барьерами, как сухо, без деталей, рассказывал, что пробрался в здание, под кидо-хамелеоном шмыгнув мимо караульного — будто с ним такое каждый день происходит. Конечно, Карин знала, что капитаны не ходят на цыпочках — они грациозно проскальзывают в сюмпо, не создавая при этом ни единого воздушного завихрения. Но её воображение отказывалось развидеть крадущегося по коридору Тоширо, переступающего аккуратно с носка на пятку, проверяющего каждую половицу — не скрипит ли. — Шантажистка. Карин весело фыркнула. Под ногами едва слышно хрустнула снежная корочка, но холодно не было. Ветер распушил заново собранный хвост, растрепал пояс шикахушо. Временная петля развязалась. Проходя через каждый освещенный факелами и светильниками участок, Хитсугая пропадал. А потом вышагивал из пустоты и невозмутимо шёл дальше, как ни в чем не бывало. Впрочем, тихо разговаривать им это не мешало — и слава Ками, потому что было бы очень обидно упустить такую возможность и не узнать у Тоширо, что вообще происходило в мире эти полтора года. Куукаку не очень интересовалась Генсеем, её единственным источником связи была Йоруичи, которая в последнее время всё чаще молчала. У Томои выспрашивать новости было бы слишком подозрительно. Карин хотела бы спросить еще и о самом Хитсугае — но сдерживалась, не уверенная, что её правильно поймут. Пусть сейчас они снова говорят свободно друг с другом, надеяться, что такое повторится — опрометчиво. И было очевидно, что не она одна так считает. Но, глядя вслед удаляющейся от её обжитого корпуса фигуре, Куросаки посетила совершенно новая и неожиданная мысль: а если она поднимется наверх? Пусть не сейчас, пусть многие годы спустя — но она же может заслужить себе право быть равной? Когда-нибудь, когда Юзу будет в безопасности, когда их миру не будет ничего угрожать — ну, больше, чем обычно — тогда у неё будет шанс жить свободней. Если её здесь признают. «Томоя опять оказался прав», — со смесью досады и смирения подумала Карин. — «Либо ты достоин, либо живёшь как бесправный». Лестница в небо — сотканная из воинских званий и обязанностей — пугала. Но помимо семьи, которая в ней нуждалась, Карин вдруг почувствовала, что теперь у неё появилась еще одна — своя, эгоистичная — причина забраться на самый верх. Пятьсот дней — ничто по сравнению с тем, что будет впереди. Но одного этого промежутка времени и всего одной настоящей встречи с Тоширо хватило, чтобы пришло осознание: она не хочет ни от кого отказываться. Даже в Сейретее — она найдет способ жить, не задевая прутья клетки.

День пятьсот третий

Монотонный голос преподавателя жужжал в ушах надоедливой пчелой, рассказывая о вещах, которые она уже давным-давно сдала на экзамене. Карин, положив голову на скрещенные на парте руки, в который раз задалась вопросом: зачем она здесь? Было абсолютно очевидно, что от её прекратившихся пропусков нет никакой пользы — ни для неё, ни для сенсеев. Потерянное время. Так в чем смысл? Все эти люди — этикет, история, устав, полевые практики, хакуда-кидо-кендзюцу — уже сделали для неё всё, что могли. В её зачетной книжке и так уже стояли все необходимые печати для выпуска — за исключением одной-единственной. Её посещаемость не могла влиять на эти факты. Лекция закончилась общим поклоном, сочувствующим взглядом сенсея и пониманием, что подобных занятий сегодня придется отсидеть еще целых три — потому что она обещала. — Остальные лекции тоже здесь? — плюхнувшись обратно на место, поинтересовалась Куросаки у своих соседей. Те, смерив её подозрительными взглядами, промолчали. — Да, здесь, — ответил ей одногруппник, сидевший рядом ниже. — Но, честно, Шиба, ума не приложу, нахрена тебе эта информация. — Чтоб ты спросил, — отвлеченно пробормотала Куросаки, тут же потеряв к окружающим интерес, и принялась рыться в своей сумке в поисках еды. Скука навевала голод и тоску. От громкого хруста, с которым она перекусила дайкон, вздрогнули все поблизости. — Королевские манеры, — язвительно донеслось из-за спины. — Ой, только не завидуйте, — Карин хмыкнула с набитым ртом, чувствуя, что её раздражения сейчас хватило бы на ссору с каждым