На краю ночи

Снег — густой и серый, валился с неба, как непросеянная мука из пыльного мешка. Тяжелый, грязный, он сбивался в мокрые комья, когда падал на иссохшую землю, на дырявые, угловатые крыши, на черные кирки, торчащие из сугробов, как прогнившие редкие зубы. Бондрюд подошел к одной из них, провел ладонью в перчатке по ржавому кайлу. Вниз посыпались бурые, рваные хлопья. Он поймал несколько, растер между пальцев.  — Это уголь, Наначи. А значит, инструменты принадлежат не искателям, а шахтерам. Скажи, ты узнаешь силуэт города на горизонте? Селени. Мерзкий, смрадный труп, на который спустя годы смотреть было все так же противно. Сквозь пелену тумана виднелись далекие очертания скопища домишек, приросших к горе, как грибы-симбионты к издыхающему носителю. Изрытая людьми до основания, она одиноко высилась на горизонте, навевая Наначи неприятные воспоминания о том, как подобно настоящему паразиту маленькая девочка когда-то копалась в гнилостных сплетениях улиц, подбирая объедки и мусор.  — Наначи? На Бондрюда смотреть тоже было противно. И ответа он не заслуживал. Наначи отвела взгляд в сторону, где сквозь сугробы прорезались нескладные, полуразвалившиеся домишки. Со стороны поселок шахтеров напоминал пустые декорации, ни одного огонька в черных провалах окон, никаких звуков, кроме свиста ветра в щелях давно прогнивших, истончившихся досок. — Похоже здесь не так давно был какой-то праздник, — носком сапога Бондрюд поддел кусок бумажной гирлянды, валяющийся у покосившейся двери. Очевидно, День Последнего Солнца. Наступление самой длинной ночи в году встречали, вырезая снежинки-обереги. Даже в трущобах старались заготовить несколько, чтобы было чем отогнать беспощадную Ледяную Деву. Говорили, что души тех, кто ей попадется, буду мерзнуть даже после смерти, навсегда застыв во владениях женщины в белом. Наначи поежилась, вспоминая, как у неё отбирали с таким трудом добытые книги, вырывая страницы и кромсая обложки ради бесполезных оберегов. Глупые, суеверные идиоты, чья жизнь не стоила и ломаного медяка, все равно цеплялись за призрачную возможность пережить долгую зиму. Не помогали отделаться от неприятных ассоциаций и разбросанные вокруг записи Бондрюда, улетевшие вместе с ней сквозь таинственное зеркало. Листы размокли и пошли пятнами чернил, окрашивая снег в густо-синий. Наначи было их почти жалко — как было всегда жаль сломанные вещи. Со стороны раздался жалобный скрип — это Бондрюд выбил плечом трухлявую дверь, беспомощно повисшую в петлях над провалом того, что когда-то было порогом. В открывшемся проходе показались пустые комнаты. Под стать убогой наружности внутри валялись брошенными в углу пара серых матрасов, да посуда. К большому удивлению Наначи, целая и чистая, ободки позолоты на кружке ярко блестели в тусклом свете с улицы. Бондрюд обратился к обитателям дома, но она знала, что никто не ответит. В деревне не было ни единой живой души. Силовое поле текло ровно и неторопливо, ни один всплеск сознания не разрывал тихого течения его волн. Даже животные будто бы избегали этого места, только Бондрюд метался от одного дома к другому, как гончая, напавшая на след. Наначи внимательно наблюдала за ним сквозь черные линзы очков. Конечно, у неё была мысль сломать пополам приманку, которую ей скормили, и кинуть в лживую сволочь его «подарком», но… она не смогла. Зато могла сколько угодно злорадствовать над тем, как Бондрюд понапрасну выжидал у дверей, проверял каждый поворот и угол, следил, не притаился ли где монстр. Вот бы еще какая-нибудь гнилая балка свалилась ему на голову или не заплесневелый пол проломился под ногами. Иногда Бондрюд окликал её, подзывал глянуть на свои находки или просто вслух проговаривал свои размышления о том, что могло случиться с поселком, но Наначи продолжала молчать. Правда, злилась она скорее на себя, чем на него, как можно раз за разом попадаться на одну и ту же уловку? Хорошо, что ей было о чем подумать помимо переживаний о том, как Бондрюд опять использовал её. Например, куда её вынесло силой артефакта и что же придется есть, так как батончики остались в