На краю ночи

Мягкая ткань приятно холодила ладони, так отвыкшие чувствовать что-то кроме шероховатых бинтов. Наначи наслаждалась гладкостью шелка кипельно белой блузки, найденной в глубине потрепанного рюкзака — одного из множества в её комнате. Она подумывала срезать серебряные пуговицы, но никак не могла решиться испортить хорошую вещь. Раньше ей доводилось любоваться такой одеждой лишь издалека; на улицы, где прохожие могли позволить себе носить мех, атлас и парчу, беспризорников никто не пускал. На мгновение Наначи приложила блузку к своим плечам, чтобы тут же убрать, разочарованно качая головой, — что должно быть прекрасно сидело на взрослом человеке, на маленьком теле нарехата будет висеть как мешок. В отличие от искателей Орта, обходившихся скучной, одинаковой униформой, нелегалы не ограничивали себя одним фасоном. Она только начала разбирать вторую сумку, а уже потеряла голову от расцветок, материалов и украшений, то и дело ловя себя на мысли, что из пары вельветовых брюк получилась бы красивая птица, а лисья оторочка куртки могла стать милым мотыльком. На Четвертом Слое иногда часами приходилось вымачивать ткани в соках и растворах, чтобы обрадовать Митти новой яркой игрушкой, а ведь сколько замечательных кукол можно было бы нашить сейчас, не марая руки в ядовитых пигментах. Но в них некому будет играть. Главное отделение рюкзака опустело, в мелких кармашках валялись лишь заплесневелые скорлупки и старые фантики. Осталась последняя невскрытая часть, в которой могло быть спрятано что-то ценное. Если повезет — то это будет редкий артефакт, искатели как правило прятали найденную добычу поглубже. Привычным движением вспоров складным ножом дно сумки, Наначи обнаружила пачку пыльных писем, перевязанную блестящим золотым шнуром, и обгоревшую тетрадь. От них пахло тошнотворно-сладкими духами, впрочем, чем еще могла пахнуть излишняя сентиментальность? Интересными ей показались разве что выцветшие марки с изображениями полевых цветов, их Наначи аккуратно срезала с конвертов. Тетрадь она хотела выбросить сразу, но вспомнив рисунки из дневника мамы Рико, решила все же пролистнуть. Но, увы, бывший владелец тетради не отличался ни художественным талантом, ни умением излагать мысли — пометки на опаленных страницах больше напоминали сухие отчеты, чем записи о чем-то личном. Судя по ним, искатели лагеря коротали свои дни в безрадостном ожидании смерти, которая бы милосердно забрала их. Предложения становились все короче и проще, и только на последнем развороте нашлось несколько строк, которые были чуть длиннее обычных огрызков про кипяченый снег в обед и горсть сухариков на ужин. «Иногда наличие выбора оказывается хуже любого тупика». «Мы не решались сойти вниз, не были уверены, что вернемся, а третий путь казался слишком невероятным. Зависли на самом краю этой дыры, ожидая, когда эта пропасть даст нам хоть какой-то знак.» Оставшиеся страницы были вырваны. Захлопнув тетрадку, Наначи кинула её в мусорку. Чужие неудачи её не волновали. Скорее, её выводило из себя нытье тех, кто мог остаться спокойно жить на поверхности, но по своей глупости выбрал эту дыру. Если бы только тогда на улице ей попалась не энциклопедия искателей, а тот золоченый том, что она мечтательно листала каждую ночь перед тем, как уснуть. Как же хотелось пройтись по кривым улочкам, разглядывая вывески и слушая песни уличных музыкантов, увидеть своими глазами разводные мосты и упирающиеся в небо стеклянные башни. В таком городе не нужна никакая Бездна, чтобы чувствовать вкус к жизни, а ведь она знала о нем далеко не все — многие куски книги оказались непереводимыми. Наначи мечтала о несбыточном — вернуться на поверхность со всеми своими знаниями, начать всё сначала. Вряд ли кто-то из докторов внешнего мира мог похвастать столь обширной