Rainy days

      — О чем ты хотел мне рассказать? — заинтересовано, хоть и немного встревоженно, спросила Камилла.       Гриндевальд взглянул на девушку. Почему он испытывал такое удовлетворение от мысли, что сейчас раз и навсегда изменит положение вещей и уничтожит то место, что Сибил занимает в сердце Камиллы? Это было удовлетворение от того, что его планам никто больше не помешает, или от того, что теперь Камилла будет находиться только под его влиянием? Лишившись единственного близкого человека, девушка еще больше привяжется к Геллерту, а в итоге ее сердце будет принадлежать только ему. Его план будет исполнен. И все же, он доволен поэтому, или же ему нравится мысль о самих чувствах девушки? О том, что после разоблачения Сибил никто больше не сможет претендовать на Камиллу, кроме него? Да, в этой мысли было что-то, что приносило ему удовольствие. Но Геллерту не понравилось то, что он в итоге вывел и он постарался выкинуть эти странные мысли и чувства из головы.       — Это нельзя так просто рассказать, так что ты сама сейчас все увидишь, — произнес он и навел волшебную палочку на голову Камиллы. Глаза девушки закатились, она побледнела, а потом увидела словно через пелену тумана те свои воспоминания, которые так долго Сибил скрывала от нее же самой, подменяя их ложными.

***

      Она словно оказалась внутри своей головы. Внутри воспоминания. Норберт снова была в родном доме, там, где она провела всю свою жизнь. Темные коридоры вели к знакомым дверям и комнатам, все, каждый угол и трещинка, все было таким привычным, хотя Камилла давно здесь не была.       Девушка медленно шла, осматриваясь. Коридор привел ее к одинокой двери, открыв которую, Норберт оказалась в залитой солнцем кухне. Перед ней сидела красивая женщина с темными, как у нее самой, волосами. Отчего-то она показалась девушке смутно знакомой, будто она уже видела ее лицо когда-то во сне. На нее коленях сидела маленькая девочка лет пяти. Ни ребенок, ни женщина даже головы не подняли, когда Камилла вошла, так что она сделала вывод, что она невидима здесь, оставаясь просто наблюдателем. Женщина кормила свою дочку с ложечки, приговаривая что-то, малышка смеялась, и вообще эта картина олицетворяла собой покой и безмятежность, так что Камилла невольно улыбнулась.       А потом в кухню зашел мужчина. Его она знала. Это был ее отец. Он улыбался, подходя к женщине с ребенком, а потом наклонился и поцеловал обоих. У Камиллы защемило сердце. Она так давно не видела своего отца, а тут он выглядел таким здоровым и счастливым, каким никогда не был в годы своей болезни. А еще девушка внезапно осознала, что эта женщина — ее мать, Элизабет, которую она совершенно не помнила. А маленькая девочка — она сама.       На глаза сами собой навернулись слезы. Камилла смотрела на свою семью, счастливую и безмятежную, семью, которой она не помнила, которой у нее никогда не было, как она думала. Картины вокруг плавно сменялись. Вот Камилла с ее родителями были на пикнике, а вот мама склонилась над ее кроваткой, напевая тихую колыбельную, вот она учит дочку молитвам, которым ее саму научили в детстве.       «Мама… моя милая мамочка…»       Серая пелена застлала Камилле глаза, слезы стекали у нее по щекам. Какого это, увидеть человека, который такую большую роль играл в твоей жизни когда-то, а ты его даже и не помнил? Наконец, все прекратилось и девушка снова оказалась перед дверью в конце коридора. Она собралась с силами и открыла ее. Но когда Камилла увидела, что там происходит, она замерла.       На полу лежала ее мама, а над ней с палочкой в руке стояла девочка. На вид ей было лет десять, не больше.       — Сибил, прекрати это немедленно! — властным голосом сказала Элизабет, на что девочка ответила злорадной усмешкой и заклинанием, от которого женщина скорчилась в приступе боли.       «Этого не может быть…»       Камилла буквально ощутила, как сердце мучительно сжалось, причиняя жуткую боль.       «Это какая-то ошибка…»       Краем уха она услышала тихий детский всхлип. Обернувшись, она увидела маленькую себя. Маленькая Камилла прижалась к стене и с круглыми от страха глазами наблюдала за всем происходящим.       — Ты пожалеешь об этом, моя дорогая. Тебе и смелости не хватит на такой поступок, — дрожащим голосом произнесла женщина. Она явно думала иначе.       — О нет, я убью тебя, Элизабет Норберт, и мне плевать на все остальное, — голосом полным ненависти и злобного наслаждения произнесла Сибил, подходя к женщине. — Я мечтала об этом уже очень давно и ничто не заставит меня передумать или пожалеть об этом поступке.       Палочка занесена, показалась зеленая вспышка, раздался короткий вскрик и мертвое тело матери Камиллы осталось лежать на полу. Сибил стояла, вся оцепенев. Ее всю трясло, а потом из ее глаз резко потекли слезы, хотя на губах все еще оставалась улыбка. Она опустилась на колени, смеясь и плача одновременно. У девочки случилась самая настоящая истерика.       Щеки Камиллы тоже были мокрыми от слез. Она не могла поверить своим глазам. Неужели все так и было? Неужели ее сестра могла так поступить? А как же их детство, все это время проведенное вместе, это все… обман?