присутствующим в аудитории. Сзади донесся негромкий смех. Хорошо, что этот день был последним. Завтра ей снова будет можно вести себя, как заблагорассудится — сидеть в своем зале, тренироваться в любое время, читать и слушать то, что сама посчитает нужным. А к концу года она уговорит Куукаку написать обращение к администрации задним числом и обойдётся без второй выпускной комиссии. А насчет Тоширо… Что ж, видимо, тот, кому он хотел поручить её проблему, плохо представлял, с чем имеет дело. Карин не осуждала. И не злилась. Чувствовала даже некоторого рода облегчение. Она, например, тоже не знала, что можно было бы сделать в такой ситуации — иначе её уже давно бы не было в этих стенах. Избавить её от этого могла только Арисава — но их с Карин интересы, очевидно, расходились в противоположные стороны. И настороженный вид Рокуты-сенсея — их нынешнего преподавателя кидо — в очередной раз это подтверждал. — Соизволила прийти на занятие? — высоким голосом спросил он. Куросаки смерила его неприязненным взглядом, перед тем как ответить: — Как видите. Молодой, неопытный преподаватель, во всём полагающийся на советы своей бывшей наставницы, Арисавы. Какого черта он забыл в Академии на посту сенсея — Куросаки не знала. Все пересказывали друг другу неподтвержденные слухи о том, что его приставили к Академии из-за тяжелой травмы, полученной на задании в Уэко Мундо. Будто его так сильно задело, что ему предложили пройти специальный восстанавливающий курс и заодно попробовать себя в роли учителя, чтоб совсем уж не скучать. Но, глядя в мышиные черты лица Рокуты Йеро, Карин скорее бы поставила на то, что он сбежал из отряда, встретив в мире пустых страшную бабайку. — Даже не думай ничего выпрашивать, — предупредил он. Кривой оскал наполз на её губы сам собой. «Выпрашивать». Да как он, блять, смеет! «Еще одно такое высказывание — и пусть побережётся», — пронеслось в мыслях. Наплевать, что учитель и что он сильней. Оставлять такое безнаказанным — всё равно что смириться с оскорблениями. — Не знаю, как у вас, — тщательно сдерживая ярость, нарочито скучающе произнесла она, — а у меня нет привычек что-то «выпрашивать», сенсей. Глаза Рокуты сузились, а скулы покраснели, когда он услышал тонко завуалированный намёк на то, каким образом он смог поменять отрядную службу на академическую деятельность. — Выскочка, — бросил он, совладав с собой, и отвернулся к доске. Нужно было признать, теорию он объяснял сносно. Ему хватало и жизненных примеров для пояснений, и смекалки для альтернативных объяснений — сказывался кругозор офицера старшего эшелона. Даже его молодость была бы только в плюс, если бы он мудро ей распорядился: студенты всегда были рады прислушаться к кому-то, кто был ближе им по возрасту и положению. Но он предпочёл не пользоваться своими мозгами. И Куросаки была почти на сто процентов уверена, что однажды он об этом пожалеет — но, как обычно бывает, будет уже поздно. —… Почему Тозансё не ограничит поисковые заклинания, ну? Это же бакудо более высокого порядка, господа, в чем проблема? — допытывался Рокута уже десять минут. — Значит, ограничит! — Или, если его наложил шинигами послабее… — Разная структура реяцу? — Структура, — палец сенсея моментально выделил последнего говорящего, — что с ней не так? — Ну, она… другая? — нерешительно ответил однокурсник Карин. Куросаки тяжело вздохнула и приготовилась к тому, что обсуждение затянется еще сильней. — И что? — выжидающе уставился на него сенсей. «Может, хоть ты?» — горела надежда в его глазах. — Тозансё — нединамическое плетение, — послышался вдруг женский голос позади. Тот самый, что упрекал Карин в «отсутствии манер». — Поисковое пройдёт через него, как через обычную стену. — Именно так, — Рокута с облегчением прищелкнул пальцами, а потом с таким снисхождением посмотрел именно на неё, на Куросаки, что Карин чуть не рассмеялась. «Ах, госпожа Шиба, как же так, неужели вы не знаете ответа на мой вопрос? И вы еще собирались сдавать экзамен?» — так и зазвучало в её голове преувеличенно-писклявым голоском. Да ради всего святого. Это действительно смехотворно. И уже не