медицинской практикой. Возможно, она бы спасла больше жизней, чем когда-то забрала. Но с её внешностью дорога к людям закрыта. Дети видели в ней забавную игрушку, взрослые принимали за необычного зверя из Бездны. Попадись она не тем людям, и опыты Бондрюда показались бы ей милосердными. Ей не суждено выбраться из своей тюрьмы на Пятом Слое, а потому она училась находить маленькие радости хотя бы в мелочах. К тому же Наначи никак не могла привыкнуть, что впервые заботятся о ней, а не она ухаживает за кем-то. Сам Бондрюд больше не заходил, но Молящиеся Руки посещали её регулярно — с новым сухпайком, бумагой или чтобы сменить бинты на руках. И почему-то всякий раз она чувствовала странное разочарование, когда вместо знакомой хвостатой фигуры её посещал лишь очередной безликий слуга. Хотя пару дней назад один из них зачем-то приволок кадку с землей, и, поковырявшись в почве, Наначи обнаружила маленькие, золотистые семена. Больше она их не трогала, с нетерпением ожидая дня, когда проклюнуться первые всходы. Ей очень хотелось, чтобы они жили. Пусть её новая комната и походила на более менее нормальное человеческое жилье, но это все еще была клетка в самой большой пыточной Бездны. Закончив с рюкзаком, Наначи принялась собираться, закидывая вещи в маленькую тканевую сумку. Как бы ей не хотелось запереться в своей скорлупе, но у неё накопилось достаточно вопросов к Бондрюду. И еще хотелось хоть с кем-то поговорить за эти дни, в чем, конечно, было стыдно признаваться. Но во время их последней встречи он был терпим. Что же, всего его подопытные погибли, от чего Наначи испытывала чувство совершенно недопустимой радости. Самое главное, что он не сможет навредить её друзьям или вовлечь в работу, остальное её мало волнует. Возможно, ей удастся к нему приспособиться. Если научиться держать свои воспоминания под контролем, если не давать волю эмоциям, если запереться в своей комнате и жить книгами и мечтами, закрыв глаза на все происходящее… Слишком много «если». Но что еще остается делать в Бездне кроме как приспосабливаться? С этой мыслью, Наначи выскользнула за дверь, чтобы тут же ошеломленно замереть. В каком-то метре начинался обрыв; её комната располагалась у самого края уничтоженной части базы. Отсюда даже можно было разглядеть следы недавней битвы — снесенные испепелителем куски горной породы и срезанные Спарагмосом пласты льда. Бондрюда сложно было назвать мстительным, по крайней мере, при всех своих недостатках, подобного качества он раньше не проявлял, но иначе было трудно объяснить, почему из всей своей огромной базы он выбрал это место под её комнату. И об этом тоже надо будет у него спросить. Выскользнув из коридора наружу, Наначи зябко поежилась. Совсем отвыкла от холодна за дни, проведенные в тепле. На внутренней территории базы было непривычно людно, среди множества следов Наначи едва разглядела знакомую дорожку до Алтаря. Она до сих пор не понимала, зачем Бондрюд каждый день посещает его. Шагая к водовороту, она вспомнила, как недели назад шла тем же путем, волоча Рега. Опустошенная, уставшая, она мечтала только о том, как бы наложить на себя руки при первой возможности. Кажется, это было целую вечность назад. Счастливой Наначи себя все еще не чувствовала — но и желание исчезнуть из жизни больше не сжирало её изнутри. Подойдя к Алтарю, она коснулась мембраны — теплой, мягкой, слегка пористой. Пальцы утонули в неизвестном материале и пронзили плёнку насквозь. Крепко сжав веки, Наначи шагнула сквозь границу, за которой её встретила совершенная тишина. Даже с закрытыми глазами она чувствовала, насколько это место переполнено энергией, древний Алтарь был готов вот-вот откликнуться на зов Белого Свистка. Именно таким должен был ощущаться настоящий путь на Шестой Слой. Здесь не было ни богатых украшений, ни