На краю ночи

— Наначи, ты же помнишь про наш договор? — слегка пригнувшись, Бондрюд обратился к взъерошенной тени, прячущейся под столом. Ответом ему было тихое рычание.  — Не надо ругаться. У меня для тебя кое-что есть, ты же не думала, что я оставлю твою помощь без награды? Рычание усилилось.  — Как же с тобой иногда сложно. Менее милой ты от этого не становишься, но сейчас мне бы хотелось закончить с нашей сделкой, а после можешь и дальше делать свои дела. Наначи всхлипнула. Последняя фраза очевидно намекала на то, что Бондрюд все-таки успел заметить, чем она так увлеченно занималась в его отсутствие. И как же иронично вышло, что всего несколько минут назад ей больше всего на свете хотелось быть взятой им хоть на полу, а сейчас она испуганно вжималась в бетонную стену, словно холодный камень мог дать ей защиту. Правда, и возбуждение не торопилось проходить, поэтому Наначи смотрела на покачивающийся пушистый хвост и когтистые лапы, одну из которых Бондрюд заметно подволакивал, со странной смесью ужаса и вожделения. Ему ведь ничего не стоило закончить весь этот фарс и насильно достать её из своего нелепого укрытия, вновь сделав своей подопытной игрушкой. Но даже если отбросить все буйные фантазии, которые рисовало подстёгнутое гормонами воображение, перспектива отдаться на чужую милость была не такой уж и плохой, быть жертвой Наначи давным-давно привыкла. Куда хуже, что Бондрюд вновь ставил её перед выбором. Согласиться отдать часы и заполучить руку Рега, которая ей не особо и нужна, но позволит хоть частично успокоить совесть. Или нарушить договор, предпочтя невероятную возможность сделать так, чтобы Рег никогда не подвергся экзекуции этого монстра. Прежде Наначи и не стала бы думать, а приняла изначальные условия обмена и предпочла никаких дел с Бондрюдом дальше не иметь. Примерно так вышло с Митти, когда она отбросила любую вероятность вернуть подруге человечность. О чем до сих пор жалела.  — Чего ты боишься? — голос Бондрюда был настолько ласков, что от воспоминаний в каких именно случаях он звучал именно так, по спине пробежал холодок. Но в то же время внизу живота вновь мучительно потянуло.  — Ты… ты снова будешь ставить на мне опыты.  — На данный момент нет других контактировавших с этим артефактом.  — Есть! Были… я... Я соврала, — выпалила Наначи.  — Я знаю. Но они теперь вряд ли что-то расскажут. Конечно, я бы мог провести несколько тестов на Молящихся Руках и использовать их в качестве рабочего материала, но ты же не хочешь мне помогать. Обескураженная тем, что Бондрюд каким-то образом сумел разгадать её ложь, Наначи сильнее вцепилась в часы, будто если сжать их крепче, то они бы смогли закончить этот кошмар. Забрать её далеко-далеко, во времена, когда не приходилось выбирать между плохо и хуже, когда жизнь была простой и понятной, и не надо было разрываться между ненавистью, обидой и… чем бы ни было то новое чувство, которое она испытывала к своему врагу. — Почему ты их просто не заберешь? Как ты всегда делал — отнимал все, что мне дорого и ломал. Моих друзей. Мое сокровище. Мои приключения в Бездне из-за тебя превратились в настоящий ад. Во мне все отравлено твоей мерзостью. Ты же использовал на мне Зоахолик, да? Стоит тебе просто захотеть, и я стану куклой на нитках, как те Свистки, которые тебе верили. Чего ты ждёшь, а?  — Я никогда так не поступлю с тобой, Наначи.  — Да неужели? Ты ставил на мне опыты, как на лабораторной крысе, закинул на Шестой Слой, заставлял помогать тебе, а сейчас решил прикинуться хорошим? Даже сейчас ты больше заинтересован в очередной древней побрякушке, чем в…. — едва не ляпнув «в том, что у меня между ног», Наначи едва успела исправиться. — Во мне. Попытайся хотя бы притворяться получше, как ты делал для своей так называемой дочери!  — Наначи, я никогда не притворялся. Мне казалось, ты должна это понимать, зная о принципах работы благословения.  — Какие принципы? О чем ты? Ты стал жертвой для самого себя, и Бездне — этой тупой дыре, пропади она пропадом, этого хватило. Ты её обвел вокруг пальца, а она даже заметила какое дерьмо ей скормили. И знакомства Рикой с Прушкой хватило, хотя сколько они там друг друга знали? Нет никаких принципов, просто одних Бездна любит, а других нет. Кто-то полжизни собирает мусор с Первого Слоя перед тем, как ему откусит голову Плакальщик, а кому-то в двенадцать лет на голову сваливается бессмертный робот с самого дна. Одних эта дрянь осыпает подарками, а с других сдирает по полной… С неё она взяла несколько лет жизни только за то, чтобы протянуть еще один день. Несколько лет, которых хватило, чтобы больше не принадлежать себе. Наначи давно не плакала — по настоящему, навзрыд, так что внутри все рвалось от обиды и горя, казалось после ухода Митти, она больше никогда так не сможет. Ей просто нечего больше было терять, но, как кто-то давно сказал — когда Бездна заканчивает с мясом, она берется за кости. Отбросить простую мораль поверхности с её четким делением на хорошо и плохо было довольно просто. Когда живешь на самом дне, то забота о всеобщем благе становится непозволительной роскошью. Наначи всегда знала, что бы она не делала, она делает это во благо близких, а другой правды в Бездне нет. Наверное, поэтому