Ледяной свет

Из плюсов Кусари Тоё в первую очередь нужно было выделить его ум. Увидев у одного из боковых входов в поместье Томою с тяжело раненой Шибой на руках, он не задал ни одного неправильного вопроса. Стоило только намекнуть ему, что ей очень нужно спрятаться, как тот согласился без малейшего колебания, не поинтересовавшись, ни зачем, ни от кого. Всё это еще дополнялось тем, что наследник Кусари чувствовал себя по гроб обязанным Шибе за отмщение его сестры — поэтому Томоя ничуть не переживал, что Тоё может выдать его ученицу кому бы то ни было без её согласия. Этот не станет. Томоя хорошо знал это выражение, которое проскользнуло в его глазах при взгляде на Шибу — эту похожую на собачью преданность. Мальчишка был амбициозен, спору нет. Но мало кто может устоять, когда его из раза в раз выручает симпатичная изгнанница — еще и несправедливо отверженная. Было в этом что-то такое по-юношески романтичное. Поручив Карин заботам клана Кусари, Томоя исчез из района аристократии и вернулся в свой дом. Что случится с Шибой дальше, его уже не касалось. Пусть сама дальше разбирается, Томоя и так ей сделал кучу одолжений, гораздо больше, чем собирался. Что она, с Хитсугаей не справится? По губам скользнула ехидная усмешка. Было бы на самом деле интересно посмотреть, как она будет объясняться со своим взбешённым драконом, но… Это не его дело. На сегодня Томое хватило театра. Ему было чем заняться, его ждали гораздо более важные вещи. Нужно было придумать, как успокоить Омницукидо, нужно было показать этой дуре Сой Фонг, что всё по-прежнему под её контролем. Чем больше люди думают, что им можно всё и никто не посмеет возразить, тем больше ошибок они делают. Допущенных Шихоинь ошибок пока было недостаточно. Было бы славно, если б они столкнулись с этими бритоголовыми святошами, но Гинкайсай точно не станут выходить на свет из-за таких пустяков. Они всегда предпочитали прятаться за чьей-то спиной, и Томоя ненавидел их скрытность почти так же, как их терпение. Чтобы заставить их шевелиться, требовалось нечто больше, чем легкая конфронтация семей в Сейретее. Однако после сегодняшнего вечера Томоя окончательно утвердился в мысли, что Гинкайсай больше не его забота. Шибе Карин помогала Кучики Рукия. Бьякуя наверняка об этом знал — значит, поощрял работу с изгнанными Шибами. Если глава первой благородной семьи благосклонно относился к подобному сотрудничеству, тут уже вставал вопрос, как долго Шибы будут оставаться изгнанными. Карин уже спрашивала, что он знает про Гинкайсай Эйкаку — значит, рано или поздно докопается до того, почему её семью выселили из Сейретея. Когда узнает — взбесится. А взбешенная Шиба Карин, как правило, сильно поддавалась своим внутренним убеждениям — она точно захотела бы вернуть всё обратно. Эта соплячка не воспринимала угрозы, которых не видела своими глазами. До тех пор, пока она на своем опыте не познает, насколько Эйкаку опасен — больше, чем кто бы то ни было в Обществе Душ — она будет упрямо лезть вперёд. Так что тут оставалось только наблюдать. И ждать, пока дуэт Кучики-Шиба не выведут Гинкайсай из равновесия. Самое время. Раз Уэко уже вовсю вмешивалось в дела Сейретея, раз благородные осторожно начинали перераспределять силы… Значит, история наконец-то подходила к концу. Никто не знал, чем оно всё в итоге обернётся, но Томое бы хотелось закрыть накопившиеся за эти годы гештальты. Именно поэтому он, залатав повреждения, оставшиеся в его барьерах после визита Шибы, направился обратно в Руконгай. Обратно в северный тридцать седьмой. Ночь пролетела незаметно, и всего через час уже должно было встать солнце. Томоя надеялся разобраться со всем, пока их всех укрывала ночь. Свет был лишним. Доверять темноте было гораздо проще. Патрули еще не разошлись: надеялись поймать неуловимого взломщика, рискнувшего сунуться во второй отряд; где-то неподалеку чувствовались