обидно. Даже в продвинутом выпускном классе студентам было, в общем-то, наплевать на взаимодействие кидо высоких уровней. То, что для них было пока недоступно, не вызывало интереса и не казалось чем-то необходимым. Но даже ответь Карин на его вопрос — отношение к ней всё равно не изменилось бы, она знала наверняка. Урок тянулся целую вечность, но при этом обходил её стороной. Уровень скуки достиг апогея. И когда время занятия уже почти подошло к концу, когда Рокута-сенсей выписал для всех задания на дом, когда Карин уже была готова рвануть с места и в кратчайшие сроки сбежать из этого места… …тогда произошло это. Послышался мощный удар в дверь, та распахнулась. В аудиторию вдруг хлынула настоящая толпа, состоящая из студентов самых разных потоков и курсов. От новичков до выпускников — там были все. Растерянного Рокуту с трибуны быстро подвинул заместитель главного ректора, крепкий шинигами в летах с длинной, аккуратной седой косой и цепким взглядом, под которым бушующие толпы учащихся организованно заполонили все ряды. Людским потоком Карин отнесло едва ли не к самой дальней стене зала, и Куросаки, разумно рассудив, что такими темпами её либо растопчут, либо лишат обзора, сама протиснулась поближе к дальним узорчатым окнам и взобралась прямо на подоконник. Сон сняло как рукой. Скуку — тоже. А шинигами всё прибывали. Карин была готова поклясться, что видела макушку Хисаги — а это свидетельствовало о том, что творилось что-то очень важное и масштабное. И, что самое главное — внеплановое. Такое заинтриговало бы кого угодно. Зачем собирать столько людей в одном месте? Тем не менее, в зале всё равно были не все: не хватало некоторых преподавателей, и не все младшие курсы оказались на местах в это время. Но, видимо, это не являлось решающим фактором. — Не расходиться! Старшие курсы здесь? — зычно спросил шинигами с косой. С рядов донёсся утвердительный гул. — Все по местам! И аудитория провалилась в тишину. Но причиной была вовсе не команда старшего шинигами, а давление чужой, обжигающе холодной реяцу. В полном безмолвии снова открылась дверь, по дереву неторопливо и уверенно зазвучали размеренные шаги. Стоящие бок о бок заместитель ректора и лейтенант девятого отряда вежливо склонились перед новоприбывшим, получив в ответ короткий кивок. Шинигами обвёл весь зал ледяным взглядом. Ослепительно белые волосы мерцали, подсвеченные яркими лучами солнца, бьющего прямо в окна. Прямой нос, острый подбородок и узкие скулы, ровное выражение лица, хмурая складка между белоснежными бровями, торчащая позади рукоять занпакто с остроконечной звездой вместо рукояти. Придушенная реяцу — ослабленная ровно настолько, чтобы никто не пострадал, и рассеянная в воздухе — чтобы каждый при этом понимал, с кем имеет дело. Первый раз за всё время Карин вдруг подумала о том, что Хитсугая — человек, обладающий каким-то неживым совершенством. Она уже видела его таким один раз, на поле Академии, но была в то время слишком уставшей и злой, чтобы обратить внимание. Сейчас же… Сейчас хотелось задержать дыхание и просто любоваться. Куросаки мотнула головой. Посмотрела по сторонам и убедилась, что не только на неё так повлияло появление капитана — больше половины студентов стояли с открытыми ртами и, кажется, были готовы сделать всё, что он им скажет. Невероятно. Обладать таким влиянием на людей, подчинять толпу одним своим появлением — невероятно. Карин почувствовала, как подрагивают её руки — как когда-то давно, при первой встрече с Главой клана Кучики. Изучив обстановку, капитан десятого отряда прошел мимо ораторской трибуны и остановился рядом с Хисаги. Слово снова взял помощник ректора. — Как вы знаете, — начал он, — наша Академия — отдельный, самостоятельный институт. Готей-13 редко вмешивается в наши учебные процессы. В этом нет надобности. Поэтому присутствие здесь Хитсугаи-тайчо — это редкий, уникальный случай. Для некоторых из вас это первое знакомство с Готей. А для старших студентов… — шинигами замер, обдумывая дальнейшие слова. — Думаю, лучше всего это назвать «возможностью». Я знаю, многие из вас начали сдавать некоторые предметы