проклятая пропасть так стремилась найти способ извратить последнее, что в ней оставалось неиспорченным. И ей это удалось. Один оборот часов — и вот Наначи уже едва ли не презирает друзей за то, что их приключение не было полным потерь и предательств, за то, что судьба всегда предоставляла им возможность выпутаться из любой передряги, не замарав совесть. Раздробленную руку залечит новая знакомая, в Белый Свисток обратится случайный ребёнок… Как же это неправильно — ненавидеть кого-то из зависти. Наначи давилась слезами, с ужасом понимая, как мало от неё — некогда готовой умереть за тех, кто был ей дорог, осталось. Просто сломанная кукла, которая наивно надеялась, что подброшенная Бездной игрушка сможет что-то починить, а не разрушить оставшееся. Раздался треск, помутневшим взглядом Наначи окинула испачканные красным лапки и застрявшие в ладонях куски стекла. Она снова умудрилась сломать часы. Онемевшие пальцы не болели, но сильно кровоточили, по воздуху разлился едва ощутимый запах железа.  — Наначи, пожалуйста… Она не дала Бондрюду договорить, метнув в его сторону осколки часов. Под брызг стекла Наначи кинулась в противоположную сторону, — и тут же зажмурилась от резкой боли. Не рассчитав высоту прыжка для взрослого тела, ударилась спиной о край стола так, что позвоночник словно хрустнул, а перед глазами заплясали красные огни. Бондрюд снова поймал её. Совсем, как в тот день, когда Наначи едва не окатило раствором, только сейчас на нем не было плаща и брони, лишь легкая безрукавка. Прижатая к груди массивными лапами, Наначи вдруг поняла, что впервые слышит его сердцебиение. У Бондрюда был слегка учащенный пульс, — еще одна особенность нарехатов, как и повышенная температура. Выделялся только ледяной камень Белого Свистка. Наначи затихла и прикрыла глаза, наслаждаясь чужим теплом. Возбуждение вновь начало брать верх, но сейчас оно не прокатывалось по телу опустошительной волной, напоминая о холоде и одиночестве, скорее заполняло изнутри. Рядом с ней был нарехат — такой же, как она, горячий, невероятно пушистый, от которого пахло всеми оттенками зимы и мороза. Но чего-то не хватало.  — Ты ведь ещё не ходил к Алтарю? — поинтересовалась Наначи.  — Сегодня я первый раз поднялся с постели. Быть прикованным к одному телу не очень то приятно. Большинство Молящихся Рук вышли из-под контроля, и мне оставалось лишь ждать пока раны на этом хоть как-то заживут. Она хотела спросить, а понимает ли он каково быть прикованным к телу, которое больше похоже на растекшееся мясное желе, или стать мозгами, втиснутыми в коробку. Должна была. Раздался знакомый стеклянный перезвон. Краем глаза Наначи заметила, как вихрь сверкающих осколков вновь собрался в целый артефакт.  — Ах, как же они удивительны, — восторженно сказал Бондрюд, подняв часы с пола. В его ладони часы казались безделушкой. Маленькой и хрупкой, казалось, он мог раздавить их до конца, так что им уже никогда не стать целыми.  — Почему ты не хотела их отдать? Очевидное «я хочу найти способ вернуться в прошлое, чтобы предотвратить все то дерьмо, которое ты натворил» Бондрюду вряд ли понравится. А ложь и недоговорки он раскрывал так легко, словно читал Наначи, как открытую книгу.  — Это моя находка. Раньше… раньше мне никогда не попадалось ничего хорошего. Ответ достойный Колокольчика, который считает мягкие камни с первого уровня за великое сокровище.  — Забирай. С тебя не меньше четырех часов в день занятий с ними, два из них под моим присмотром. Тебе же все-равно нужна помощь с активацией, да? Предложение звучало не так уж плохо, тем более последние дни Наначи и так провела разве что не ночуя с часами в обнимку. Она не хотя отлепилась от Бондрюда, чтобы взять артефакт, и тут заметила мокрую мятую блузку, под которой явственно проступали соски.  — Ннаа… — смущенно протянула Наначи, закрываясь лапками. Не стоило пренебрегать той кружевной штукой, найденной в одном из рюкзаков, хоть идея носить эту жесткую сбрую с кучей сложных крючков, ей совсем не нравилась.  — Давай я помогу тебе, — Бондрюд взял ошалевшую Наначи за руку, как будто ничего не заметив, затем достал из кармана похожий на светокамень небольшой предмет, и провел по ранке, которая тут же затянулась.  — Что это? — полюбопытствовала Наначи, рассматривая заросшую ладонь.  — Солнечный Мел. Реликт второго уровня. Увеличивает регенерацию на небольших участках. Можешь взять себе, тут еще осталось немного заряда.  — Это и есть моя награда? Как-то негусто за спасение твоей шкуры.  — Нет, конечно. Но я думаю, что сейчас не очень подходящая обстановка для подарков. Если хочешь, то я провожу тебя до твоей комнаты, — предложил Бондрюд.  — Какие мы сегодня заботливые, — бросила Наначи. — Смотрю, здоровый сон пошел тебе на пользу. Надо бы почаще тебе высыпаться, глядишь, на человека станешь похож, шерстяное недоразумение. Хотя нарехатом он был очень даже ничего. Сегодня его хвост не был закрыт броней, являя во всей красе свою невероятную пушистость. От того, чтобы подойти и погладить, нет, даже облапать от самого кисточки до корня, Наначи удерживало только то, что она едва стояла на ногах без чужой помощи. Но это нисколько не мешало ей сверлить взглядом все остальные места над и под хвостом, раздумывая над тем, что их, в общем-то, тоже стоило потрогать. Всего лишь в рамках исследования полового диморфизма нарехатов. Почему-то же Бездна дала этой сволочи когти и мощный, гибкий хвост, а Наначи, даже повзрослев, так и оставалась миниатюрной, — кончики ушей едва доставали ему до плеч.  — Ты все еще очень маленькая, — заметил Бондрюд. По голосу можно было подумать, что он улыбается.  — Зато как тебя только проклятие на такой высоте не достает, — фыркнула Наначи, но все же позволила ему взять себя под руку. Вместе они неторопливо зашагали по промозглым коридорам Идофронта, изредка обходя валявшихся на полу Молящихся Рук. Она не привыкла видеть Бондрюда таким — помятым и хромающим, точнее, никогда раньше не видела. Даже его бессменный шелковый шарф был повязан откровенно криво, видимо, когти никак не могли справиться с тканью, а своих помощников он призвать то ли не успел, то ли не смог. Наначи встречала множество искателей — грязных, заблеванных, чья форма пестрила пятнами крови и слизи, все они так или иначе ломались перед ужасами Бездны, забивая на остатки самоуважения перед лицом смерти. Только Бондрюд всегда умудрялся выглядеть безупречно, разделывал ли он очередное тело в операционной или сражался с монстрами. И даже эта на первый взгляд безобидная черта его характера, умудрялась пугать. Наначи навострила уши, прислушиваясь к легкой одышке и к тому, как когти скребли по полу чуть дольше, чем обычно. Чем-то ей это нравилось. Но отнюдь не потому, что она давно желала Бондрюду отведать настоящей агонии, просто находиться рядом с тем, кто был способен испытывать боль ей было спокойнее, чем с несгибаемым монстром. Или она просто видела то, что хотела увидеть — крупицы чего-то человеческого в этом чудовище. Слабости, которые делают людей людьми. Когда Бондрюд открыл перед ней дверь, то Наначи поежилась. Она оставила форточку открытой и все промерзло, поросль ночесветок спасла только самодельная тепличка, собранная из пары нагревательных элементов и артефакта Самоплетной Паутины. На кровати образовалась небольшая кучка снега и даже думать было страшно о том, чтобы возвращаться в холодную постель после теплых меховых лап. Замерзли, кажется, даже реликвии. Находка с берега костей, которой все никак не подбиралось подходящее имя, покрылась инеем и перестала испускать свой похожий на россыпь созвездий свет, а мелкие светокамни сменили цвет с ярко-желтого на бледно-серый. Наначи мялась на пороге, глядя на стылую комнату, которая теперь казалась такой тесной, и тут её плечи накрыло чем-то теплым.  — Это еще зачем? — скосив глаза, она увидела знакомую изъеденную кислотой черную кожу.  — У тебя тут тот еще морозильник. Не хочу, чтобы ты простыла. И тебе вроде очень даже нравился этот плащ? Поговаривали, что возможно только единицы искателей смогли достичь конца Бездны за последние две тысячи лет. Безумная фауна, охочая до свежего мяса, не менее голодная флора, артефакты с самыми непредсказуемыми эффектами, не говоря уже о проклятии, — все они становились непреодолимыми препятствиями на пути к цели. Как бы то ни было, человеческое любопытство не в состоянии был остановить даже страх смерти, и люди продолжали приносить себя в жертву, чтобы разгадать главную загадку последних сотен лет. Тем временем, в недрах базы Идофронт, где совершались важнейшие научные открытия, девушка-нарехат осознала: вот оно — настоящее дно.  — Надо было оставить тебя там подыхать! Ты… ты… Да как ты смеешь! И где твоя тактичность и воспитание! — взорвалась Наначи, и, пару раз огрев пушистую сволочь треклятым предметом гардероба, швырнула дрянь в коридор. И Бондрюда бы швырнула, да повыше, предварительно оторвав его хвост и запихнув в глотку.  — Ах да… Не ожидал, что ты спасешь меня. Спасибо, — не обращая внимания на колотящие по его плечу и груди маленькие лапки, он достал из кармана отрезанную металлическую руку и положил на стол.  — С чего такая… доброта? — употреблять это слово по отношению к этому ублюдку было по меньшей мере странно, но, недоумевая от его поступка, она даже не нашла, что сострить.  — Все, что мне было нужно, я уже узнал.  — А как же тот опыт, который ты проводил в тот день? Разве ты тогда не пытался что-то выяснить?  — Я ставил его уже не в первый раз. Он весьма забавный, хотел тебя им развлечь. Окунуть руку её друга в кислоту было развлечением очень в духе Бондрюда. И все же, Наначи не покидала мысль, будто она что-то упустила из внимания. Если бы только так сильно не кружилась голова… Рука Рега смотрелась, как отломанный кусок игрушечного солдатика рядом с подросшей лапкой. Наначи вздохнула и закинула её в ящик тумбы. Сколько же ей пришлось натерпеться ради того, что теперь будет собирать пыль в темном углу.  — Я пошлю кого-нибудь из Черных Свистков на случай, если тебе что-нибудь понадобится, — уже выйдя за порог, Бондрюд обратился к Наначи, которая упорно пыталась свернуться калачиком, но у неё всё не получалось как следует закруглиться. Оторвавшись от возни в холодных простынях, она окинула взглядом силуэт в коридоре. В свете Алтаря он был похож на призрака, белоснежный мех едва ли не искрился. Прекрасное видение, которое вот-вот было готово покинуть её и оставить наедине со всеми своими чувствами в компании с болваном за дверью.  — Не уходи. Бондрюд склонил голову в немом вопросе. Ей казалось, что фиолетовый отблеск маски освещает самые темные уголки её души. Даже те, о которых она не знала, и не хотела знать.  — Ничего не делай. Просто побудь со мной.  — Ты уверена? После того, как собственное тело обернулось против неё же, Наначи уже ни за что не могла поручиться.  — Твои обещания ничего не стоят, но… Если… если… ты не будешь ничего делать со мной? — Наначи отвернулась к окну, рассматривая падающие за окном снежинки.  — У меня к тебе встречная просьба, ладно? Чтобы ни произошло, ты потом не будешь себя ненавидеть. Наначи удивленно шевельнула ушами, но все-таки кивнула, отодвигаясь ближе к окну. Бондрюд примостился на самом краю кровати, пытаясь держать дистанцию, и все равно Наначи не давал покоя исходящий от его тела жар, не говоря уже об аромате меха. И как кто-то настолько горячий, мог пахнуть зимой? В этом весь Бондрюд — сплошные противоречия. Жестокость, которая не знала границ, и какая-то странная, одному ему понятная любовь. Искреннее любопытство ребёнка, который отрывает конечности живым существам, словно не осознавая, что им больно, и при этом удивительно взрослое принятие всех тягот и лишений Бездны. Он сломал её жизнь. Он же подарил ей новую… Наначи все еще не совсем понимала зачем попросила его остаться. Но вряд ли затем, чтобы они просто спали рядом. Она не хотела заходить слишком далеко, ей просто нужен был кто-то рядом.  — Можешь меня обнять, — едва слышно прошептала Наначи. Тяжелая рука легла сверху в ответ на просьбу, затем широкая ладонь провела по плечу. Бондрюд гладил её совершенно невинно, прижал к себе — совсем, как плюшевую игрушку. И Наначи не могла его винить в том, как отвечало её тело. Собственные прикосновения и ласки — даже самые интимные, не шли ни в какое сравнение с тем, как по коже разбегались мурашки от простой близости к другому нарехату.  — Наначи… ты вся дрожишь. Я могу принесли транквилизаторы. Это было хорошее предложение. Одна инъекция могла бы положить конец её сегодняшнему позору, и, возможно, уберечь от дальнейших проблем. Но вновь видеть шприцы, подставить сгиб локтя под уколы значило разрушить все особенное настроение этого странного вечера.  — На тебя больно смотреть, — голос Бондрюда был переполнен искренним беспокойством, последний раз он говорил, нет, кричал так, когда Наначи едва не попала под перекрестный огонь во время боя с Регом.  — Тебе меня жалко? — переспросила она, всматриваясь в черноту маски. Он ставил на ней опыты. Калечил ее друзей. Но никогда не проявлял к ней сочувствия.  — Я все еще помню, как инстинкты способны подавлять разум. Приходится думать о еде и сне. Отвлекаться, терять время и силы, которые могли бы быть потрачены с большей пользой, чем на удовлетворение базовых потребностей.  — Ты как обычно о своём… Никогда не думал, что мнение других людей может не совпадать с твоим? Не стоило и пытаться найти в этом монстре хотя бы тень понимания.  — Прости, если я сказал что-то не то. Но иногда тебя так сложно понять. Я… я знаю, как ты ко мне относишься, и предположил, что тебе вряд ли нравится испытывать то, что ты испытываешь… Самоуверенный придурок опять все решал за неё. Как будто она сама до конца осознавала, что чувствовала к нему сейчас… все последние дни, недели и месяцы… Бондрюд сел на кровать, положил голову Наначи к себе на колени, расправил поникшие ушки. Против своей воли она млела от этой простой ласки, размышлять о несправедливости жизни совсем не получалось, когда его руки нежно массировали напряженные плечи или гладили печально повисший хвостик. И снова эти касания — словно Наначи до сих пор была ребенком. Вряд ли тот, кто ставил опыты на детях мог испытывать моральные терзания от того, что его ассистентка, еще не так давно больше похожая на плюшевого кролика, находилась с ним в одной постели. Но отсутствие интереса к ней, как к женщине, обескураживало. Если уж при всей своей неприязни, Наначи стала находить его привлекательным под действием разбушевавшихся гормонов, то от Бондрюда, который никогда не упускал случая назвать её милашкой, она ожидала большего. Вновь дали о себе знать недавние сомнения — что если став взрослой, она потеряла очарование хорошенького пушистика и стала странной и не особенно красивой девушкой с отталкивающими животными чертами? Проблема, конечно, могла быть не в ней, а в Бондрюде. Наначи ведь понятия не имела, кто ему нравился — мужчины, женщины, или после всех экспериментов и смертей он просто перестал испытывать влечение как таковое. Спрашивать было страшно и стыдно, и, скорее всего, бесполезно, на вопросы о личном он всегда отвечал особенно уклончиво. Действия в данном случае казались предпочтительнее, их хотя бы можно списать на животное возбуждение, а не на искренний интерес. Едва справляясь со скользкими пуговицами, Наначи расстегнула блузку, обнажив грудь и проступившие сквозь мех соски. Нежно-розовые и слегка припухлые, когда она возбуждалась, то шерстка уже не могла их скрыть. Бондрюд никак не отреагировал, в силовом поле не отразилось даже тени намерения потрогать. Худшие опасения Наначи стали сбываться, а к горлу невольно подступил тугой ком, как