Идофронте. Да и где сейчас этот Идофронт? Эх, сейчас Наначи была бы согласна и на своих неудачных медуз. Или пережаренного краба под крошкой из рациона четвертого типа. Еще и в груди болело и покалывало от того, как она неудачно шмякнулась в сугроб после падения из картины. Наначи обхватила себя лапками, стараясь согреться — в этом всеми богами забытом месте холод был совсем не такой, как на Пятом Слое, от предательской сырости не мог защитить даже густой зимний мех, под тяжелыми снежинками шерсть быстро намокала и облепила дрожащее тело… Бездна, почему она все еще продолжала надеяться на что-то хорошее… — Наначи, ты замерзла? Приблизившийся к ней Бондрюд не мог знать, что в деревне никого не было кроме них двоих и передвигался также, как и в Бездне — тихо, скрытно и пугающе бесшумно для мужчины его роста. Вопрос застал Наначи врасплох, она вскочила с насиженного места и встала на четыре лапы, выгнула спину и зашипела. Торчащие во все стороны, растрепанные вибриссы вздрагивали в ритме её рычания. Она несколько раз предупредительно ударила лапкой о снег и забила хвостом, про себя радуясь тому, как подарок скрывает красные уставшие глаза.  — На что ты в этот раз обиделась? — поинтересовался Бондрюд и попробовал коснуться длинного, припорошенного снегом уха, но нарвался на злобное щелканье челюстей. Потянулся к хвосту и был наотмашь ударен им же. Попыток погладить он не оставлял еще несколько минут, но Наначи ловко уворачивалась и отбивалась, успев даже пару раз цапнуть ладонь в перчатке. В конце концов, ей вроде бы удалось отвадить Бондрюда от идеи потискать её, и ему ничего не осталось кроме как сдаться, отойдя в сторону.  — Какая ты опасная, — в голосе, слегка приглушенном шлемом, чувствовалась плохо скрываемая усмешка. — И все же, что в этот раз тебя разозлило?  — Даже не знаю, — шикнула Наначи, взбешенная тем, что несмотря на все старания, Бондрюд похоже не воспринял её всерьез. — Ты опять использовал меня? Притворился хорошим только ради того, чтобы испытать на мне очередную реликвию? Бондрюд молчал, будто обдумывая что-то. Скорее всего, хотел отмазаться получше. Дайте человеку второй шанс и он докажет, что недостоин даже первого.  — В таком случае мне проще было переставить Зеркало Прошлого в Зал Артефактов, ты так не думаешь? Но, Наначи, я даже не знал, что оно работает. Можешь собрать мои записи, — он указал рукой на разбросанные вокруг мокрые листы, — там все есть. Ни одного положительного результата, нулевой отклик на Белый свисток, последние пару месяцев я даже не пытался его пробудить. Это всего лишь удачное стечение обстоятельств, что все так сложилось. Твоя помощь в очере… Крупный, плотный снежок с глухим стуком ударился о лицевую панель шлема и распался на несколько кусков.  — Ты все скрывал от меня! Результаты! Исследования! Кучу артефактов прятал! Нагло врал, что хочешь сделать своим компаньоном!  — Если ты не забыла, то ты пришла в Идофронт за тем, чтобы меня убить, — парировал Бондрюд, уворачиваясь от следующего замаха.  — И что? Ты все равно бессмертен!  — …хотела уничтожить все мои исследования, артефакты, разрушить Зоахолик и была настолько одержима местью, что продолжала натравливать ту куклу, даже после того, как узнала, что до конца со мной не разделаться. Твое удивительное стремление покончить со мной и делом всей моей жизни не могло остаться без внимания. Проще говоря, он ей не доверял. Хотя Бондрюд с восхищением говорил о том, как Наначи пыталась извести его, но за потоком лести пряталась если не обида, то чувства, которые были слишком хорошо знакомы. Это его вина, что своим предательством, он разбил вдребезги все доверие, которое только мог испытывать брошенный ребёнок к подобравшему его взрослому. Простить его Наначи не могла, а вот понять… Бондрюда не столько волновала своя жизнь, сколько цель, ради которой он ей когда-то пожертвовал. Он не хотел терять то, чем дорожил больше всего на свете, и Наначи легко могла его в этом поддержать. Но он так легко жертвовал тем, чем дорожили другие…  — Можешь хотя бы намекнуть почему этот артефакт был так важен для тебя? — спросила Наначи, бросив недоделанный снежок обратно в сугроб.  — Возможно, это короткий путь на поверхность. В дневнике упоминалось, что Зеркало Прошлого приведет желающего туда, куда тот больше всего хочет вернуться. Формулировка звучала расплывчато, да и с тем, что было в тот момент в мыслях Наначи никак не совпадала. Конечно, она иногда грезила о Селени, но только, как о точке отсчета, в которой можно начать жизнь с нуля, а потом быстрее покинуть город-труп. Она не просто не любила его, она ненавидела каждый кирпич, который лег в основание места, бывшего её личным адом. Насколько страшно было жить в Идофронте, но даже там была надежда, в Селени же Наначи знала только страх и холод. И тем более не могла бы хотеть вновь оказаться в промозглой, заброшенной дыре, держа в лапках дорогой подарок и мечтая совсем о другом…  — Наверное, произошла какая-то ошибка. Меня вовсе не тянуло возвращаться в Селени. А про этот поселок я даже ничего не знаю! Я никогда не покидала улиц… пока не встретила тебя… Наначи поспешно отвернулась, совсем забыв, что на ней очки. Даже если подарок и был приманкой, то сделан все равно был на совесть, не жал, не натирал, линзы были совсем незаметны из-за своей идеальной прозрачности. К счастью, только с одной стороны, поэтому Бондрюд не видел её предательски заблестевших глаз. — Я все еще не до конца уверен, что мы находимся в окрестностях твоего родного города. Ведь здесь есть силовое поле, не так ли Наначи? Бездна… только сейчас до неё дошло, почему Бондрюд так старательно пытался её потрогать. Ублюдок даже в такие моменты интересовался только своими исследованиями и использовал её в своих целях.  — И в самом деле, это очень странное место, — продолжал Бондрюд. — Дома пустые… но они не выглядят брошенными. Обычно люди забирают с собой самое дорогое, а здесь я видел вещи, которые определенно могли бы иметь ценность в таком бедном поселении. Памятные подарки, украшения, игрушки, дешевые артефакты… Также я не заметил следов насилия, погодных катаклизмов или хоть чего-нибудь, что могло бы объяснить массовый исход жителей.  — Как ты думаешь, чтобы свалить отсюда нужна причина?! Ты чем смотрел на эти развалюхи вместо домов? А как тебе погодка, а? Какую же чушь ты несешь! — взбешенно бросила Наначи. Её выводила из себя такая знакомая, и — одновременно чужая обстановка. Маячивший вдалеке призрак проклятого Селени. Спокойный до зубовного скрежета Бондрюд, как обычно думающий только о своих исследованиях. И силовое поле, обволакивающее собой все вокруг. Если Бездна достала до края света, то что же произошло с остальным миром? Неужели теперь вся земля поглощена ненасытной пропастью? И никаких больше покорений вершин, пронзающих облака высоток, попыток достать до неба и возможности устремиться к звездам… И всему этому виной была сама Наначи. Нет, во всем виноват Бондрюд и его неумное любопытство. Люди закрывали глаза на его методы, веря, что однажды он спасет мир. Но не догадывались, что это правило работает в обе стороны, — Бондрюд не думая пожертвовал бы всем ради разгадки очередной манящей тайны. В тоже время он сам никакого беспокойства не проявлял. Обошел еще раз по кругу поселок, заглянул в пару домов напоследок, но вскоре вернулся с заметно отягощенными карманами. Наначи украдкой заметила, как он сдвинул рукав, под которыми блеснули серебром наручные часы. Пытался еще одним способом проверить был ли поселок проделкой Бездны или бездонное чудовище протянуло свои щупальца на поверхность? Но ведь уже начиная с Первого Слоя, почти любые приборы для измерения времени не работали, искателям приходилось полагаться на клепсидры и их песочные аналоги, а если кругом проклятие, ломающее законы физики на свой лад, то какой смысл даже пытаться? Хотя, Бондрюд и так посвятил свою жизнь тому, что идти наперекор любым законам. Похоже, что ему что-то удалось понять с помощью часов, и он достал из кармана блокнот и налету набросал какие-то одному ему понятные заметки. Наначи хмыкнула, но старалась не подать виду, что ей интересно происходящее.  — Ты хочешь спросить, что это такое, Наначи? — Бондрюд, как обычно, слишком легко читал её настроение, и этого вновь стало не по себе. — В том месте, где мы нашли первые часы и мертвого искателя, было еще одно тело, его обнаружил посланный мной отряд Молящихся Рук. Под землей, но неглубоко. Весьма колоритный расписной скелет, увешанный множеством украшений. Среди них я и нашел этот артефакт. Наначи повела ухом, как будто стряхивая снег. Вновь в памяти всплыла её неудачная попытка побега — через рассыпающийся от старости лес, сквозь озеро кристаллов, прямо навстречу зияющей пропасти в ничто, которая показала, насколько она на самом деле малодушная. Значит, трупов было два. Тот, кто копал могилу, умер там же, уйдя со своим товарищем. Так когда-то давно надо было поступить ей самой, а не вестись на детские бредни о приключениях и чудесах.  — До конца выяснить назначение этого артефакта мне пока не удалось. Но в Идофронте его стрелки указывали прямо на тебя. Сейчас ты по-прежнему создаешь помехи, но если отойти подальше, то стрелка указывает иное направление. Мы можем попробовать следовать ему, если ты, конечно, не хочешь вернуться в Селени. Наначи видела — по резким движениям, напряженной осанке, даже, наверное, по запаху могла определить, что он сейчас больше всего был увлечен очередной безумной идеей и предложение пройтись до города было не более чем вежливой отмазкой. Отвечать она не стала, просто подождала пока Бондрюд не принял её молчание за согласие следовать «компасу», и пошла за ним. Напоследок она оглянулась, лишний раз отметив насколько опустошенным выглядел поселок. Не брошенным, нет, это место выглядело так, как будто в нем и не жили никогда. Черные, плоские домишки торчали из снега подобно макету, который неумелый ребенок вырезал из картона и воткнул в кусок ваты. Наначи уныло плелась в снегу, с трудом переставляя вязнущие в густой массе лапы. В таких сугробах она бы даже мелкой передвигалась с трудом, но мелкой можно было напроситься к Бондрюду на руки. Ему же с его длинными ногами приходилось куда легче. Шли минуты, возможно, счет стал идти на часы, но с тех пор, как деревня шахтеров скрылась за горизонтом, весь мир вокруг стал серым. Грязное тяжелое небо и такой же снег, только Бондрюд черным пятном выделялся среди безжизненного запустения. Он иногда обгонял Наначи и сверялся со своим странным компасом, когда рядом не было… помехи. Хоть это тело и не имело хвоста, но так и напрашивалось сравнение со взявшей след долговязой гончей, которая искала потерянный след. Только вот вокруг не было ни души. Ни копошащихся в сугробах грызунов, ищущих пропитание, ни парящих в небе хищных птиц, высматривающих неосторожную добычу, ни намека на жизнь. После Бездны, где каждый клочок был кем-то да обитаем, Наначи такая пустота давила на нервы. Даже снегопад был каким-то вялым и ленивым, словно тучам было жалко умирать в столь убогом клочке стылой земли. Во время очередной остановки Наначи не выдержала и запустила в черный силуэт пару снежков, налипших на плащ пятнами.  — Бондрюд! — окрикнула его Наначи, скатывая третий и прицеливаясь в фиолетовую полосу по центру маски.  — Ты устала? Хочешь передохнуть?  — Прекрати так бежать. Куда мы торопимся? Возможно, мы и так опоздали везде, где только могли. Что там с твоими исследованиями цикла двух тысяч лет? Что если все уже свершилось? Знаешь, иногда искатели теряют в Бездне чувство времени и возвращаются наверх, когда…  — Знаю, — с несвойственной ему резкостью оборвал её Бондрюд. — Если тебе не требуется отдых, то не вижу смысла задерживаться. Ругать меня можешь и по пути. Бесполезно ему что-либо объяснять, когда он так увлечен. Да и разве её брань была чем-то осмысленным и достойным внимания? Наначи сама понимала, что хочет завязать разговор (в своей типичной манере) не ради обсуждения дальнейших планов, а просто потому что ей не по себе. Гора проступила из тумана внезапно — совсем как огромный монстр, что обычно прячется в тенях. Казалось бы, еще недавно вокруг не было ничего - только снег и тучи, а вот уже у зыбкой границы неба и серой пустоши возник огромный, скошенный утес. По размерам — почти как Селени, возможно, именно