витиеватых узоров, свойственных реликвиям глубины, всего лишь простая белая чаша, внутри которой лежали несколько крупиц золы. Даже не принюхиваясь, Наначи узнавала пепел сожженных токосиеко. И запах самого Бондрюда, почти сошедший на нет, но все еще пробуждающий в ней странное беспокойство. Она привыкла думать о нем, как о сумасшедшем и злобном, но все-таки человеке. После всего, что узнала и видела, у нее в голове мало укладывалось, как это могло существовать. И если уж приходится жить рядом с монстром, то для начала следует изучить его повадки. Наначи поторопилась покинуть Алтарь, пока его следы Бондрюда окончательно не замело. Мокрые отпечатки лап вдоль коридора привели Наначи к массивной металлический двери. После недолгой борьбы с рычагом, она все же поддалась, отворившись с оглушительным скрипом. Опасливо озираясь, Наначи вошла в полутемное помещение. Вокруг громоздились коробки, ящики, на полках вперемежку валялись мелкие артефакты, образцы минералов и Бездна знает что еще. Впервые она видела в Идофронте такой бардак. И хотя присутствие Бондрюда ощущалось совсем близко, Наначи предпочла внимательнее изучить обстановку. Вдруг среди этого хлама найдется что-то полезное? Конечно, понять предназначение многих вещей не представлялось возможным, но, например, переливающаяся всеми оттенками синего жеода была просто красивой, похожей на растрескавшееся яйцо древнего чудовища. Кристалл ответил на её прикосновение тихой мелодией. Наначи провела ладонью по холодному камню, который тихо напевал ей в ответ, чувствуя, как вибрируют под пальцами грани. Да, такая вещь отлично бы вписалась в её комнату. Наначи попробовала сдвинуть находку, но кристалл покраснел и разразился истошным воплем.  — Не стоит пока что беспокоить сатуракони, — послышался голос из соседней комнаты. — Они до сих пор испытывают сильный стресс после пожара. Изогнув бровь, Наначи удивленно уставилась на кристаллы, сменившие цвет на светло-сиреневый.  — Смотри-ка, хоть кому-то ты нравишься.  — Я вытащил их из огня. Тебе не кажется удивительным, что даже такие примитивные организмы способны формировать эмоциональную привязанность?  — Тебе следовало бы поучиться у примитивных организмов, — фыркнула Наначи, обходя стеллаж с кристаллами. Отсюда стало видно, что сзади жеода была оплавлена, там с тихими стонами пульсировала пузырящаяся алая масса. Почти что все окружающие артефакты и приспособления оказались испорчены огнем. В коробках лежали почерневшие книги, скелет мелкого рогатого животного рассыпался, стоило лишь его тронуть. При всей ненависти к Бондрюду, Наначи было грустно видеть его коллекцию в таком состоянии. Реликвии были ни в чем не виноваты, и не заслуживали теперь вот так валяться, брошенными и сломанными. И если этот ублюдок не соизволит их разобрать и привести в порядок, то она приберет их себе.  — Наначи, как закончишь, можешь пройти ко мне. У меня есть отличные новости. Обычно такие просьбы ничего хорошего не сулили. С точки зрения Бондрюда, стекавшая по стене Митти с вывалившимися внутренностями, или привязанные к операционному столу дети, были поводами для радости. Но в силовом поле чувствовалось только одно сознание, так что хотя бы на чужую агонию смотреть не придется. Протискиваясь сквозь завалы, Наначи добралась до соседнего помещения — чистого и светлого, похожего на только что оборудованную лабораторию. Бондрюд был чем-то занят у стола, склонившись над сосудом, из которого тянулся моток искрящихся проводов. За стеклянными стенками билась в конвульсиях механическая рука. «Я все еще могу шевелить пальцами» — так говорил Рег, ощупывая металлическую культю. Наначи первое время отшучивалась, потом объяснила про феномен фантомных болей, затем разработала целый план, основанный на том, что напарник способен чувствовать свою отрезанную конечность, которая сейчас билась в конвульсиях, растопырив стальные фаланги.  — Насколько же удивителен этот робот. Его части совершенно невосприимчивы к повреждениям, наносимым материалами с поверхности и верхних уровней Бездны, но определенные вещества с Шестого Слоя способны причинить вред. Особенно интересна реакция на… Бондрюд потянулся к ближайшему ящику, но Наначи в четыре прыжка достигла края комнаты, и, схватившись что есть сил за полы плаща, попыталась помешать ему. Глупая и бестолковая затея пытаться сделать что-то с тем, кто выше её в два раза, но она слишком устала смотреть на то, как эта дрянь мучает окружающих, пока ей оставалось лишь отводить глаза и молчать.  — Нет! Нет, нет, нет, прекрати! Оставь его! — кричала Наначи. Краем глаза она заметила рябь в силовом поле, видимо, Бондрюд намеревался её погладить. Нырнув под руку, она кинулась к сосуду, но, не сумев допрыгнуть до цели, лишь распласталась на столе, опасно качнувшимся под её весом. Жидкость закипела, с шипением просачиваясь сквозь разбежавшуюся паутину трещин. Наначи зажмурила глаза, и попробовала закрыться рукой, но Бондрюд во время успел сгрести её в охапку, закрывая от разлетающихся во все стороны стекла и брызг. Оглушенная взрывом, она не сразу успела сообразить, что прижимается к нему, пытаясь спрятаться от осколков и кислоты.  — Прости, надо было предупредить тебя, что соединение крайне нестабильно. И не надо так переживать. На таком расстоянии этот робот вряд ли что-нибудь способен почувствовать. В любом случае, его эмоции — ненастоящие, — успокаивал её Бондрюд, отпуская на пол. Следом он снял безнадежно испорченный плащ, повесив его на спинку стула. Только вот его объяснения лишь больше выводили из себя. «Ненастоящий» робот плакал, смеялся, был способен на сочувствие и жалость. В отличие от этой дряни, у которой из всех эмоций осталась только радость своим чудовищным открытиям.  — Что ты несёшь… — вздохнула Наначи. Она не могла сказать, что её расстроило больше — исчезающая возможность того, что Рег, где бы он ни был, чувствовал боль, или то, что Бондрюд вновь взялся за старое, разрушив её едва обретенную надежду. Она убеждала себя, что все обойдется, без подопытных к нему можно привыкнуть, а друзья ушли достаточно далеко, чтобы он не смог причинить им вреда. Что, может быть, благословение хоть капельку сгладило его характер. Он никогда не прекращал её разочаровывать.  — Если тебя так это беспокоит, то мы можем заключить сделку. Я обменяю руку этой куклы на нечто равноценное. Найти что-то сравнимое с сокровищем Бездны — задача почти невыполнимая. Даже на Пятом Слое, нет, особенно на Пятом Слое с его льдами, промерзшей землей и неприступными морями. Даже бывалые Свистки не видели смысла искать что-то в этих бесплодных мертвых землях, но когда Бондрюд пытал Митти, то у Наначи не было даже этой возможности откупиться от него.  — Я согласна, — промолвила она, потупив глаза в пол. Она зарекалась идти на какие-либо сделки с этой сволочью, но в очередной раз у неё не осталось выбора.  — Замечательно! — Бондрюд похлопал её по плечу.  — А панцирь таберухито? Разве он недостаточно ценный? — Наначи попробовала попытать удачу.  — Безусловно, крайне интересный экземпляр. Но его хватит лишь на то, чтобы ненадолго приостановить исследования. Как насчет пары недель? Ах, раз уже ты спросила про панцирь. Он действительно оказался новым.  — Я же говорила, что ела их на ужин.  — Пожалуйста, не обижайся, но после полученной дозы проклятия у меня были определенные основания проверить твои слова.  — Проще говоря, ты думал, что я свихнулась?  — Зачем так грубо, Наначи. Ты удивительно вынослива, я всегда поражался тому, насколько многое ты можешь вынести, не потеряв рассудок, но нельзя недооценивать постэффекты неудачного подъема. Она заскрежетала зубами в ответ на его комплименты. А ведь ублюдок знал, прекрасно знал, что чувствовала она все эти годы, что испытывала, глядя на окружающую мерзость. И ни разу ему не пришло в голову прекратить эти издевательства… или хотя бы пожалеть её.  — Наначи, не обижайся. У меня есть для тебя еще кое-что интересное. Это касается твоей находки. Кстати, я также нашел среди твоих вещей коробочки семян синецвета. Раньше они покрывали почти весь Пятый Слой, но из-за изменения состава почвы… Пропуская лекцию о прошлом Бездны мимо ушей, Наначи запустила руку в сумку и выудила пару металлических банок со следами бумажных этикеток на боку. Если так и дальше будет продолжаться, то она забудет, зачем сюда пришла.  — Откроешь, и может быть, я подумаю, стоит ли мне терпеть твою компанию. Ты уже начал мне надоедать.  — Не уверен, что тебе стоит употреблять консерванты.  — Давай-давай. Должна же быть от твоего тела был хоть какая-то польза, пушное пугало. Твои батончики — тошнотворны. Не думал сделать их состав менее мерзким?  — Они питательны и содержат нужное количество необходимых веществ. Неужели самому приятно жевать эту фанеру. — Ты нормальную еду когда последний раз ел? — спросила Наначи, наблюдая за тем, как острые когти легко вспарывают металл. Она нетерпеливо облизнулась, когда сквозь разрез показалалась блестящая оранжевая долька.  — Я не помню, — слегка помедлив ответил Бондрюд. Наначи ткнула ножевилкой в ломтик, предвкушая его сладость. Надкусила — и тут поморщилась, сплюнув похожий на комок прогорклой ваты кусок фрукта. Проклятье, консерванты спасли их от гниения, но холод совершенно уничтожил вкусовые качества. Не видать ей хорошей еды в этой дыре.  — Показывай, что там у тебя. Он провел её в следующую комнату, где почти всю площадь занимал огромный стол. Под стеклом находилась искусно выполненная карта Пятого Слоя — с Идофронтом по центру. Но большая часть территории была покрыта белыми пятнами и пунктирными линиями, — а ведь Наначи казалось, что Бондрюд должен был забраться под каждый камень.  — Ты действительно не вылезаешь из своей лаборатории.  — Море Останков крайне затрудняет возможность исследований. К тому же — Шестой намного интереснее. Но благодаря тебе у меня появилась возможность восстановить кое-какие прорехи, — с этими словами Бондрюд роложил на стол несколько изрисованных углем листов. Один из них Наначи тут же узнала.  — Здесь трудно что-либо разобрать, но черное пятно по центру и треугольные значки похожи на лагерь искателей Бьорска. Я нашел это в твоем рюкзаке. Ты ведь за счет этой карты узнала про переход на Шестой? Хотел бы я знать, где ты её взяла.  — Просто нашла. Помнишь, я говорила про лес? Там был лагерь, давно заброшенный, один труп валялся, — она старалась подбирать слова так, как делал сам Бондрюд — не врать напрямую, но и не говорить всей правды. Выдавать человека, который поделился с ней едой, и пусть и ненадолго, подарил иллюзию надежды, — слишком подло.  — Можешь уточнить где ты нашла это место?  — Я была там незадолго до спуска и сейчас все словно как в тумане, — пыталась отмазаться от его расспросов Наначи.  — Постарайся вспомнить. Это может добавить тебе еще две недели. Если все удачно она выторгует у него месяц. Не ахти сколько времени, чтобы найти реликвию столь высокого уровня, но и не жалкие четырнадцать дней.  — Ладно. Но с чего ты так переполошился из-за каких-то ящериц?  — Таберухито требуется тепло, чтобы выжить. Их появление может означать изменение климата на Пятом Слое. Идофронт был построен с расчетом на вечную мерзлоту, многое придется переделать, если средняя по уровню температура возрастет.  — Лучше бы дыру возле моей комнаты залепил.  — Это твой сектор. Тебе решать, что с ним делать. И я все еще жду твоего рассказа, Наначи.