реяцу Киры и Мацумото. Лейтенанты уже наверняка поняли, что всё прозевали — но долг и надежда на случайную удачу не позволяли им свернуть поисковую операцию. Скорее всего, завтра десятый и третий отряды получат выговор от сотайчо. И список штрафов за халатное исполнение, потому что нужно было показать Совету, что Готей серьезно относится к своим обязанностям. А сам Совет наверняка почувствует себя неуютно. Сначала смерть Аятацу, потом — дело убитого Саямы Кёго, теперь вот кража прямо из казарм второго отряда. Куда ни посмотри, везде замешано Омницукидо. Такое количество совпадений насторожит кого угодно. Но не то что бы Томою волновало их душевное спокойствие. Не особо заморачиваясь с обходными путями и лишь набросив на себя незамысловатое кидо невидимости, Томоя бодро прошел квартал насквозь — пока не оказался перед знакомыми дверьми. Он уже был здесь сегодня один раз. Но тогда внутри было слишком много людей — было как-то неудобно задавать вопросы. Бесшумно проскользнув внутрь, он увидел, что место, в котором кипела жизнь каких-то полтора часа назад, опустело. Главная зала не была прибрана: то тут, то там стояли блюда с недоеденными сладостями, чьи-то пиалы, открытое саке. Палочки с благовониями чадили тонким, прерывающимся дымком, в котором смутно угадывался запах можжевельника. Где-то внутри дома слышались тихие голоса, беспокойно переговаривающиеся друг с другом на знакомом, но давно забытом языке — это явно были местные девушки, не гости. Складывалось ощущение, что всех посетителей, не особо церемонясь, резко отсюда выставили. Но ради чего терять столько выручки? С любопытством оглядываясь по сторонам, Томоя прошелся по всей зале. Его глаза подмечали и оставленные танцевальные принадлежности, и музыкальные инструменты, и забытые в спешке украшения. А поднявшись на небольшое возвышение, где сидела хозяйка в прошлый раз, увидел криво оторванный, валяющийся там словно мусор кусок бумаги. «Задний двор», было написано на ней. Томоя усмехнулся. Вот что значит проницательная женщина. Вот почему тут никого не было. Заткнув записку за пояс шикахушо, более не скрываясь, широким шагом Томоя направился сквозь коридоры к противоположной стороне здания. Мало что могло заставить его потерять спокойствие. Но сейчас Томоя чувствовал, что пусть тело его привычно расслаблено, в душе… всё равно поднималось напряжение. Нетерпение. Задний двор был обнесен каменной стеной и был больше похож на сад при роскошном поместье, нежели на эти жалкие грунтовые площадки, которые в Руконгае обычно называли «задним двором». В других борделях такие места использовались для наказаний — провинившихся юдзё ставили на колени, и те могли оставаться в таком положении снаружи до трех дней. Публичные дома всегда славились жестокостью. Здесь же по периметру росли сливовые деревья, были проложены дорожки и сбоку даже высилась каменная скульптура. В таких местах на коленях не стояли — вид бы испортился. Томоя подошел почти к самой стене и вдохнул полной грудью — но зимой сливы не пахли. Воздух был просто по-особенному свеж — так, как это бывает в самом преддверии холода. Позади едва слышно скрипнули сёдзи. Томоя обернулся, и хозяйка открыто, без малейшего страха встретила его испытующий взгляд. Собранные в сложную, якобы небрежную прическу волосы держались на молочно-белых, нефритовых шпильках. Она приложила тонкую, обитую золотом трубку ко рту, выдохнула небольшое облачко дыма и сложила увешанные браслетами руки на груди. — Госпожа, — собрав руки лодочкой спереди, Томоя уважительно поклонился ей. Смоляные брови дернулись вверх. — Не по статусу вам так ко мне обращаться, господин, — морозным тоном отклонила она его вежливость. — И уж тем более отвешивать такие поклоны. — Не думаю, что кроме вас в Обществе Душ остались люди, кому я мог бы так поклониться, — возразил Томоя без капли насмешки. Лицо женщины застыло