так когда-то выглядел город, до того как его заселили люди и выели все недра и нутро. Бондрюд ускорился и Наначи ничего не оставалось, как перейти на четыре лапы. Очки защищали глаза, зато снега набился полный рот, и когда впереди раскрылся черный зев заброшенной шахты, то она хотела только одного — повесить сволочь на его же шарфе, покрепче затянув узел, а останки скормить падальщикам. Так что, отряхиваясь от тяжелых комьев, гроздьями налипших на шерстку, Наначи очень старалась, чтобы они летели в сторону Бондрюда. Он, впрочем, не возражал, слишком заинтересованный обстановкой вокруг. Как и поселок, шахта была заброшена. Здесь еще остались кое-какие следы пребывания людей, — окурки, карты, сломанные кирки и… черепа. Несколько штук весело скалились у самого входа в шахту, Бондрюд поднял один из них, осмотрел и небрежно кинул в сугроб.  — Можешь остаться здесь, Наначи.  — Ну уж нет, я зря что ли сюда шла за тобой?  — Здесь кто-то есть, а я не в боевом теле. Будет лучше, если ты останешься здесь, — продолжал гнуть свою линию Бондрюд. Наначи прищурилась, вглядываясь в темноту шахты, — и да, огонек сознания слабо тлел в где-то в её глубинах. Но как об этом мог узнать человек без способностей нарехата?  — Твоя штуковина, — она кивнула на часы, — умеет чувствовать сознание?  — По правде говоря, мне до конца так и не удалось выяснить все тонкости работы этого артефакта. И вновь он что-то не умалчивал. Бондрюд говорил тихо, но эхо его голоса все-равно гулко разносилось по тоннелю, пока не обрывалось где-то вдалеке. Сияния его маски хватало, чтобы в шахте было не совсем темно, но освещенные фиолетовым стены казались еще уже и ниже, напоминая пасть, готовую вот-вот сомкнуться. Лениво стекающие с потолка вязкие капли только добавляли сходства. Чернота впереди пугала, но у всякого страха есть предел. Наначи видела достаточно тьмы под беззвездным небом Пятого Слоя, чтобы если не перестать бояться, то начать принимать её как должное. — В прошлый раз я спасла тебе жизнь, о чем до сих пор иногда жалею. Сюда ты попал с моей помощью. Твой артефакт также был обнаружен благодаря мне. Можешь сколько угодно держать свои собственные открытия в секрете, но хватит присваивать мое.  — Ох, в тебе проснулось тщеславие? Как это мило, — Бондрюд похлопал ей, в исполнение кого-то другого Наначи приняла бы подобный жест за издевательство, но… нет, явно что-то не то творилось с её спутником с того момента, как они попали в эту дырень, потому что обычно медовые интонации сквозили плохо скрываемым раздражением. Может выйти и так, что незнакомец в глубинах шахты и отсутствие еды станут меньшей из проблем.  — Оставляю право выбора за тобой. Если не боишься со мной идти, то пожалуйста. Без лишних раздумий, Наначи зашагала вслед за Бондрюдом, размышляя над его словами. То, как звучала его последняя фраза… Не пытался ли он специально отпугнуть её от затеи идти вместе с ним? Бездна, как же она устала от всех этих игр и недомолвок. Тем временем, тоннель становился все более узким и извилистым. Жилы породы на его стенах сплелись в сложный узор, который становился детальнее и сложнее, пока в серых извилистых линиях Наначи не узнала толстых тюленей, а в неровных пятнах мелка белых песцов. В отличие от Прушки, другие воспитанники Бондрюда, выросшие в Селени, цветными мелками почти не пользовались, в стране вечной зимы рисовать ими почти нечего. Только вот в шахтах не могло быть детей. Даже подросткам путь был заказан. Неожиданно, тишину тоннелей прервало тихое пение. Бондрюд прибавил шагу, и Наначи ничего не оставалось, как едва ли не вприпрыжку нагонять его, пока очередной поворот не оборвался пустотой у края глубокой впадины, в глубине которой клубилась чернота. Где-то там, в центре пропасти слабо мигал призрак чужого сознания, сердцевина вихря черных частиц. Наначи испуганно отпрянула, прихватив Бондрюда за рукав. Он не шелохнулся, и, судя по изгибам волн проклятия, готовился если не атаковать, то спрыгнуть навстречу тьме. А ведь в прошлый раз он едва выжил в теле нарехата. Бондрюд не надел Спарагмос на их чаепитие. И это тело было без хвоста. На нем была маска и он все еще оставался Белым Свистком в теле высокого, сильного мужчины, и все же Наначи понимала, что шансов выстоять против монстра у них нет. Но… этот выглядел не таким сильным. Не носился по гроту яростным вихрем, а свернулся тусклым калачиком на полу, обняв колени и напевая незнакомую Наначи песню. Голос — если так можно было назвать хаотичное дребезжание, то и дело срывался на скрипучее, тихое всхлипывание. Бондрюд загородил Наначи и поприветствовал существо на наречии Селени. Поздоровался еще несколько раз, на других языках.  — Оно выглядит таким… потерянным, — как можно тише прошептала Наначи, думая как намекнуть Бондрюду, что лучше бы им отсюда свалить. Сейчас, например, она наступила лапкой на ботинок. — Давай оставим его в покое. Глупо, конечно, получилось — совсем недавно она игнорировала очевидные намеки и предупреждения от куда более опытного искателя, а теперь хотела вернуться.  — Если будешь себя хорошо вести, я разрешу меня погладить. Ей не только хотелось избежать заранее проигранной битвы, но и слушать всхлипы и сдавленные рыдания становилось все тяжелее. Смертей она видела предостаточно. Но в том, как существо и жалобно плакало, слишком узнаваемы были детские черты. Еще и эти рисунки. Бездна, как же она размякла за эти полгода, привыкнув к сытой и спокойной жизни, где самым тяжелым выбором было решить на какую полку лучше поставить очередной артефакт. Бондрюд зачем-то наклонился вниз и Наначи впопыхах потянула его за полы плаща, хоть и успела заметить, что спускаться он не собирался. Раздался стук.  — Зачем ты кинул в него камень!  — Всего лишь позаимствовал твою идею со снежками. Вежливость вежливостью, но если Бондрюду хотелось что-то изучить, то правила приличия вместе с моралью отправлялись на дно Бездны. Но вряд ли существо могло так надрывно скулить и плакать из-за какого-то камня. Похоже, что оно его не заметило так же, как и непрошенных гостей. Монстр — Наначи даже неловко было так про себя называть что-то настолько жалкое, распластался на каменном полу и тихо завыл, ударяя призрачными кулаками по земле. — Давай лучше оставим это в покое. Или придем попозже, когда оно затихнет, — предложила Наначи, но Бондрюд даже не обернулся, увлеченный видом чужих страданий. Вряд ли он получал удовольствие, наблюдая как существо бьется в рыданиях, но Наначи очень хорошо знала, что его равнодушие было куда страшнее любой жестокости. Она вновь потянула за рукав, внезапно заметив, как металась стрелка карманных часов на раскрытой ладони Бондрюда.  — Глянь, что происходит с этим артефактом! Услышав слово «артефакт», он наконец-то соизволил ответить.  — Просто ты рядом.  — На меня он… Наначи не успела договорить, — рядом грохнулось несколько балок, затрещали доски и заскрипел металл укреплений тоннеля под градом сыплющихся сверху камней. Земля под ногами пошла ходуном, по ней расползлась паутина трещин. Не дожидаясь пока их накроет обвалом, Бондрюд спрыгнул, прихватив с собой Наначи, которая от растерянности не успела ни пискнуть, ни укусить его. На ругань не оставалось времени, через несколько мгновений трескаться начал уже пол. Мир вокруг рушился, упавшие камни крошились во все более мелкие обломки, дерево подпорок сгнивало на глазах, металл ржавел и разлетался в труху. Только крошечный островок земли вокруг плачущего существа еще сохранял какое-то подобие формы. Оно, к счастью, не атаковало незваных гостей. Но вдруг затихло и поднялось на ноги, словно очнулось от наваждения. Сложило свои вихревые руки в жесте последней молитвы, произнесло последние прощальные слова, понятные на любом языке. И через мгновение рассыпалось снопом сверкающей пыли. Твердая почва ушла у Наначи из-под ног, она что есть сил вцепилась в плащ Бондрюда, который успел схватиться за торчащий из стены металлический прут. Но и тот стремительно покрывался ржавым налетом, готовый вот вот сломаться. — Идите за мной скорее! Стекла очков защищали глаза от падающего со всех сторон крошева породы и, сквозь град камней Наначи с трудом, но смогла разглядеть худую женскую фигуру в белых одеяниях.