если бы она стояла в операционной, помогая с картриджами, или её вновь скинули в лифт. Только вот там этот ублюдок проявлял куда больший энтузиазм. Отбросив остатки гордости, Наначи схватила его за руку, которая до этого массировала её плечо, и опустила ниже. Широкая лапа накрыла грудь полностью, даже с излишком. Не отпуская запястье, Наначи сжала ладонь, наслаждаясь прикосновением жестковатой подушечки к своей коже, и едва не застонала, когда вторая рука легла рядом, слегка царапнув когтями чувствительный сосок. Бондрюд молчал, но внимательно смотрел, как Наначи выгибалась ему навстречу, как закусывала нижнюю губу, стараясь не стонать особенно громко, когда он сминал её грудь вместе или нежно гладил. Он ласкал её явно умело, хотя Наначи и замечала некоторую скованность в его движениях. Было ли причиной тому взятое с него обещание, или что-то более личное предположить было трудно. Наначи раньше никогда не думала о его чувствах, точнее, исключала саму возможность того, что они есть. Между ног заныло так сильно, как никогда до этого. От вожделения немели мышцы, а внизу живота словно всё плавилось. Наначи заерзала, чтобы хоть как-то снять напряжение, но этим лишь сильнее завела себя. Рука сама собой метнулась к краю штанов, но ласкать себя перед Бондрюдом было слишком стыдно. Хотя он все-равно успел заметить её жест.  — Ты хочешь больше?  — Да, но… ничего такого, — Наначи согнула ушки пополам и смущенно прикрыла ими глаза. Бондрюд кивнул и стянул с неё штаны. С одной стороны, чего он там не видел после всех его исследований, а с другой, как раз такой мокрой, он её точно не видел. Наначи по наитию сомкнула колени, но вот запах никак было не скрыть. В её обычный лесной аромат вмешались новые ноты, которых не было раньше — более зрелые, острые, манящие.  — Закрой глаза. Наначи послушалась, пусть ей и было не по себе. Хотя, если подумать, эксперименты ей обычно демонстрировались во всех мерзких подробностях, так что в этой просьбе она отчасти находила определенное успокоение. На лицо легла полоска ткани, которую Бондрюд не очень аккуратно, но все же весьма крепко стянул в узел. Убедившись, что импровизированная повязка сидит на голове плотно и кое-чьи проворные лапки не пытаются её сорвать, он отодвинулся к краю кровати, словно оттуда было удобнее оценить получившийся результат. Материал шарфа был не очень плотным, Наначи еще могла различить общие очертания предметов и фиолетовый свет маски, который вдруг погас. Раздался шорох, затем все затихло. Она протянула ладонь навстречу силуэту, чтобы подтвердить свою догадку. Бондрюд впервые на её памяти снял шлем. Наначи осторожно провела ладонью по покрытой бархатистым мехом скуле, на ощупь изучая черты лица. Нос казался вполне человеческим, но от глазниц тянулись тонкие шрамы, разбегаясь в стороны от мозаичных глаз. Коротко подстриженные вибриссы слегка щекотали пальцы, а на правой щеке прощупывались едва заметные углубления на месте, где когда-то после трансформации проросли шипы. Бондрюд слегка пригнулся, и с восторгом ребёнка дорвавшегося до новой игрушки, Наначи схватила его уши. Сжала одно, потрогала мягчайшую подпушь, потискала у самого основания и принялась за второе. Атласный мех гладить было одно удовольствие, особенно, когда его обладатель сам охотно терся о ладони.  — Никогда не видел тебя такой довольной, — едва ли не промурлыкал Бондрюд. Теперь она чувствовала себя намного спокойнее, лежать совершенно обнаженной перед полностью одетым, хоть и без брони, Бондрюдом, было немного неловко. В том, что он позволил ей коснуться своего лица чувствовалось что-то очень доверительное. По крайней, мере хотелось в это верить. Когда она вдоволь наигралась с ушами, Бондрюд опустился еще ниже, так что его дыхание чувствовалось у самого лица. Слегка шершавый язык коснулся приоткрытых губ. Обвел контуры, разок дразняще лизнул щеку. Бондрюд не торопился, словно давая ей привыкнуть. От растерянности Наначи сделала единственное, что умела — куснула его за подбородок. Совсем не больно и совершенно беззлобно, но этого хватило, чтобы он отпрянул.  — Извини, мне, наверное, не стоило… — принялся оправдываться Бондрюд, а Наначи тем временем последними словами ругала себя за тупость. Пытаться поцеловать его самой смысла не было — она ничего про это не знала, а попросить или даже намекнуть, что она совсем не против, было слишком стыдно. И все же ей хотелось сделать ему приятно, хотя Наначи и понятия не имела как. От компашек беспризорников постарше, в красках обсуждающих способы подзаработать больше в злачных местах Селени, она всегда держалась подальше, избегая лишних напоминаний о том, чем ей рано или поздно придется заниматься. Во время вылазок в глубины Чаш Гигантов Наначи иногда натыкалась на искателей, коротавших время одним из самых доступных людям способов. Со стороны эта непонятная возня никакого впечатления не производила, и она старалась убраться побыстрее, не забыв расставить ловушки напоследок. Узнать напрямую Наначи побаивалась. В лучшем случае её ожидает лекция пестико-тычиночной тематики, полная леденящих душу подробностей, или предпочтения Бондрюда окажутся таковы, что иной человек бы поседел и боролся с кошмарами всю оставшуюся жизнь. Так