На краю ночи

В полумраке вспыхивали и тут же гасли крошечные огоньки. Редкие отблески, что жили дольше нескольких мгновений, словно тянулись друг к другу перед тем, как рассыпаться снопом сверкающей пыли. В танце фальшивых созвездий резко выделялся негаснущий фиолетовый росчерк. Бондрюд сидел, облокотившись на спинку стула, длинный хвост кисточкой упирался в дверь. Сквозь прорези шлема торчали треугольные уши с густой подпушью. Со стороны можно было подумать, что он спит. Если, конечно, это существо нуждается во сне. Наначи протянула замотанную в бинты маленькую ладонь навстречу умирающим искрам, точно не веря, что её больше не окружал частокол стальных прутьев. Она привыкла считать Идофронт своей темницей, но, побывав в настоящей клетке, была почти рада вновь оказаться здесь. В теплой постели и под двумя одеялами изнеможение перетекало в приятную усталость, а пережитое в ледяных пустошах казалось просто навязчивым дурным сном. Умирающий на её глазах лес, смеющийся раскрашенный череп, ураган, что играл с ней, как ветер с хрупким листком, и смотрящая прямо в душу голодная пропасть остались во вчерашнем дне. Приподняв голову над подушкой, Наначи осмотрелась. Её новая комната была куда уютнее той бетонной каморки, где она поселилась по началу. Покрашенные стены, деревянная мебель, тяжелые шторы, плотно занавешивающие широкое окно; у кровати даже стояла маленькая тумбочка, на которой лежали книги, бессменные батончики сухпайка и панцирь безымянной рептилии-невидимки. Чуть поодаль она разглядела стол со своими вещами — постиранные штаны, шапка и покоящаяся на них реликвия с берега костей, от которой и исходил этот удивительный свет. Присутствие Бондрюда и Молящейся Руки, которую Наначи едва заметила в затененном углу, она воспринимала как неизбежное зло. По крайней мере, он все же помог ей, но Наначи не торопилась его благодарить, зная чем может обернуться эта помощь. Что-то в неподвижном силуэте изменилось — словно в пустой сосуд вдохнули жизнь Бондрюд зашевелился, но трудно было сказать — очнулся от дрёмы или вернулся в это тело.  — Наначи? Я рад, что ты наконец-то проснулась, — глубокий голос звучал в тон окружающей полутьме — мягко, приглушенно, он обволакивал и успокаивал. Так мог бы говорить отец, которого у неё никогда не было. По привычке Наначи сделала вид, что не расслышала, принявшись с деланным интересом рассматривать свою маленькую забинтованную лапку, от которой слегка пахло лекарствами и чем-то мыльным. Начесанная, чистая шерстка местами была выстрижена, там, где мех сбился в колтуны. Бондрюда же как обычно не смутило молчание вместо ответа.  — С первого раза найти правильное направление — удивительно. Но я бы предпочел, чтобы в следующий раз ты вернулась сама.  — Я и не собиралась возвращаться, — непроизвольно возразила Наначи, болезненно поморщившись. Горло все еще ощутимо саднило и слова точно царапали её изнутри.  — Но как и и прочие не решилась на последний шаг. Не думай, я не виню тебя, отказаться от прыжка в неизвестность — более, чем разумный поступок. И все же следовало продумать обратный путь. Тебе очень повезло, что эти искатели не разделались с тобой на месте, а попытались обменять на продовольствие. Так вот как она снова оказалась в Идофронте. Застрявшие в ледяной пустыне бедолаги отчаялись настолько, что попытались продать Бондрюду его собственный эксперимент, посчитав Наначи достаточно интересной находкой для Лорда Рассвета. И хотя где-то глубоко внутри кольнуло непрошенной обидой на то, что не он сам отправился её вызволять, Наначи едва не улыбнулась, представив, как искатели нахваливают ему редчайшую зверушку с самого Шестого Слоя, даже не подозревая о том, насколько близки эти слова к правде. Она уже хотела спросить сколько батончиков сухпайка стоила её жизнь, но воспоминания о споре Чёрного Свистка и нелегалов, случайно брошенная фраза о координатах, слова Бондрюда о том, что не только она так и не смогла заставить себя пойти навстречу пустоте, и слишком уж удобный на первый взгляд спуск — все это вдруг сложилось в один законченный пазл.  — Это ведь ты сливаешь информацию о доступном для всех пути на Шестой?  — Твоя проницательность не перестает меня восхищать. Идофронт всегда нуждается в новых сотрудниках и готов оказать помощь тем, кто сбился с пути. Сделав их бессловесными мясными мешками. Всех тех людей, что еще вчера радовались горячей похлебке и новому дню в беспощадной Бездне. Наначи вновь непроизвольно помогла Бондрюду — и вновь из-за неё многие пострадали. Так многие…  — Но я могла бы изготовить из них картриджи! — возмутилась Наначи. Бондрюд слегка склонил голову и по глянцевой поверхности маски пробежали разноцветные блики. И пусть его глаза были скрыты за толстым стеклом, её все-равно до костей пробирало от этого взгляда, пробирало от своего слишком четкого отражения в этой черноте. Видит Бездна, она не держала на искателей зла, не винила в том, что в грязном, бессловесном зверьке они не разглядели почти что человека. Но раз смерть была неизбежна — почему бы не поставить её себе на пользу? Безупречная логика — от которой мурашки пробегали по спине.  — Совершенно прекрасно, что ты наконец-то стала проявлять интерес к исследованиям, но в ближайшее время посещение Шестого Слоя не входит в мои планы. Эти искатели заменили тех Молящихся Рук, что перебили твои друзья. Наначи закусила губу. Бондрюд ни слова не сказал, когда Рег с её подачи громил Идофронт, не ругал и после. Но и списывать со счетов разрушенную базу и гибель подопытного материала не собирался. И кто знает, чем ей еще придется расплачиваться, а платить придется — она с концами застряла в его паутине. Обходной путь на Шестой Слой оказался тупиком. Через Алтарь не пройти. С каждым часом все сильнее таяли шансы того, что она может нагнать друзей — даже если надеяться на замедленное время нижних уровней. Возвращаться на Четвёртый только лишь ради себя, у Наначи вряд ли бы хватило храбрости и сил. Да, стоя на краю обрыва в ничто, она верила, что сможет сбежать; когда от смерти тебя отделяет один единственный шаг, то и полный опасностей путь наверх кажется неплохой альтернативой. Но эта часть Наначи — та, что еще способна была бороться, та, что готова была истекать кровью изо всех щелей, ради лишь одной призрачной надежды на свободу, умерла в бесконечной пропасти, стала платой за жизнь. Хотя, возможно, надлом произошел раньше — когда она попросила Рега убить Митти, признав своё бессилие, смирившись с тем, что ей не суждено ничего изменить в этой Бездне. Наначи проиграла — даже не Бондрюду, а самой себе. Остался только один вопрос — самый важный, мучивший её с той самой минуты, как из расплавленных останков показалось навеки замолкшее детское сердце. От самой мысли о нём внутри все переворачивалось, но, сделав глубокий вдох, Наначи все же решилась спросить:  — Почему Митти не стала моим Белым Свистком?  — Ты сегодня на редкость любознательна, — тут же похвалил её Бондрюд. — Не смотря на схожесть механизмов для получения благословения и камня созвучия, в их основе лежат желания разного рода. В первом случае требуется сильная привязанность друг к другу, во втором — столь же сильное стремление к общей цели. Понимаешь? Наначи слабо кивнула. Вот она — та правда, которой она так боялась, напоминание, что если бы за решимостью уйти в подземный мир не крылось всего лишь навсего желание обрести родственную душу, её сокровище бы не стало бы бесформенным куском неспособной умереть плоти. Митти грезила о том, чтобы стать Белым Свистком, раскрыть все тайны Бездны, а Наначи всего лишь хотела друга. Наивная мечта, обернувшаяся кошмаром. Пряча покрасневшие глаза за отросшей челкой, Наначи попыталась отвернуться к стенке, но Бондрюд мягко придержал её за подбородок, не позволив хотя бы спрятать лицо в подушку. Тыльной стороной ладони провел вдоль мокрой дорожки на скуле, стряхнул набежавшие на светлые ресницы слезы. Вид его когтей в такой близости от лица пугал Наначи, но он был предельно осторожен, даже ласков.  — Всё ведь закончилось, не так ли? Ты слишком сильно переживаешь о прошлом. Не стоит столько думать о том, чего нельзя изменить, — утешал её Бондрюд, пробуя поставить торчком уши, бессильно свисавшие по бокам головы как две выжатые тряпочки. Наначи хотела сказать, что ей бы и не пришлось сейчас плакать, не используй этот ублюдок её и Митти в качестве подопытных. Не пришлось бы тратить годы жизни на убийство единственного сокровища, не пришлось заманивать ни в чем неповинных искателей к монстрами, надеясь, что однажды их могильные камни скроют цветы. Но бесполезно плакать рядом с тем, у кого сердце из камня. Сейчас, когда Бондрюд наклонился так близко, она буквально чувствовала исходивший от Белого Свистка леденящий холод. Костяные руки ужасали её даже больше когтистых лап, что-то было в них противоестественное, чуждое всему живому. Был бы Белый Свисток из Митти столь же жутким? Сердце той девочки попало Наначи в руки еще теплым, возможно, просто не до конца остывшим, возможно, его согревала чистота невинной маленькой души, застрявшей в камне. Глупый ребенок, который просто желал приключений и друзей — почти, как она сама когда-то. Наначи вдруг поняла, что не смогла бы носить сердце Митти, повесить плененный осколок сокровища на шею, как трофей. Рико безумно повезло, что её Белым свистком стал человек, которого она едва знала. Впервые за долгое время стало легче. Проще. Все действительно закончилось. Для Митти она сделала все, что могла. Рико же просила её об одном — просто продолжать жить. И после того, как Наначи едва не замерзла посреди снежной пустыни, едва не стала добычей монстров и людей, чудом избежала падения в ничто, ей как никогда хотелось сдержать эту клятву. Прежние мысли о том, чтобы наложить на себя руки стали постепенно отступать.  — Как ты решился? — Наначи кивнула на Белый Свисток.  — Мне было совершенно всё-равно, — Бондрюд лишь пожал плечами. «Неужели он всегда был таким сумасшедшим?» Наначи еще могла понять, почему он принес свое настоящее тело в жертву — все же почти что бессмертие, пусть и необыкновенно высокой ценой, оставалось восхитительно манящим. Не давало покоя другое — его манеры, речь, умение держать себя говорили о том, что Бондрюд мог прожить совершенно замечательную жизнь и без Бездны. Он — та еще дрянь, но дрянь хитрая и сообразительная, на поверхности такие не знают проблем. Для выросшей на улице было непостижимо, зачем добровольно лезть в проклятую дыру с монстрами, если есть возможность прекрасно жить и без неё. Как же Наначи безумно мало знала о Бондрюде, не смотря на годы проведенные вместе. Он ведь никогда не говорил о своем прошлом, и, кажется рассматривал себя лишь как инструмент. Сложно было сказать, что Бондрюд не воспринимал как инструмент или объект для исследований. И какими бы нежными не были прикосновения, никогда нельзя забывать, что он пытал Митти и искалечил её друзей. Наначи клацнула зубами на мохнатую руку и Бондрюд, нехотя, но все же оставил её в покое, напоследок почесав за ухом.  — Я закончу также, как эта девочка? Он шевельнул ушами, будто не сразу поняв о чём она.  — Её зовут Прушка. И она моя дочь, если ты не забыла. Что касается твоего вопроса — вы принадлежали к разным экспериментам и задачи перед вами стояли разные. Надо сказать, вы обе с ними прекрасно справились. Бондрюд как обычно темнил. Но если с его слов Наначи выполнила то, что от неё требовалось, значит ли, что теперь она может жить относительно спокойно? Хотелось бы верить. Он подошел к столу, взял панцирь в руки. Под ним показалась богато изукрашенная книга; Наначи потянулась к тисненной золотом обложке, но её отвлек Бондюд который внезапно очень заинтересовался находкой из леса.  — Надо же что тебе удалось обнаружить — цельный панцирь таберухито. У них был весьма интересный механизм мимикрии — они могли искажать силовое поле так, что переносимый им свет делал их невидимыми. Восхитительные создания, жаль, что не смогли приспособиться к изменения климата  — И мясо у них вкусное, — добавила Наначи, удивившись тому, что он говорил о чудных рептилиях как о вымерших.  — Попался настолько хорошо сохранившийся экземпляр? Чем мне всегда нравился Пятый Слой — так это возможностью изучать прошлое Бездны. Здесь можно найти останки тысяч и тысяч видов, выбывших из гонки за выживание, узнать с чего всё началось и прикоснуться к тому, что безвозвратно потеряно. Наначи поверить не могла своим ушам, но в голосе Бондрюда послышалось нечто похожее на… сожаление? Надо же, эта сволочь так переживала из-за дурацких ископаемых. Которым еще очень повезло сдохнуть до того, как у них появился столь замечательный сосед.  — Не ты ли только что втирал мне про бесполезность копания в прошлом, а? Но если тебе станет легче, то эти твои табери… табе… в общем, перед тем, как стать обедом, они едва не проткнули мне руку своими ребрами.  — Наначи, ты уверена, что это не было лишь непроизвольным сокращением мышц из-за смены температур? — казалось, что даже хвост Бондрюда изгибался знаком вопроса.  — Ты же должен был их видеть, когда я шастала по лесу, — хмыкнула Наначи. А еще должен был видеть, как она стоит у самого края, готовясь к тому, чтобы отдать душу Бездне.  — Иногда возникают помехи, да и я далеко не всегда приглядываю за тобой. Но, как бы то ни было, на всей известной мне территории Пятого Слоя отсутствуют лесные массивы.  — Совсем в своей лаборатории мхом порос, — съязвила Наначи. — Да тут пальмы вырастут, пока ты протираешь штаны в Идофронте.  — Извини, но не могу оставить базу в таком состоянии. Одолжишь? — Бондрюд постучал когтями по панцирю. Наначи лениво потянулась, не торопясь с ответом. Ей доставляло мстительное удовольствие заставлять его ждать. Если бы только самой не было так интересно, что же такое она нашла.  — Забирай, но при условии, что ответишь на один вопрос. Только не увиливай!  — Спрашивай.  — Если бы… если бы меня не принесли обратно… ты бы пошел за мной?  — Благословенная Бездной сама не знает чего хочет. Наначи, ты уже достаточно взрослая, чтобы принимать решения. И разбираться с их последствиями. С того дня, как ты впервые покинула Идофронт, я дал тебе полную свободу действий. И если твое желание покинуть меня — я не буду мешать.  — Но ты вернулся за моей шапкой! — обиженно воскликнула Наначи.  — Она действительно тебе очень идет. Конечно же, Бондрюд посетил лагерь у разлома не только ради пары штанов. За время пребывания в Бездне искатели должно быть нашли немало интересного, да и спускались явно не с пустыми руками. Скорее всего, все самое ценное он уже забрал, и сумки в новой комнате были полны барахла. Но вот книга на тумбочке — явно была ценной, и дело было не только в золотом тиснении, тащить что-то столь увесистое и относительно бесполезное в Бездну, искатель бы вряд ли стал без особых на то причин. Наначи наугад открыла страницу, попав на разворот с красочным городским пейзажем. От деталей захватывало дух, она могла разглядеть каждый листик на аккуратно подстриженных деревьях, затейливо уложенные камни мостовых, нарядные платья на женщинах и стильные костюмы на мужчинах. Здания — такие высокие, что их крыши скрывались за облаками. Облаками, в которых плыли огромные дирижабли, чудо технического прогресса, о котором в далеком Селени только читали в газетах. Разве мог такой прекрасный город быть настоящим? Наначи попробовала прочитать подпись рядом с картинкой, но не смогла разобрать ни единой буквы.  — Что это за место? — спросила Наначи, глядя на чудесную иллюстрацию с тем же восхищенным лицом, что и маленькая сирота когда-то смотрела на карту Бездны.  — Ты сегодня решила завалить меня вопросами, — Бондрюд наигранно изобразил усталость, хотя явно был доволен тем, что бывший ассистент в кои-то веки не забивался в угол, а демонстрировал интерес к чему-то новому. Из темного угла комнаты показалась Молящаяся Рука, и с тихим стуком подошла к кровати. Взяв книгу, бывший искатель сел за стол, откуда вскоре раздался мерный скрип карандаша. Слегка склонив голову, Наначи увидела то, что и ожидала — из-под черных брюк униформы Идофронта торчала деревяшка. Странно, почему именно этого несчастливца, который невольно подписал приговор своему отряду, выбрал Бондрюд, как и непонятно зачем он таскал с собой помощников для мелких дел, в которых ему мешали когти, вместо того, чтобы просто вернуться в человеческое тело. Хотя Наначи подозревала, что Зоахолик просто напросто размыл его границы восприятия, и своих марионеток он чувствовал как часть себя — отсюда и название. Когда Молящаяся Рука протянул ей раскрытую книгу, то Наначи лишь тяжело вздохнула, увидев знакомый почерк без признаков индивидуальности. Рядом с каждой буквой были подписаны глифы Бездны, а на полях оставлены заметки о падежах и других грамматических особенностях неизвестного языка.  — Нормально не мог ответить, меховое ты чучело?  — Ты не в том возрасте, чтобы я читал тебе сказки на ночь, — парировал явно довольный своей идеей Бондрюд.  — В том возрасте ты дал мне в руки скальпель и поставил вскрывать черепа.  — Ладно, — последовал ответ после небольшой паузы. — Но с тебя заголовок. Раздраженно фыркнув, Наначи уткнулась в книжку, сосредоточенно водя комично толстым из-за бинтов пальцем по мелким строчкам. Когда от напряжения начало двоиться в глазах, она все-таки сумела сопоставить острые клиновидные буквы и аккуратные глифы.  — «Промышленная революция в Северном Бьорске», — прочитала Наначи с некоторой ноткой разочарования — такое громоздкое название совсем не подходило красивой, почти что сказочной картинке.  — Рад видеть, что твои когнитивные способности не пострадали после проклятия. Уверен, совсем скоро ты будешь читать куда лучше предыдущего владельца этой книги. Сложив хвост кольцами, Бондрюд поудобнее устроился на стуле. Прочел заголовок еще раз — теперь уже на языке, которым он был написан. Наначи поразилась тому насколько его речь отличалась от грубоватого говора искателей в лагере, возможно, сказывался акцент. Или просто с его голосом даже абзацы о том, как на далеком архипелаге добывали уголь и металл ласкали слух. Укутавшись в одеяло, Наначи рассматривала игру искрящихся огоньков под потолком, медленно засыпая под рассказы о том, как строили корабли и открывали первый порт, как железные дороги рассекали непроходимые горные хребты… … как цвели вишни, когда в Бьорске наступала весна, как ветер гонял белоснежные лепестки по широким улицам. А когда наступало лето, короткое и пасмурное, дожди могли лить целыми днями, выбивая дробь из металлических крыш. Перед тем, как провалиться в сон, где её ждали сгибающиеся под тяжестью плодов яблони и разноцветная осень, Наначи последний раз взглянула на Бондрюда — книга лежала на его коленях закрытой.