в непонятной эмоции. Затем она неуловимо повела плечами и грациозно спустилась с энгава на голую землю — так, что ни один браслет не зазвенел, ни одна заколка не шевельнулась. Только сейчас Томоя заметил, что ходила она босиком. Лишь свободная летящая юбка прикрывала щиколотки. — Вы хорошо танцевали, господин, — ненароком уронила она. Лицо Томои смягчилось. — Я давно не слышал этой мелодии, — отозвался он, наполовину искренне, наполовину наслаждаясь этой игрой в подтексты. — Я сразу подумала, что вы вернётесь сюда, — она снова затянулась, и на этот раз с ярких губ вместо бесформенного тумана сорвались три кольца дыма. — И оказались правы, — согласился. Вопрос видел в воздухе, почти осязаемый, но никто не хотел проговаривать его вслух. — Знаете другие танцы моего народа? — спросила украдкой, но не сводя требовательного взгляда. Так можно было долго ходить вокруг да около. — Я знаю многие, — с кривой улыбкой ответил Томоя, наблюдая за тем, как нервно вздрогнули чужие тонкие пальцы. На руке, что держала трубку, было особенно хорошо видно. Он понимал. Он правда понимал. Наверняка она провела здесь многие годы, никем не узнанная, никем не замеченная. В жизни этой женщины вряд ли бы нашелся хоть один спокойный день. Как человек, так долго находящийся в бегах, она наверняка боялась, что Томоя её раскроет тем, кому не стоило знать. Так что он ей поможет. Надорвёт страх раньше, чем он ледяными колючками вгрызётся в кости. — Как так получилось, — медленно начал он, смотря прямо в чужие глаза, — что главная помощница леди Шихоинь застряла в таком месте? Хозяйка оцепенела. В какой-то момент Томоя подумал, что перестарался. Но затем потрясение спало с её лица, сменившись насмешливой гримасой. Она снова затянулась. — Господин действительно хорошо осведомлён, — отчего-то в голосе её теперь звучало горькое веселье. — Вот только надо ли мне объяснять, что происходит с вещами, которые лишились хозяина? И склонила голову, словно бы действительно задумавшись над собственным вопросом. Палец с аккуратным ногтём якобы задумчиво постучал по нижней губе. — Я думал, в клане Шихоинь ненужные вещи уничтожают, — обронил Томоя. Чужие губы изогнулись еще сильней. Хозяйка согласно кивнула ему, подтверждая, что он не ошибся. — Однако иногда вещи оказываются с характером, — неопределённо ответила она. — И господин допустил целых две ошибки в своих суждениях. Первая: я не была совсем уж бесполезной. Даже после смерти госпожи у меня был человек, который заботился обо мне. И вторая, — еще затяжка, еще улыбка, — моя госпожа так и не стала леди Шихоинь. Стоило ей договорить, как словно из ниоткуда зазвучали переливы хуциня, и Томоя вдруг понял, что дым — тот самый, что она выдыхала каждый раз — никуда не рассеялся. Он плыл по земле, словно грязное рыхлое облако, завиваясь вокруг её тонкой фигуры. Мотив был знаком. Томоя сам не заметил, как стиснул зубы. Тонкие рукава женщины напротив взметнулись в воздух, словно два тонких крыла. Степенная поступь её сменилась легкими плывущими шагами, но она так и не вышла из-под крыши дома. Осталась в тени, оставив Томою одного в свете вышедшей из-за облаков луны. Она не стала танцевать, лишь прошла первую дорожку шагов. А затем снова поднесла трубку к губам, и Томоя невольно замер — настолько тяжелым был её взгляд. Она обладала духовной силой. Невысокой, едва ли даже уровня рядового. Однако ей хватало. Дым, до этого непослушной ватой стелящийся по земле, вдруг ожил. Он заполз на деревья — и они словно зацвели пыльными цветами. Он скрутился в жгут и вытянулся в человеческий рост. Серебряными нитями упали длинные волосы, мягким опахалом — расшитый подол платья. У сотканной из дыма девушки было лицо, чертами очень похожее на то, что когда-то видел Томоя. А затем эта госпожа притопнула ногой, и в её руках раскрылись два прекраснейших широких белоснежных веера, от вида которых