досрочно. Многие думают о том, чтобы завершить учебу раньше. Что ж, кадеты. Это ваш шанс. Едва почтенный шинигами замолк, как заговорил Хисаги: — Сейчас всё, что должно занимать ваши мысли, это оценка собственных способностей. Если вы готовы и не боитесь — встаньте, назовите своё имя, курс, сданные предметы. И, возможно, ваш последний экзамен из Академии состоится именно сегодня. Желудок Карин сделал тройное сальто и прилип к позвоночнику. Последний экзамен? Из центра зала поднялась фигура. Куросаки узнала её сразу — «королевские манеры», «нединамическое плетение». Снова она. Ну почему?.. — Цунаяширо Макки, — представилась девушка. Со всех сторон послышался ропот любопытства — громкое имя третьей благородной семьи всегда привлекало много внимания. — Последний курс, сдала зандзюцу. Буду рада пройти вашу проверку, капитан, — глубокий поклон. Так быстро. Всё происходило так быстро, Карин не успевала сориентироваться. А к Цунаяширо тем временем сразу подскочила Арисава-сенсей, забрала у неё катану, ободряюще сжала плечо. К их тандему присоединился… это что, Аятацу? Глядя, как Цунаяширо спускается с рядов к кафедре и остальным сенсеям, Карин вдруг ощутила очень сильное чувство потери. Это ведь было для неё. Что бы тут не происходило, почему бы здесь не оказался Хитсугая — это был её шанс, это была её возможность. Он сказал ей быть здесь сегодня — Куросаки поняла, почему. Других желающих больше не было. Сдавать экзамены самому капитану — слишком многое было поставлено на карту. Можно пострадать, а если провалиться — еще и запомнишься всем как неудачник. Но не этих вещей боялась Карин. Холодные глаза уставились прямо на неё — застывшую с поджатыми губами, потерявшуюся — и, казалось, заморозили всю нерешительность. Пустили жидкий лёд прямо в вены. «Захочешь — всегда сможешь отказаться». — Если больше никого нет, то… — заговорил Хисаги. — Есть. Все обернулись на звонкий ответ, легко перекрывший весь шум в зале. — Шиба Карин, — Куросаки перешагнула с подоконника на ближайшую парту. — Последний курс. Она шагала по верху, с ряда на ряд, не замечая ни ошалевших взглядов со всех сторон, ни усмехающейся физиономии Томои, затесавшегося у самого входа в аудиторию, ни враждебности в глазах Арисавы, продолжающей сжимать руку своей протеже. — Сданы все предметы, — шорох варадзи по дереву, тихий гул из зала, — кроме демонической магии. Чужие взгляды волновать не перестали, но теперь казались сущей мелочью. Она шла вниз, зная, что там никто за неё не заступится — там не было Тоширо, там был только Хитсугая-тайчо. Ей придётся справляться самой. Карин давно знала, что может. — Готова вступить в ряды Готей-13. — Нет, не готова, — прошипела Арисава, прожигая спустившуюся с парт Карин обещающим адские муки взглядом. — Капитан, лейтенант, эта студентка была отстранена от последнего экзамена не просто так… — Вы, — перебила Куросаки, — не являетесь моим сенсеем. Не вам решать. Кто-то в зале ахнул. Арисава беззвучно приоткрыла рот — видимо, от шока. Не каждый день вас затыкают студенты без роду-племени-отряда, да, Арисава-сенсей? Куросаки чуть наклонила голову, посмотрела на Хитсугаю. Вздернула подбородок. — Капитан, — уважительный полупоклон, — у вас есть возражения против моей кандидатуры? — спросила тихо, распрямившись. Тоширо долго изучал её. С каким-то незнакомым исследовательским интересом, будто увидел впервые. А затем покачал головой и ответил: — Нет. — И, уже повернувшись к остальной коллегии: — Кроме этих двоих будет кто-то еще? Попробовал бы ему сейчас кто-то возразить, хах. Шах и мат. Арисава не уследила за своим лицом, и оно беспомощно вытянулось, открывая уязвимость, обычно скрытую невозмутимой маской. Пока Шухей еще спрашивал у аудитории, не готов ли кто рискнуть, Куросаки прошла мимо неё и Аятацу, который посмотрел с неё… с поощрением? Ей, наверное, показалось. Минув учителей, она встала рядом с Цунаяширо. Её высокомерие и неприятие можно было почувствовать кожей, однако в голове и так была путаница — так что Куросаки просто проигнорировала чужую неприязнь. Карин видела себя как будто со стороны — снаружи хладнокровную, но