Просто не думай о белой обезьяне!

      Мисс Крожер пришла на взыскание вовремя, заискивающе посмотрела ему в глаза и присела на краешек стула, дожидаясь, пока зельевар закончит писать. Не отрывая взгляда от классного журнала, он велел ей приступать — ровным, совершенно лишенным эмоций голосом, словно не из-за нее он сегодня промучился полдня, стараясь справиться вначале с болезненным любопытством, а потом и с не менее болезненной эрекцией. На самом деле он действительно успокоился. Еще за обедом он решил, что причиной всему пережитый стресс, которым он был обязан «гриффиндорской всезнайке», а вовсе не студентке с ее развязными мыслями и неприличными желаниями. Сейчас ему казалось даже смешным, что он так бурно среагировал на эту записку, надо было просто наказать девчонку перед всем классом, выставить вон и продолжить спокойно вести урок.       Через четверть часа Снейп закончил переносить оценки в журнал и подумал, что оставшуюся часть вечера можно посвятить чтению. Он уже неделю пытался выделить время, чтобы ознакомиться с новой статьей о маркировочных зельях, но вначале череда тестов, обязательных перед окончанием триместра, а затем инцидент с заклятьем, так и не позволили ему этого сделать. Он открыл шкаф, собираясь достать «Вестник Зельеварения», и невольно поймал в поле зрения мисс Крожер.       «Какого Мерлина она без мантии?!» — он уловил эту мысль на какой-то периферии сознания, когда понял, что смотрит на студентку, недовольно поджав губы и сощурив глаза.       Белая блузка, обтягивающий форменный свитер с гербом Гриффиндора, плиссированная, явно более короткая, чем позволено юбка, а ниже...       «Отлично! А ниже почти голые ноги…» — подумал он, неприятно поморщившись.       Во избежание неприятных последствий он строго-настрого приказал себе не думать ни о чьих голых ногах и отвернулся, положив журнал на стол. Но стоило ему только подумать о наложении на себя запрета на мысли, как эти самые мысли полезли ему в голову.       Через пять минут бесплодных попыток Северус понял, что уже в двадцатый раз пытается прочитать одну и ту же строку, а его мозг рисует образы, куда более вызывающие, чем существующая реальность. Осознав, что сопротивление бесполезно, он закрыл журнал, обреченно поднял глаза на мисс Крожер и в ту же секунду пожалел об этом. Девчонка стояла на стремянке и тянулась к самой верхней полке навесного шкафа. Снейп удивленно выдохнул и вобрал взглядом сразу все: выгнутую спину, напряженные ноги в красно-желтых гетрах и, конечно, краешек ее кружевного белья, видневшийся из-под короткой юбки из шерсти. Глаза жадно приклеились к трусикам, а мозг стремительно дорисовал все остальное: и тонкие кудрявые волосики на девичьем лобке, и припухшие губки, влажные от капелек смазки, и клитор, прикрытый складочкой розовой кожи, еще не возбужденный, но такой чувствительный. Северус резко вздохнул и тут же вспомнил все ее обещания, что она так старательно вырисовывала в записке для Атвуда, и решил, что у девчонки болезненная и бесстыдная фантазия, какая бывает только у женщин излишне раскованных или, напротив, изнывающих от желаний, которые они стыдятся удовлетворить. Впрочем, Крожер так описывала минет, что сложно было поверить, что она никогда не делала этого раньше.       Мгновение — и Снейп почувствовал, что его собственные штаны тяжелеют, ширинка на брюках предательски округляется, приподнимая подол сюртука, а ладони становятся влажными и липкими, и все это повторяется второй раз за день.       «Педофил хренов!» — внезапно взбесился Северус.       Хотя, конечно, эту восемнадцатилетнюю женщину с уже сформированной грудью и бедрами, наверняка знавшими мужчину, трудно было назвать девочкой, но это ничего не меняло. Она была его ученицей! Она сколько угодно могла трахаться с Атвудом, но он, ее учитель, не имел право даже в мыслях думать о ней иначе, как о своей студентке.       — Мисс Крожер! Немедленно спуститесь!       Он отстегал ее словами так, как хотел бы отстегать ремнем, искренне при этом надеясь, что ремень в его голове появился исключительно в воспитательных целях. Снейп не был уверен, что не употребил недопустимых выражений и не позволил себе назвать ее шлюхой, но даже когда она начала плакать, он не смог остановиться. Он низко мстил ей за свое возбуждение, понимая, что едва ли поступает достойно, и, когда через пять минут она выскочила из его кабинета вся в слезах, был твердо уверен, что вряд ли эта соплячка еще хоть раз позволит себе сотворить нечто подобное на его уроках.       После того как дверь за ней захлопнулась, он с облегчением откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Возбуждение в паху было неприятным и болезненным, его тошнило от самого себя, он чувствовал себя грязным, похотливым, старым козлом и хотел незамедлительно пойти в душ.       Но вечер, казалось, и не думал на этом заканчиваться. Дверь его кабинета снова распахнулась, на этот раз резко и без всякого стука, и он увидел на пороге виновницу всех своих бед — злосчастную деканшу Гриффиндора Гермиону Грейнджер. Она влетела в кабинет с явным намерением устроить сцену, и Северус инстинктивно втянул себя вместе с креслом под стол, понимая, что не может перед ней встать, потому что боится, что она увидит его эрекцию. Ее разгневанное лицо не оставляло сомнений, Грейнджер уже встретилась в коридоре с зареванной мисс Крожер и жаждет если не расправы, то уж точно его объяснений.       