лицо у Томои слегка посерело. Именно она пустилась в пляс под плачущую музыку. Веера казались продолжением её рук, словно она была рождена вместе с ними. Волосы струились шелком, юбка вилась вслед за широкими шагами — Томоя прекрасно понимал, почему однажды один из сыновей главной ветви Шихоинь не посчитал нужным сдерживать свои желания. Степная вольная принцесса, в каждом её движении чувствовалось дыхание свободы. — Моя госпожа никогда не была леди Шихоинь, — тихо повторила хозяйка, глядя на красавицу из дыма сухими, безжизненными глазами. — Не думаю, что господин был знаком с ней, она никогда не покидала поместья, — продолжила она с усмешкой, полной невысказанной угрозы и боли. — Но, думаю, могу угадать, о ком именно вы на самом деле хотели у меня спросить. Танцующий силуэт вспыхнул и осыпался хлопьями снега. Только веера спланировали на землю двумя тонкими широкими лепестками… Которые вскоре подобрали две детские руки. Мальчик, стоящий посреди двора, был похож на ту девушку почти как две капли воды. Ему сложно было дать больше двенадцати-тринадцати лет. Он держал в руках её веера, и по его щекам катились крупные прозрачные слезы, капая с носа и подбородка на землю. Неловким взмахом рукава он стёр их с лица. И встал наизготовку — так, как стояла когда-то та танцовщица. Он не знал, как танцевать. Спотыкался, путал шаги и направление рук, но только крепче сжимал пальцы вокруг деревянного основания. Сделал неровный круг, но ни разу не остановился. Мальчишка становился взрослее. Он вытянулся, тело его окрепло. В глазах больше не было слёз. В них застыло странное упрямое выражение, которое он старательно скрывал, опуская взгляд вниз. Его движения стали уверенней и изящней, и второй круг он прошёл намного плавнее, чем первый. Томоя мог представить, как он тренировался день и ночь, чтобы повторить тот танец. Когда пошёл третий круг, это был уже взрослый юноша. Тонкий, подтянутый, с точеными, но хищными чертами лица — и он скользил по земле, проворачивался в воздухе и кружил веера неотличимо от той девушки. Хозяйка могла не показывать, что случилось дальше. Томоя знал. Он знал, что однажды мягкий взмах веера превратился в удар, способный отрубить голову. А теперь еще и видел, как деревянные пластины сменились металлическими, а края вместо тканевых — зазубренными. Юноша стал еще выше, сравнявшись по высоте с самим Томоёй. Его движения всё ещё были так же легки. Но от той танцовщицы в нем осталась лишь внешность — и те веера. От него веяло холодом и затхлой злостью. Тлеющим непокорством. Когда Томоя впервые встретил его, он уже был таким. — Они отняли у меня госпожу, — пробормотала хозяйка. — Я думала, что хотя бы с ним всё будет в порядке. Мы вместе растили его. Мы вместе думали, как спасти его от этих чертовых разборок. Впервые за долгое время Томоя вспомнил о том, что дышать может быть непросто. Дымными глазами смотрел на него сын степной пленницы, и Томоя видел в этом взгляде готовность вынести приговор любому, кто посмеет подойти слишком близко. — Но они были безжалостны, — рассмеялась она. — Эти люди были готовы позволить ему жить, только если он смирится с жизнью приблудного пса. Стоило только выйти на свет… Как оказалось, что лучше доверять темноте. Реяцу хозяйки начала иссякать, и вместе с ней начал таять и человек посреди двора. Томоя снова сжал челюсть и, сделав нечеловеческое усилие над собой, закрыл глаза, чтобы не видеть, как исчезает дым. Когда он снова их открыл, во дворе остались лишь двое — он, по-прежнему стоящий у стены, и обессиленно опустившаяся на ступени у энгава женщина в ярком наряде. Тот юноша пропал. — Его оставили все, — подвела она итог. — Я знаю, я верю, что молодой господин еще жив. Но, — она взглянула на Томою, практически не скрывая сожаления и разочарования, — не думаю, что смогу когда-либо его найти. И не думаю, что стоит это делать. — И