совершенно дезориентированную внутри. Желающих выпуститься прямо здесь и сейчас больше не нашлось. К счастью, делать из внезапного экзамена достояние общественности не стали, и уже спустя десять минут Куросаки заходила в огромное двухэтажное тренировочное помещение в сопровождении своей сокурсницы, капитана с лейтенантом, учителей, Васараги-сана — заместителя ректора и, внезапно, самого управляющего Академии, которым оказался шинигами ростом еще более низкий, чем сама Карин. Маленький, юркий, с очень недовольным лицом и уныло свисающими усами. Сравнивая его с его же помощником — Васараги-саном — Карин вполне однозначно симпатизировала второму и сразу засомневалась в компетентности первого. Но, честно говоря, такой обширный состав принимающей коллегии не мог не напрягать. — Раз уж вас, девушки, две, — обратился к ним Васараги, — будет более чем логично предложить вам демонстрировать свои навыки друг на друге. Кидо, по крайней мере, точно. Остальное посмотрим по ситуации, может, Цунаяширо-химе сдаст отдельно, чтобы не затруднять Шибу-сан. Девушки коротко дали своё согласие. — Но почему здесь только сенсеи по кидо? — спросила Цунаяширо мгновением позже. — Список предметов… — Потому что до остального вас допустят, только если вы справитесь с первым испытанием, — неприятно улыбнулся ректор. — Позвать ваших преподавателей в случае необходимости не очень сложно, юная леди. Окей, возможно, Карин погорячилась, и этот миниатюрный едкий шинигами ей немного нравился. Но Куросаки прекрасно понимала, что его раздражение распространялось на них обеих — не только на принцессу третьей семьи. Провоцировать его не стоило. Комиссия разместилась вдоль одной из стен, Куросаки и Цунаяширо остались стоять в центре — но расстояние между ними всё равно оставалось приличным. Правила были очень просты: шинигами наблюдают, студентки — устраивают тренировочный сиай. — Любые заклинания разрешены? — уточнила Цунаяширо и получила скупой кивок Арисавы. О, Карин прекрасно понимала, зачем она спросила. Они обе были ученицами Аятацу. Они обе знали слегка расширенную версию базового списка кидо. И обе умели бить на поражение. Куросаки мысленно усмехнулась. Внимание высокопоставленных шинигами начало давить меньше, стоило ей вспомнить о тренировках Аятацу и поймать его безмятежный, высокомерный взгляд. Даже о присутствии Хитсугаи она забыла, стеснение, волнение, страх — всё ушло. Учитель не прятал своей реяцу, и её нарочито ласковые завихрения вызывали у Карин только одну реакцию — отстранение и готовность. Главный рефлекс, появившийся в результате обучения под его началом, сейчас давал ей возможность оценить противника беспристрастно. Они вдвоем ни разу не попадали в пару на практических занятиях. В благородных семьях отпрысков тренировали на славу, а Цунаяширо при этом еще и выдержала почти четыре года под влиянием Аятацу, не сломавшись. Лишь отточив клыки. Вряд ли эта принцесса собиралась наделать глупых ошибок или поддаться волнению и другим эмоциям. Однако у Карин уже был план. — Сходитесь! — будто из густого тумана долетел до неё голос Рокуты. Шиба по всем правилам прошла три шага и церемонно поклонилась. Глаза её неотрывно следили за девушкой напротив, что стояла сейчас, недобро улыбаясь самыми уголками губ. И, стоило ей выпрямиться… — Окасен! — взрыв сотряс помещение. Сенсеи застыли в недоумении. Каждый ждал защиты, контратаки, все — даже Арисава — рассчитывали на достойный, жестокий поединок между выпускницами специального класса. Все знали о том, что творится за закрытыми дверьми на занятиях Аятацу Косоре. Поэтому никто даже не мог подумать, что Шиба, в низком кувырке уйдя от хадо, просто слепо бросится вперёд. В последний момент уходя от каждого заклинания соперницы, она пыталась сократить дистанцию — не выставляя щитов, не атакуя в ответ. Прекрасно зная, что хакуда во время этого экзамена запрещена. Со змеиным хладнокровием она подходила ближе, откровенно игнорируя плотный обстрел заклинаниями. Будто танцевала на углях, выжидая, не упуская противницу из вида ни на мгновение. Бежала по дуге, проворачивалась в воздухе, тормозила