***

      — Вы и правда не были так близки. Та Сибил, что ты знала, появилась в твоей жизни только после смерти твоего отца, а до этого она находилась в особом учреждении под охраной, — Камилла уже вернулась в реальность, но все еще не могла осознать то, что произошло.       — Она правда убила мою маму? — глухо спросила девушка.       — Да.       Воцарилось молчание, прерываемое только тихими всхлипываниями Норберт.       — Единственный человек, которого я считала мне близким, убил мою мать на моих глазах, разрушил мою семью и лгал мне все это время, — повторила Камилла, словно пытаясь объяснить это все себе самой, — но зачем?       — Обычно к бастардам не очень хорошее отношение. Может, ради мести, — предположил Гриндевальд.       — Ради мести… — повторила девушка.       Вдруг она вспомнила кое-что. Она вспомнила, почему лицо ее мамы было ей знакомым. Она видела это лицо в том своем сне про маленькую девочку, наверное, той девочкой была Сибил. Но тогда ее лицо было перекошено гримасой ненависти и злобы. Почему? Это могла объяснить только Сибил Блэр, а потому Камилла вдруг резко поднялась.       — Мне нужно поговорить с ней, — объявила девушка и направилась к выходу.       — У тебя не получится это сделать, — ее остановил предостерегающий голос.       — Почему?       — Видишь ли, Сибил уже давно отбыла в неизвестное мне место, опасаясь твоей реакции.       — Тогда я должна пойти и найти ее, пока это еще возможно! — воскликнула Камилла.       — Ты этого не сделаешь. — Замок в двери щелкнул.       Гриндевальд не понимал, почему Камилла хочет поговорить с сестрой, но не мог допустить этого.       — Пожалуйста! — девушка умоляюще посмотрела на него. — Это очень важно для меня!       — А для меня важно, чтобы ты осталась, — голос его был холоден, но Камилла вздрогнула от таких его слов. — И ты останешься.       — Не могу! Я должна поговорить с Сибил, мне надо знать! Пожалуйста, Геллерт, — с мольбой в голосе произнесла девушка.       — Нет. Ни к чему хорошему это не приведет, так что ты остаешься, — отрезал мужчина.       Камилла в отчаянии посмотрела на него.       «Я должна выбраться отсюда! Но как?!» — взгляд ее упал на окно. Оно было как всегда закрыто. В голову девушки пришла отчаянная идея. Она сжала кулаки, про себя сосчитала до трех и рванула к нему. Как следует разбежавшись, Камилла бросилась в окно, с намерением разбить его, и тут произошло что-то странное. Она стала легче, меньше, а весь мир вокруг словно увеличился. Камилла упала бы на пол, но тут ее подхватили чьи-то руки. Девушка… нет, она больше не была девушкой, она стала маленькой черной птичкой, с белым хохолком, четырьмя крылышками и длинным хвостом, отливающим красным. Она попыталась что-то сказать, но вместо этого просто испуганно пискнула. Гриндевальд довольно усмехнулся.       — Мне всегда нравились эртинглы. Любил слушать их пение, хоть оно и наполняет душу тоской. Знаешь их второе название? Неправильные соловьи, — он взмахнул рукой и на его столе появилась клетка. — Меня всегда интересовало, почему их так называют. Оказалось, потому что соловьи поют для людей, приносят им самые светлые эмоции, их любят слушать, а эртинглы наоборот, хоть и стремятся, чтобы их услышали, но их песни настолько грустны, что их никто и не хочет слушать. Вот они и поют для себя, плачут в своих песнях, а их никто не слушает, — задумчиво произнес Гриндевальд, закрывая дверцу клетки. — Говорят, что это души людей, которые прожили несчастную жизнь и хотят рассказать об этом. Маглы так считают. А ведь тебя же звали соловьем когда-то, да? Какая ирония. Ведь теперь пришла пора тебе стать неправильным, обратным соловьем. После того, что ты увидела сегодня, что ты пережила, я думаю, у тебя получится восхитительно грустная песнь.