поэтому, — медленно заговорил Томоя, старательно не замечая пересохшее горло, — вы решили закопать себя в борделе. Это такой способ самоубийства? Взгляд женщины моментально заострился. — Идиот, — едко бросила она. — Не говори о том, чего не знаешь. Идиотом Томою не называли, как будто, с его прошлой жизни. — Если он однажды вернётся… — тихо прошептала хозяйка. Если он вернётся. Это объяснило всё: долгое ожидание, сотрудничество с Кучики. Всё ради ресурсов, всё ради влияния — и возможности защитить. Она действительно любила этого мальчика. Когда её выкинули из поместья, наверняка она обосновалась сначала совсем в другом месте. Но стоило её покровителю исчезнуть, как пришлось придумывать что-то другое. И тогда она решила, что не то что бы ей было, чем дорожить — и ушла в северный тридцать седьмой. Она долгое время сопровождала свою госпожу у Шихоинь. Наверняка ей уже в самом начале было, что продать. И чтобы не мелочиться, обратилась сразу к Кучики. Пусть он не был ей родным сыном, её любовь и преданность превосходили многих титулованных и благородных родителей. Шутка судьбы. Даже в посмертии в чужой стране она сохранила тот дух, которым, видимо, обладали все, пришедшие с Равнины. Их было невозможно удержать в клетке. — Вы до сих пор не спросили, кто я, — вдруг заметил Томоя. Хозяйка усмехнулась. — Не думаю, что мне стоит, — она покачала головой. — Но я была рада узнать, что остались еще люди, которые помнят об этих двоих. Рука Томои замерла на полпути. — Я всё равно наговорила достаточно, чтобы заслужить проблемы с памятью, не так ли? — кривая улыбка исказила её лицо, и впервые за ночь она превратилась из стальной королевы в обычную уставшую женщину. Но даже так она не боялась. Смотрела прямо, сидела ровно — и под её пронзительным взглядом то заклинание, которое обычно давалось Томое безо всякого труда, почему-то вдруг встало поперек горла. Это что, жалость?.. Нет, не она. Томоя не помнил, как ощущается это чувство, но это точно было что-то другое. — Хо-о? Господин засомневался? — она игриво вытащила из прически кандзаси и ловко провернула в руках. Наигранно до тошноты. — Да ладно вам, всё не так- Сверкнула вспышка. С негромким стуком упала шпилька. Секунду назад светящиеся жизнью глаза бессмысленно уставились в пустоту, а затем плавно закрылись. Томоя успел подхватить её даже до того, как она начала падать — и осторожно отнёс обратно в дом. Он оставил её в одной из пустых комнат и порывом ветра исчез из этого места. Томоя летел по лесу — он бежал домой. Только когда за спиной сомкнулись барьеры, он позволил себе замедлиться. В теле чувствовалось странное онемение, но вряд ли в этом были виноваты пропущенные удары или тренировки. Он не стал заходить в дом, просто плашмя лёг на деревянное энгава и перевернулся на спину. Над головой нависала кровля, закрывая от него светающее небо. Это был тяжелый день. Томоя подумал о том, что стоило бы наложить на себя Хакуфуку — но руки так тяжело лежали на досках, что даже поднять ладонь казалось чем-то нереальным. Конечно, он мог бы. Эта усталость была ничем в сравнении с тем, что ему доводилось переживать. Но иногда хотелось позволить себе что-то тупое и безвольное. Особенно сегодня, когда руки всё еще горели от использования стирающего память кидо, а лёгкие до сих пор были полны смешанного с можжевельником воздуха. Та женщина… Храня в сердце желание во что бы то ни стало защитить сына своей госпожи, она гнала от себя мысль, что, возможно, её защита никогда не понадобится. Она жила, молясь на мечту — и жила так не один век. Томоя не знал, что было бы лучше для неё — переродиться и сбросить с плеч груз отчаяния этой жизни, или прожить еще столько же, не оставляя своей веры. Пропитавшийся зимним ветром пол холодил спину, сквозняк кусал поясницу и щиколотки. Томоя вдруг осознал, что терпения у него осталось гораздо меньше, чем ему казалось.