и бросалась в противоположную сторону, едва ли не касаясь татами коленями. Казалось, что прошла целая вечность, но на деле — лишь жалкие секунды. А затем взгляд Куросаки загорелся. — Сэки. — в одно слово. Всего в пяти метрах от Цунаяширо Сокацуй подпалил пояс её формы, когда она, высоко подняв одну руку и отклонив другой хадо, развернулась на месте. А затем, уже приземляясь, Карин успела на мгновение поймать разъярённо-испуганный взгляд сокурсницы и… Коротким жестом, наконец, залпом спустить с рук свои заклинания. — Сай, — первое бакудо пролетело быстрее молнии, путая чужие руки. — Хайнава, — без заклинания, лишь выпадом пальца. И, не останавливаясь, рисуя треугольник ребром ладони и проглатывая слова в заклинании: — Шитоцу Сансен. Три шипа духовной энергии пришпилили связанную Цунаяширо к стене, как бабочку. Её глаза распахнулись в потрясении, и ни один человек в зале бы её за это не осудил. Студенты Академии не сокращали заклинания. И тем более — не использовали кидо вообще без них. Плотная реяцу облаком скопилась вокруг фигуры Карин, подпаляя серебром её плечи, волосы, глаза. Она сделала шаг вперёд. — Дарители ветра, господа над облаками… Форма затрепетала на ветру, что ворвался в помещение, распахнув оконные рамы и заполонив всё пространство. В сложенных ладонях Куросаки гремучей коброй свернулась воздушная воронка. — Шиба, ты спятила?! — закричал, пытаясь перебить завывания ветра, Рокута-сенсей. В его голосе звучал неподдельный страх. — Шиба! Шиба, тебя отдачей убьёт! — он дёрнулся вперёд, но не смог сдвинуться с места: путь перекрыла чья-то рука. Капитан Хитсугая задвинул шинигами обратно на место. — …верой, честью парящих в небе, поющих стрел следующих за моей рукой… Ноги Карин соскальзывали. Кидо, даже призванное полной формой заклинания, рвалось диким зверем, и Куросаки лишь колоссальным напряжением не давала ему соскочить с рук. Её силуэт больше не мерцал сталью — она будто заживо сгорала в огромном костре белого огня. Прямо перед ней дрожала от ужаса наследница третьей семьи, наверняка чувствуя близость смерча всем своим телом. Они не позволяли ей уйти. Не разрешали сдать экзамен. Даже не давали попытки, говоря, что Карин не готова. Заставляли её слушать одно и то же, день за днём наблюдать, как Аятацу калечит своих студентов их же руками. Они не верили, что выскочка-Шиба что-то сможет, вбили это себе в головы и отказывались видеть её не через призму чужого злословия. «Смотрите», — холодным, чужим голосом мысленно обратилась Карин к Арисаве, Рокуте и прочим, — «просто смотрите на меня». — …снизойдите на принадлежащую вам землю. Хадо номер пятьдесят восемь: Тенран! — глухой шепот осыпался пылью, свет в руках Куросаки тускло мигнул и взорвался воем и сиянием. Карин развернулась всем корпусом, буквально выталкивая одну ладонь второй, передавая свой собственный импульс заклинанию. Тайфун слетел с руки, чуть не опрокинув её, заставив на пару метров отъехать назад по паркету, и устремился убийственным потоком к прикованной девушке. И врезался в прозрачную, будто из ниоткуда возникшую стену. Снова взметнулся белый плащ. Шиба плотно сжала челюсти, глядя в застывшие глаза капитана десятого отряда, что без видимых усилий держал её ураган своим бакудо. Поддёрнулась губа, на мгновение обнажив маленький клык — всех её сил бы не хватило, чтобы продержать хадо дольше. Реяцу вытекала из неё, впитываясь в заклинание, Тенран резал щит, и Карин упрямо держалась за его плетение, не позволяя потоку ветра угаснуть. Пока через несколько секунд не почувствовала предельную усталость. По вискам градом катился пот, руки дрожали, только сейчас Куросаки заметила, как тяжело дышит. Ураган стих, но реяцу всё продолжала сиять в её радужках. Хитсугая отпустил бакудо. Лицо его потемнело, и Куросаки легко считала неверие в его взгляде. В душу снова прокралась нерешительность. А вдруг того, что она сделала, недостаточно? А вдруг нужно было использовать классическую тактику? А вдруг… Карин не успела додумать. Капитан десятого отряда поднял сложенные пальцы — указательный и средний — на уровень глаз, окатил её прохладным