***

Сегодня Бондрюд был далеко не настолько разговорчив, как в тот вечер, если, конечно, тот вечер не был галлюцинацией от ударной дозы проклятия. Наначи не покидало чувство, что её очень вежливо прогнали. Выслушав её историю до конца, Бондрюд сказал, что ему надо работать, так и оставив её вопросы без ответа. А ведь ей так нужна была помощь с переводом, и просто хотелось узнать больше о городах поверхности. Она чувствовала себя использованной. Её вовлекли в сомнительную сделку, заставили вновь вспомнить не самый лучший день в её жизни, а теперь она возвращается в свою комнату ни с чем. Даже фрукты и те оказались испорченными. На обратном пути Наначи увидела знакомую дверь в детских рисунках. Мел почти стерся, и от некогда ярких цветов остались лишь редкие, едва заметные линии. Прошмыгнув мимо Молящейся Руки, Наначи зашла в уютную детскую комнату, так не похожую на стерильные, безликие помещения, где содержали расходный материал для картриджей. Расставленные на кровати мягкие игрушки напомнили о том дне, когда она прощалась с Митти. Наначи не была уверена, что ей можно было здесь находиться, но Молящаяся Рука в коридоре продолжал как ни в чем не бывало заниматься своими делами, шагов самого Бондрюда также не было слышно. Стряхнув с покрывала несколько длинных белых шерстинок, Наначи втиснулась между плюшевых медведей и, открыв ближайшую к кровати тумбочку, достала пухлый, украшенный цветной бумагой альбом. На первой же странице она увидела того крылатого зверька, что забрала с собой Рико, — неумелый набросок выглядел так, как будто его автор с трудом мог держать карандаш. На следующих рисунках линии лежали уже лучше, ровнее, Наначи смогла узнать костяную косу у побережья, ледяные водопады, кристаллическое озеро, маленьких безобидных грызунов, что строили гнезда глубоко под снегом. В одиночестве маленький ребенок бы вряд ли бы смог уйти так далеко от Идофронта, и подозрения Наначи подтвердились, когда она увидела разворот До боли в челюстях сжав зубы, она раздраженно бросила в сторону альбом, из которого посыпались обломки листьев и лепестков. Эта девчонка была ровесницей Наначи, когда та только попала в Идофронт. Может быть, чуть постарше, у неё уже начала оформляться фигура. Еще пару лет и она выросла бы в красивую молодую девушку, в отличие от Наначи, которой навсегда было суждено остаться маленькой пушистой куклой. И в отличие от Наначи, она не проводила детство в операционных, выслушивая полные боли крики и мерзкие хлюпающие звуки, с которыми плоть отделялась от костей. У ней было счастливое детство и любящий, как ей казалось, отец. Даже если все это было ложью и имитацией, её воспоминания были настоящими. Она прожила недолгую, но счастливую жизнь, и умерла ради тех, кого любила. Наначи о таком могла только мечтать. В конце концов, в Бездне все занимаются самообманом.  — Наначи, что ты здесь делаешь? Она оцепенела. Интуиция подсказывала, что ей не следовало сюда приходить, трогать чужие вещи, и тем более — ломать их. Наначи и самой было стыдно за альбом, за сломанные цветы, которых уже не вернуть. Не зная, что сказать в свое оправдание, она прижала к себе ближайшую игрушку, ища поддержки хоть в чем-то. Но Бондрюд лишь сел на пол, собирая альбом и цветочное крошево. Пара треугольных пушистых ушей находилась к Наначи так близко, что она едва удержалась от того, чтобы потрогать их.  — Отличное было приключение, — неожиданно сказал Бондрюд, собирая разбросанные по полу листы. — Знаешь, ты права. Мне следует чаще выбираться из Идофронта. Столько лет я хотел увидеть проклятие своими глазами, узнать, как оно воздействует на обитателей бездны, а вместо этого занимаюсь одной рутиной. Когда окрепнешь, не желаешь отправиться на небольшую прогулку?  — И сколько недель ты мне за это начислишь? — спросила Наначи, надеясь, что плюшевый медведь скроет её улыбку.