Карие блестящие глаза, разметавшиеся по лицу волосы, припухшие закушенные в гневе губы, щеки в ярких пятнах румянца. Она стремительно подлетела к столу и замерла перед ним, возмущенно прожигая зельевара разгневанным взглядом.       Сейчас он вынужден был смотреть на нее снизу вверх. Потерять такое ощутимое преимущество в росте казалось ему почти нестерпимым. Если бы он еще не чувствовал себя таким ущербным! Но чертова эрекция и не думала спадать, напротив, чем больше Северус смотрел на разгневанную, разгоряченную Гермиону, тем сильнее чувствовал, как кровь неровными толчками приливает в пах.       Чертовы губы! Она облизала их, тяжело дыша, словно пытаясь справиться со своим гневом, и, отчаянно краснея, воскликнула:       — Как вы могли назвать ее шлюхой?!       — Сядьте, — Снейп произнес это сквозь плотно сжатые зубы, то ли прошипел, то ли выплюнул, и посмотрел на неё так, что одним взглядом вернул себе сразу все: и превосходство в росте, и контроль над ситуацией — зло, властно, подчиняюще.       Гермиона испуганно вздрогнула и послушно опустилась на стул, Снейп знал, что она так и не научилась выдерживать этот тон. Не отрывая гневного взгляда от ее лица, он молча вытащил записку из своего кармана и с глухим стуком припечатал ее к столу.       — Если не хотите при мне краснеть, — прошипел он, — лучше возьмите это и просто уйдите! Но если вздумали оспаривать мое право называть студенток так, как я захочу — читайте здесь. Но от начала и до конца!       Гермиона нервно взяла записку со стола и, развернув ее, пробежала глазами первые строки. Замерла, зарделась так, что щеки стали вишневыми, и испуганно вскинула на Снейпа глаза, не зная, что делать дальше: сбежать, читать, начать извиняться, кричать, что это все равно его не оправдывает…       — Читайте, — приказал он не терпящим возражения тоном, — читайте сами, иначе заклинанием заставлю вас читать это вслух!       Ему безумно хотелось ее унизить, чтобы она испытала к себе то же чувство брезгливого отвращения, что почувствовал он сам, заглатывая каждое слово этого омерзительно-возбуждающего текста. Гермиона нервно сглотнула и вновь опустила глаза — янтарно-карие, горящие от испуга и чего-то еще непонятного, но очень пронзительного — они метались по листку бумаги, с каждым прочтенным словом становясь все ярче и ярче. Незаметно погружаясь в танец этих глаз, Снейп нашел взглядом ее губы, чувствуя, что она беззвучно шевелит ими, читая записку. Он смотрел не отрываясь, а губы складывали слова, и Северус неожиданно осознал, что помнит, чувствует, понимает каждое слово. Читать это самому было пыткой, смотреть, как это читают женские губы, было... запретно сладко. И волна вожделения захлестнула его разом, словно пол класса ушел из-под ног, разорвав ощущение реальности происходящего. Ему безумно захотелось поцеловать эти губы — влажные, дрожащие, шепчущие непристойности. Он призвал всю свою волю, стараясь справиться с наваждением.       «Мерлин, это же девчонка Грейнджер!»       И словно наплевав на это, в голову вслед за непристойными словами полезли непристойные мысли, образы, звуки... шепот, ее шепот: «Я буду целовать твои...»       Он почти задохнулся от нахлынувшего на него испуга пополам с желанием.       «Я буду там, где ты хочешь, влажная, ожидающая…»       Она снова облизала мокрые губы, приоткрывая свой рот, и дышать стало нечем. Он отдал бы этому рту свой язык и позволил бы ей делать с ним все, что она захочет. Снейп заморгал, стремясь остановиться и, понимая, что не справляется, резко закрыл глаза.       «Мерлин и все боги мира, Северус, что ты творишь! Это же Грейнджер, раздражающая всезнайка Грейнджер с длинными зубами и волосами как воронье гнездо, и не важно, что ее шепот обещает тебе все запретные сладости мира!»       — Хватит, достаточно! — от оглушительного шума в ушах, он не слышал собственный голос и сомневался, что сейчас он был настолько тверд, как ему бы того хотелось.       Но Грейнджер подчинилась, она подняла на него блестящие от напряжения, смущения и черт знает еще чего глаза и ничего не сказала. Просто смотрела, дрожа ресницами, и от этого наваждение казалось еще сильнее. И губы, эти чертовы влажные губы…       — Если еще раз она позволит себе нечто подобное... — Снейп не понимал, что хочет пообещать с ней сделать, он вообще мало что сейчас понимал.       Гермиона, соглашаясь, кивнула. А он смотрел на жар ее щек, чувствуя, что теперь уж точно не сможет перед ней встать, даже для того, чтобы дать ей понять, что разговор наконец окончен. Но она поняла все сама, нервно сглотнула и медленно встала.       — Я приношу свои извинения, — голос был низкий, пропитанный каждым прочитанным словом и такой непохожий на дерзкий, раздражающий голос гриффиндорской всезнайки.       Мантия взметнулась вверх и Гермиона, отвернувшись, быстро пошла к выходу из класса, а Снейп смотрел и смотрел ей вслед будучи не в силах оторвать взгляда от водоворота черной ткани, струящейся у нее за спиной.       «Что, Мерлин подери, с ним происходит?»       Он застонал в голос, понимая, что больше не может сдерживаться и, почти раздавленный волной возбуждающего жара, закрыл лицо руками. Он только что мысленно «поимел» свою коллегу. Нет, черт, не так, он только что мысленно возжелал, чтобы она «поимела» его.