любопытством. И наискось черканул рукой так быстро, что Куросаки даже не увидела этот жест — скорее, почувствовала. Карин не видела его реяцу и не слышала имени кидо. Ладони инстинктивно дернулись вперёд в защитном жесте, духовная энергия успела собраться перед ней тонкой завесой, но Куросаки почти наяву услышала звон разбитой стены реяцу — удар Хитсугаи, пробившись через её жалкую попытку блокировать его заклинание, смёл всю защиту, и Карин почувствовала, как ноги отрываются от земли, а на рёбра давит что-то очень тяжелое. Капитанское кидо швырнуло её через весь зал. Но упасть ей не дали — у самой стены её подхватил Хисаги и осторожно поставил на ноги. Карин вцепилась в его руку, потому что ноги подкашивались, а сердце стучало в горле так, что было больно. Расширенными зрачками она впилась в Хитсугаю. Её смело, как пушинку, и при этом Куросаки была уверена, что это кидо — даже не кидо вовсе, а просто… лёгкий толчок. Страшно. Его сила не пугала её раньше. Однако стоило почувствовать, что весь этот поток может быть направлен на неё легким мановением руки… Но страх сменился удивлением, когда она поняла, что лицо Тоширо растеряло всю свою невозмутимость. Его брови были нахмурены, в глазах блестела ярость, на скулах ходили желваки. Смотрел он не на неё. — Я виноват, Хитсугая-тайчо, виноват, — под его взглядом управляющий их Академии согнулся под прямым углом и отчаянно впился взглядом в пол. За его спиной на колени опустился Васараги-сан. Карин шокированно моргнула, всё ещё опираясь на лейтенантское предплечье. Что?.. — Я не знал! Клянусь, я… — И сколько же у вас еще, — тихо прошипел Хитсугая, — таких студентов в Академии? — Никого! Никого не должно бы- — Вы прекрасно знаете о том, что во многих отрядах сейчас недобор, — от тона шинигами хотелось съёжится и спрятаться где-то далеко-далеко. У Карин мороз по коже прошёл. — И при этом у вас в Академии находятся люди, способные использовать Тенран! — он выдержал паузу. — Я уж молчу, что среагировать на кидо высшего состава это… — Это чудовищный недосмотр, я сейчас же разберусь! — С этим разбираться будете не вы, — Хитсугая махнул рукой. Он повернулся в сторону Арисавы и Рокуты, неопределенно хмыкнул. — Хисаги, полагаю, придётся провести здесь некоторую работу. Под твою ответственность. — Хай, тайчо, — тут же раздалось из-за спины Карин. — Предупреждение первое. Оно же последнее, — снова обратился к управляющему составу. — Если в Академии еще хоть раз будет замечено подобное — потеря поста станет для вас недостижимо благоприятным исходом. Пол под ногами ректора заледенел. Покрылся самой настоящей шипастой изморозью, расцвёл игольчатыми бутонами цветов. Негодование Тоширо пропитало воздух вместе с его реяцу, и Карин пораженно отметила, что и сенсеи, и Васараги-сан, и управляющий — все стояли глубоко напуганные. Никто не смел отрицать свою вину или оправдываться. Никто не спорил. Хитсугая еще раз окинул их недружелюбным взглядом, а потом повернулся и кивнул Хисаги, видимо, передавая дело под его контроль. Едва шинигами потерял к ним интерес, Арисава тут же кинулась ему за спину — помогать Рокуте снимать Цунаяширо со стены. Какая-то часть души Карин хотела бы позлорадствовать, почувствовав себя отомщенной, но... Но что-то мешало. Теперь глаза капитана были прикованы к ней. — Шиба Карин, — медленно назвал полным именем, будто пробуя на вкус сочетание звуков. — Хай, — Карин выпрямилась и заставила себя посмотреть ему в лицо, не втягивая голову в плечи и не трясясь, как осиновый лист. — Почему бегала кругами? — в лоб спросил Тоширо. — Почему не атаковала сразу? Ответишь на вопросы — и твой экзамен принят. Карин выдохнула с еле видимым облегчением. — На короткой дистанции Цунаяширо-сан не успевала дочитывать до конца заклинания. А я могла обойтись и так. Хитсугая кивнул. — И много кидо ты можешь «и так»? — Только первый десяток, — ответила Карин, чувствуя нелепую досаду. Первый десяток без заклинаний — не ахти какое достижение, конечно. Для студента это серьезный прорыв, но в реалиях настоящей службы в Готее этого было недостаточно. Но Тоширо этого, видимо, хватило, потому