что Наначи решила действовать наугад, тем более, Бондрюд спокойно давал себя изучать и гладить. Мех на теле был густым и мягким, но довольно коротким, под ним отчетливо проступал рельеф мускулатуры — на слабое тело Бондрюд не стал бы тратить благословение. Иногда в шерсти встречались прорехи, отмечая следы давних стычек с монстрами, а свежий шов на бедре прощупывался до сих пор, даже через одежду. Сочетание крепких мускул и роскошной пушистости приводило Наначи в восторг, так что поиски более или менее чувствительных мест несколько затянулись. Ощупывая бугрящиеся мышцы спины, она заметила, как вдоль позвоночника разбегалась целая цепочка коротких шрамов  — А это кто тебя так? — полюбопытствовала Наначи,  — Я сам. Для контроля хвоста требовалось больше нервных соединений. Прикинув, что подобное вмешательство здорово могло отразиться на восприятии, Наначи массирующими движениями прошлась от шеи до крестца. Хвост, до этого спокойно лежавший между их тел, дернулся и несколько раз ударил о стену. Не видя лица Бондрюда, трудно было сказать от боли или удовольствия. Решив не рисковать, она оставила спину и решила попробовать кое-что более очевидное и простое. Хотя на ней была повязка, Наначи все равно уткнулась носом в меховое плечо, стараясь скрыть пламенеющую от стыда мордочку. Уши готовы были вот-вот вспыхнуть, пока её рука двигалась от пресса к ремню брюк, где и застыла. От волнения Наначи не заметила, с какой силой вцепилась зубами в кожу, хотя пять минут назад давала себе обещание больше не кусаться. Бондрюд слегка исправил ситуацию, устраиваясь поудобнее и приподнявшись на локтях, так что ладонь сама соскользнула на более чем заметный стояк. Наначи с облегчением вздохнула, — будь он хоть трижды Лордом Рассвета, а против инстинктов никуда не попрёшь. Сгорая от стыда и любопытства, она провела рукой по натянутой ткани. Чуть осмелев, обхватила ствол, ведя пальцами по всей немалой длине до самой головки, ощупывала непривычную форму, которая совсем не походила на то, что она видела на иллюстрациях по человеческой анатомии или в операционных. Совсем не к месту Наначи посетила мысль, что этому аспекту трансформации кое-кто мог посвятить пару научных работ. Впрочем, она и сама с интересом изучала рельеф, утолщение у основания и то, как член становится тверже в ответ на неловкие, но настойчивые прикосновения. Неожиданно Бондрюд застонал — тихо и почти болезненно, а затем убрал её руку. Наначи довольно ухмыльнулась своей маленькой победе. На мгновение этот кремень все же потерял свой хвалёный самоконтроль. Она вновь потянулась к его штанам, теперь уже с явным намерением избавиться от них, но её лапки были перехвачены на полпути.  — У тебя же здесь никого не было? Ну, кроме самого себя, — внезапно даже для самой себя она предположила причину его странной скованности.  — Ох, Наначи…  — Только не говори мне, что имея Зоахолик, ты никогда не пробовал чего-нибудь такого. Это же должно быть довольно интересный опыт. Ну, интереснее той гадости, которой ты обычно занимаешься. Ты же можешь… одновременно… Или даже побыть девушкой! — выпалила Наначи, чьи слова не поспевали за шальными мыслями. Бондрюд прервал её тираду, потрепав по голове и пару раз небольно потянув за уши. Дальнейшие попытки подобных разговоров и действий он также пресекал. А ведь ей хотелось продолжить игру, вновь услышать, как ломается обычно беспристрастный голос, почувствовать, как вечно чрезмерно собранный и отстраненный он поддается её рукам и ласке, поджимая уши и выгибая хвост. Бездна, она его хотела. Винить себя за взятое накануне обещание было глупо — та Наначи еще не знала, какой он восхитительный на ощупь подо всей этой одеждой и что искать слабые места в его безупречном равнодушии ко всему телесному будет так занятно. Если, конечно, они действительно существовали, могло выйти и так, что его тело просто отвечало на близость такой же пушистой самки, а на самом деле Бондрюд терпел все происходящее из чистой вежливости.  — Ты хоть что-то чувствуешь?  — Как ты уже успела проверить, с моей физиологией все в полном порядке. Опять он за своё.  — Я не об этом. Ты не ешь нормальную еду и не нуждаешься во сне. Ставишь все опыты на себе и не обращаешь внимания на боль. И если не… если не считать, — более точные медицинские термины казались смущающими, — твоей… реакции, то тебе ведь на самом деле все равно?  — В чем-то ты права но… Тебе может не понравиться мой ответ.  — Не тяни. Мне и так в тебе ничего не нравится, — буркнула Наначи. Кроме ушей. И гибкого хвоста, который переплетался между их телами, иногда поглаживая её от бедёр до лодыжек. Меха, о который так приятно было тереться. И рук, которые легко могли бы держать её на весу, когда…  — Я не испытываю потребности в физической близости как таковой. Но мне интересно наблюдать… в любви люди часто открывают себя с неожиданной стороны. Наначи не успела возмутиться тому, что даже постель этот идиот видит словно еще одну лабораторию, как его ладонь скользнула ниже по её животу — туда, где мягкая шерстка переходила в нежный пух. Там, где она так и не решалась потрогать себя. Его острые когти исключали возможность проникновения, поэтому пальцы лишь ненадолго остановились у входа, затем — уже влажные, вернулись чуть выше, задевая набухшие складки и клитор. Наначи закричала, вцепившись в простынь. По телу пробежала дрожь, мелкая частая, её колотило от слишком острых, слишком внезапных ощущений. Если бы она не задыхалась — от удовольствия, от стыда, от осознания, что сейчас раздвигает ноги перед тем, кто видел в ней не более чем забавный подопытный экземпляр, то попросила бы дать ей отдышаться, привыкнуть… Если только к этому можно было привыкнуть.  — Мне нравится, как ты реагируешь. Как ты стонешь. Я раньше никогда не видел тебя такой, — слова раздавались над самым ухом, которое Бондрюд пару раз легонько прикусил. Словно в отместку он продолжал кусать её шею, плечи, затем шершавый язык обвел ореолу и острые зубы сомкнулись на кончике соска, слегка оттянув его. Схватившись за треугольники ушей, Наначи притянула мохнатую голову ближе к своей груди. Столько лет пробыв плоской, как доска, она теперь вдоволь хотела насладиться своей обретенной мягкостью и чувствительностью.  — Обычно ты так холодна со мной. Это по-своему замечательно, но иногда хочется разнообразия, не правда ли? Наначи закивала в ответ, она была сейчас готова согласиться со всем, что он скажет и захочет с ней сделать. Она была готова кончить от одного его голоса, лишь бы он только продолжал говорить какая она милая… Сейчас, когда Бондрюд заметно охрип, а ласки стали гораздо откровенней, её стали стали одолевать сомнения, говорил ли в нем исследователь или все-таки мужчина. — Мне не очень удобно с когтями. Здесь неподалёку есть Молящаяся Рука, которого достаточно просто сломать. Ей очень хотелось ощутить его пальцы внутри, а еще лучше член, но она боялась, что желание пропадет, когда рядом окажется обычный человек, а не изумительно пушистый нарехат.  — Не надо… Хочу тебя таким…  — Как скажешь. На самом деле, даже с когтями ему ничего не стоило довести её до оргазма, несколько раз Наначи уже подходила к самой грани, но Бондрюд успевал убрать руку. Ему явно нравилось держать её в исступлении, когда она становилась на редкость послушной и податливой. Не отталкивала его, а ластилась, подставляя шею, ушки, игриво повиливала хвостиком, умоляя продолжить, умоляя зайти дальше. Так больше не могло продолжаться. После сорвавшейся попытки удовлетворить себя, после всего томления, что она испытывала, просто находясь рядом с ним… Когда Бондрюд вновь оставил её, Наначи едва не заплакала. Она схватила его руку и, невольно облизав пальцы, на которых еще сохранился её вкус, попробовала направить обратно.  — Осторожно, ты можешь пораниться.  — Тогда дай мне… попробовать самой…  — Ты же знаешь, я всегда рад, когда ты проявляешь инициативу, — усмехнулся Бондрюд. — Только не навреди себе.  — Ннааа…наа… — кое-как выдавила из себя Наначи что-то похожее на согласие. Своими лапками она попробовала повторить его движения и ласки, но получалось не очень. Без когтей, контрастирующих с мягкой шерстью, прикосновения чувствовались не так остро. Не получалось даже то, чему она научилась накануне, извиваясь на испорченном плаще. Ноги уже не дрожали от одних только касаний к лобку и набухшей груди, ей нужно было больше, больше, чем даже мог дать ей Бондрюд, ограниченный запретом и своими проклятыми когтями. Едва не плача от стыда, от желания наконец-то кончить, она направила сложенные пальцы в самое нутро. Горячее, безумно мокрое, оно легко приняло их. Наначи застонала. Громко, призывно, пошлее были только звуки, с которыми пальцы покидали истекающую смазкой щель и входили обратно. Она раскинула ноги шире, почему-то её заводила мысль, что Бондрюд смотрит, как она самозабвенно трахает себя, стараясь найти свой ритм и глубину. Приподняла бёдра, чувствуя, как по внутренней поверхности стекают тяжелые капли влаги. А ведь с их общим зрением, ей достаточно просто зеркала, чтобы он мог видеть, как его ассистентка развлекается сама с собой. Её немного огорчала мысль, что Бондрюду подобные представления будут мало интересны, но в тоже время сейчас он так увлеченно её целовал и покусывал, точно все его слова про безразличие к сексу были лишь очередной ложью.  — Не сдерживай себя, — его голос совсем просел. — Ты сейчас такая красивая. На какой-то миг Наначи показалось, что он снова хотел её поцеловать. Или даже больше, если верить тем картинкам, которые рисовались в силовом поле. Было ли то разыгравшееся воображение или в волнах проклятие действительно промелькнуло, как он откидывает её руку и входит сам? Как одним махом переворачивает её на живот и, хватая за трепещущий хвост, насаживает на всю длину?  — Не сдерживай себя, — Наначи повторила его просьбу, как в бреду. — Не сдерживай… Зачем только она взяла с него это дурацкое обещание. Будь Бондрюд таким злодеем, каким он всегда ей представлялся, то как легко бы все обошлось. Он мог просто взять её силой, не взирая на мнимое сопротивление, а все, что оставалось бы Наначи, это лишь изредка обзывать его сволочью и ублюдком в перерывах между просьбами вставить поглубже. Словно в ответ этим мыслям, внутри все напряглось, пальцы обхватили сузившиеся стенки. Оставалось совсем немного, возможно, каких-то пару движений, чтобы утонуть в ощущениях. Ей было хорошо, слишком хорошо. Незаслуженно хорошо для той, что осталась жить ценой чужих искалеченных судеб. Непозволительно хорошо в объятиях того, кто этими самыми руками рушил все к чему прикасался. Что бы сказали Рег и Рико. Что бы подумала Митти. Она делала для него картриджи. Спасла ему жизнь. В какой-то момент их отношения стали той самой Бездной, куда Наначи проваливалась без возможности вернуться обратно. Только вот раньше она всегда могла сказать, что ей двигал страх или желание выжить. А не желание стянуть с него штаны. Закусив губу едва ли не до крови, Наначи резко вытащила пальцы. По телу пробежал болезненный спазм, оно умоляло закончить. Из опустевшей щелки полилась смазка, оставляя мокрый след на простынях, пока не в состоянии свести ноги, Наначи кое-как отползала в угол кровати. Она понимала, что у неё ничего не выйдет, даже не из-за собственной неопытности, которую сейчас здорово заменяло сумасшедшее возбуждение подростка впервые дорвавшегося до взрослых развлечений, просто тогда не останется спасительного «он сделал это со мной, это всё его вина», и придется жить с осознанием, что совершенная ошибка была следствием собственных желаний.  — Наначи? Что случилось? — встревоженно спросил Бондрюд, протянув руку, но взъерошенный, дрожащий комок лишь наотмашь ударил его, затем предупредительно зарычал, несколько раз щелкнув зубами.  — Успокойся, прошу тебя.  — Нет! Я не могу… не должна… после всего… только не с тобой…  — Ты вроде бы сейчас сама с собой пыталась. Наначи едва не взвыла.  — Оставь меня! Какое тебе дело? Ты сам только что распинался, как тебе наплевать на всё! У тебя даже тела нет, существуешь как паразит или даже хуже… они хотя бы питаются нормально… — Я отказался от прежней жизни, так как знал, что с Белым Свистком могу добиться большего в будущем. Ты же просто продолжаешь кормить свои обиды из прошлого. Наначи узнала этот тон — все ещё очень далекий от нормальной человеческой злости, но самое близкое к раздражению, что от Бондрюда можно услышать. Обычно такая реакция следовала, если ломали оборудование или не хотели содействовать экспериментам. То, что для него их странная попытка близости, скорее всего, была лишь забавной возможностью посмотреть на то, как она изменилась, слегка отрезвляло, хотя даже когти цокали по полу как-то особенно громко, когда он покинул комнату. Кажется, кое-что особенное в эту ночь ей удалось — вывести Бондрюда из себя. Много лет назад она бы определенно порадовалась такому уникальному достижению, сейчас же чувствовала себя совершенно опустошенной, словно в качестве мести тело забрало у неё возможность чувствовать. Наверное, так даже лучше. Наначи сняла повязку и перевернулась на бок, накрывшись одеялом так, что торчать остались одни ушки. Запах чужого меха все еще кружил голову, но уже не так сводил с ума, по крайней мере, когда его обладателя не было рядом. Опробовав на ощупь шикарное тело, вряд ли бы она теперь смогла довольствоваться одним только ароматом шерсти. В словах Бондрюда был смысл. Примерно того же желала ей во время последней встречи Рико — продолжать жить, а у неё вряд ли могли быть какие-то далеко идущие планы. И Митти вряд ли жертвовала собой, ожидая, что Наначи при первом же удобном случае наложит на себя руки или проведет остаток дней, упиваясь своей скорбью. Но вряд ли бы хоть одна из её подруг одобрила происходившее на этой кровати. За невеселыми мыслями о том, как она предала надежды всех дорогих людей, Наначи даже не заметила, как скрипнула дверь, и только легко прикосновение к плечу вырвало её из круговорота самобичевания.  — Просто снотворное, — Бондрюд вновь обращался к ней тем самым заботливо-отцовским тоном, будто не бил себя хвостом по бедрам в состоянии крайнего раздражения пять минут назад, и не ласкал её тело, как угодно, но только не по-отечески, перед этим. Он показал ладонь, на которой лежали белые кругляшки таблеток, и Наначи потянулась к ней, совсем как зверёк, которого кормят с рук. Бондрюд успокаивающе потискал её за ухом, затем помог запить, придерживая трясущуюся лапку. Наверное, его следовало поблагодарить или извиниться за всю эту неразбериху, но в очередной раз слова застряли в горле. Не зная, что сказать, Наначи лишь потерлась лбом о меховую кисть. Слегка взъерошив её челку, Бондрюд сказал напоследок:  — Постарайся сдержать своё обещание. Кажется, Наначи слышала нечто подобное вечность назад. Будь прокляты Белые Свистки, любимчики Бездны, все они одинаковые. Нет, будь проклята сама Бездна за все, что она делает с людьми. С людьми, которых Наначи так любила, или могла бы полюбить… Нет, об этом лучше не думать. Лучше ни о чем не думать, а дать таблеткам сделать своё дело. А пока можно просто любоваться на редкие беспечные снежинки, что тихо падали за окном. Стекло сегодня было на редкость прозрачным — без узоров и инея, внутри Идофронта тоже царило запустение. Никто не сновал с балкамии и кирпичами, не убирал сугробы. Сплошное белое поле, без единого следа и отпечатка, только снег и чернота вечной ночи, разделенные четкой границей. Уже сквозь слипающиеся веки Наначи увидела высокую мужскую фигуру, направляющуюся к Алтарю. «Кому и зачем ты молишься?» Вопрос, который бы она никогда не смогла задать, но многое бы отдала, чтобы узнать ответ.