winehouse

Они так далеко друг от друга, не смотря на то, что слишком близки. Юнги просыпается весь потный от слишком реального сна, в котором есть брызги океана, сладкие коктейли и Чонгук. С улыбкой на лице. Ладошки потеют от нахлынувшей истерики, он дрожащими руками натягивает на себя брюки, наливает горячий кофе в чашку и складывает постельное белье в плетеную корзину. Все бессмысленно. Чонгук про себя считает рекламные баннеры по пути на работу и мысленно выстраивает прочную стену между реальным миром и его сердцем. Вежливо кивает своим коллегам, заходя в холл, освещенный солнцем, играющим холодными лучами через пластиковые окна, и нажимает на кнопку вызова лифта. Он всегда приходил немного раньше, но не для того, чтобы выпить кофе перед работой, а для того, чтобы увидеть офис пустым перед ежедневной суетой, чтобы всеми силами попытаться настроиться на нужный лад. Чья-то ладонь останавливает почти закрывшиеся двери. Юнги заходит и опускает грустный взгляд в железные панели на полу. Пока они едут высоко наверх, Чонгук успевает миллион раз сгореть заживо и воскреснуть из собственного пепла. Но он выглядит таким погруженным в свои мысли и таким уставшим с самого утра, что внутри все как-то сжимается. Ладонь Чонгука расслабляется и еле касается его пальцев. Юнги почти не моргает. Дверь лифта отворяется, и оба они разбредаются по своим отделам. Работа кипит. Рекламные вставки меняют еще со вчерашнего дня, отчет Юнги приносит ему в кабинет еще до обеденного перерыва. Молча кладет на стол и несколько секунд стоит возле двери. - Тебе идет эта рубашка. – На самом деле он хочет сказать что-то про подтяжки, которые так сексуально подчеркивали его лопатки и плечи, но слова застревают в глотке. Юнги выходит. В стене Чонгука появляются трещины. *флэшбэк* На следующей поставке Юнги замечает, что Чонгук не заходит в бар, а накладную ему отдает грузчик. Через неделю он заходит вечером через главный вход и заказывает джин. Юнги нервно наливает одну порцию и обжигает взглядом до тех пор, пока Чонгук не начинает улыбаться. Но ему не смешно. Ему обидно. - Никогда не видел столько презрения снизу. – На самом деле это очень больно. - Еще насмотришься. Все последующие дни Чонгук обрывает фразы на полуслове и постоянно говорит «неважно», когда оно на самом деле очень важно. Он пытается разобраться в том, что произошло в тот алкогольный вечер в изумрудном освещении ламп и с отскакивающим звонким смехом Юнги по стенам этого уютного помещения. Все перевернулось с ног на голову, Чонгук запутался. Но Юнги понял все превратно. - Ты отстраняешься. – Юнги закуривает и почти плачет от злости. – Я чувствую себя таким тупым, Чонгук. - Я не… я не отстраняюсь. - А как ты бы это назвал? Ты избегаешь меня, ты… - Я не… - Перебиваешь меня, - Юнги говорит спокойно и это устрашает, - ты играешь со мной в молчанку. - Просто… - Чонгук подходит ближе и мнется на месте, теребя в пальцах ключи. – Я просто… - Что «просто»? По тебе не скажешь, что все так «просто». – Юнги почти врастает в кирпичную стену, что за его спиной. - Это не изменит мое отношение к тебе. - Но это изменило мое отношение к жизни. - И ты не хочешь поговорить со мной? – Чонгук так близко, что даже может почувствовать привкус сигаретной горечи на губах. Эмоции вскружили голову. В арку к служебному входу повернула машина, осветив яркими фарами их лица. - Мне нужно идти. – Юнги выглядит таким злым, в глазах блестящие соленые капли. - Ты можешь убежать нахер от кого угодно, кроме самого себя. Чонгук выезжает на дорогу, к освещенной теплым светом улице, а Юнги проговаривает шепотом «мудак» и делает еще одну затяжку, почти в истерическом припадке улыбаясь и вытирая слезы с опухших от усталости глаз. С того самого дня не изменилось ровным счетом ничего. Юнги злился настолько, что позволял себе грубить просто на ровном месте. Точнее сказать, он даже не старался не грубить ему, потому что было больно так, что он буквально дышал обидой. Чонгук стал таким же холодным, как тот лед, что он привозил им каждую неделю. Все стало еще сложнее, когда Юнги стал заигрывать со стажеркой, чтобы увидеть хотя бы искру в этом снежном королевстве. Результат был бесконечно отрицательным. - Да, я все обдумал, - Юнги выходит покурить и слышит знакомый до ощущения пустоты в желудке голос, - да, мам. Я уже подписал договор с этим рекламным агентством. Они работают с печатными изданиями и… да, мам и с «High Cut» тоже, - улыбается, - так вот, они делают рекламу для журналов и каталогов. Да, типа посредники между двумя компаниями. Юнги выдыхает только тогда, когда Чонгук делает паузу в своем повествовании, чтобы послушать собеседника. - А с баром что? – Чонгук затихает. – Меня здесь ничего не держит. Теперь. – Последнее почти шепотом. – Агентство «Глобал Эйжа», - «ужасный акцент», думает Юнги и запоминает, - я еще позвоню тебе, папе привет. Ему кажется, что это бред – даже не пытаться разобраться в себе и просто бежать без оглядки оттуда, где есть все ответы. Юнги злит это и в день после защиты диплома он едет по адресу этого агентства и устраивается на должность рекламного аналитика. Его злоба превращается в ненависть, и он всеми силами пытается выкурить Чонгука из его панциря, но выглядит это так, словно ты пытаешься сдвинуть с мертвой точки грузовой поезд, который, к тому же, доверху забит гребаным металлоломом. Вместе с этим, Юнги пытался работать и вертеться перед его недовольным лицом все чаще и чаще. С более яркими перфомансами. Чонгук, к сожалению, был настолько внимательным, что замечал все засосы на шее, все синяки на запястьях, не говоря уже о слухах. Тем его стена становилась все толще, чем больше Юнги устраивал эти показательные спектакли. Каждый день был испытанием. Кажется, словно это никогда не прекратится.