что он снова кивнул — не ей, а скорее каким-то своим мыслям. Потом еще раз остро глянул на неё, будто что-то прикидывая. А потом вдруг без всяких предисловий и заходов издалека выдал: — В десятом отряде сейчас нет восемнадцатого офицера. Карин вытаращилась на него, разом растеряв последние остатки своего аристократичного образа. Хитсугая подошёл ближе, остановился — прямо как неделю назад — в какой-то паре метров. — Предлагаю это место тебе, Шиба. Если он хотел вызвать в её голове короткое замыкание... У него снова получилось. Талант, не иначе. Она так и застыла на месте, пытаясь поверить в то, что услышала. — Вы… — она прокашлялась, избавляясь от хрипотцы в голосе, — вы не шутите? Тоширо просто поднял брови и посмотрел так знакомо-скептично, что сразу стало понятно: это не шутка. Скрипнула оконная рама. Никто не обратил внимания, только Куросаки дернулась взглядом в ту сторону — и столкнулась с ехидной усмешкой Томои, тихо-незаметно пробравшегося в аудиторию и вольготно устроившегося на подоконнике. Томоя поднёс палец к губам и покачал головой, будто осуждая её за нерешительность. — Так что? Карин еще раз взглянула на Хитсугаю — такого чужого и одновременно такого знакомого. Ками-сама, как будто тут существовал иной выбор. Сорвавшись с места, Куросаки вихрем подбежала к стене, схватила оставленный там занпакто, обернулась. Слабо улыбнулась, пряча дрожь в пальцах, и зашагала обратно. Свист — занпакто покинул ножны. С каждым шагом Куросаки лишь всё больше чувствовала, что поступает правильно, но всё тело продолжало потряхивать — от осознания того, что она сейчас собиралась сделать. Хотя одни только удивление и непонимание на чужом лице этого стоили. — Шиба-сан, что вы… — начал было Васараги-сан. Карин опустилась на колени, глубоко вздохнула, собираясь с мыслями. Окутанный реяцу клинок с хрустом вонзился между ней и Тоширо. — Дочь клана Шиба, дочь своего отца и матери, ныне принадлежащих Обществу Душ — хочет отдать свой меч. Отдать свой занпакто. Отдать верность. Отдать, черт возьми, свою душу, заключенную в клинке. Никто не успел её остановить — да она сама с трудом понимала, что творит. Текст древней клятвы слетел с её губ так же легко, как и остальные заклинания. Её катана сияла, подтверждая каждое слово. Верность и служение, но не самому Готей — лишь его капитану. Слова падали, подпитываемые её духовной силой, закрепляя контракт. Карин знала, что Общество Душ не приемлет нарушенных клятв — но внутри горела уверенность. Ощущение связывающих её с Тоширо уз заставляло сердце биться быстрей, ведь она сама — сама — выбрала себе человека, за которым сможет и захочет уйти. Она не сомневалась в собственной искренности. С колен подниматься панически не хотелось, но крепкая ладонь сама подхватила её за предплечье, вздернула на ноги, тряхнула, вынуждая поднять лицо. Длинные цепкие пальцы ухватили её клинок за рукоять и выдернули его из пола, пустив по контуру ровной духовной силы лазурно-голубые волны. Хитсугая протянул ей её клинок рукоятью вперед. Он не сумел — не захотел — спрятать ошалевшую искру во взгляде: понимал ценность подобных обетов, наверное, даже лучше, чем сама Карин. Безоговорочное доверие. Обречение самой себя на службу до самого конца — с такой клятвой не сменить отряд, не уйти в Академию, не ослушаться настоящего, магического приказа. Никто и никогда на памяти Тоширо не сковывал себя подобными цепями добровольно, и единственным объяснением, почему Куросаки была готова на это пойти, могло быть только её железное убеждение: ему можно верить. Хитсугая Тоширо не причинит вреда. Не станет душить за горло, не заставит валяться в грязи, пачкая руки чужими жизнями. Не прикажет отказаться от своей сути. Не будет держать насильно. «Разочаруется», — вынес приговор Хёринмару, впервые за долгое время подав голос. Тоширо незаметно стиснул зубы. Конечно, разочаруется. Ни Сейретей, ни он сам — ничто в этом мире не будет соответствовать её ожиданиям. Слишком молодая, слишком упрямая. Земная. Ей предстояло ещё так много узнать о шинигами и их капитанах. — Хитсугая Тоширо принимает твою присягу, Шиба.