На краю ночи

Если бы не отметки в календаре, Наначи бы уже давно потеряла счет времени. Каждый день в этом затерянном посреди неизвестности доме напоминал предыдущий — дождливая ночь сменялась туманным утром, солнце катилось из-за леса в едва заметную на горизонте россыпь гор, а стоило последним лучам заката скрыться в тенях, как начиналась гроза. Даже жуткие молнии со временем перестали пугать — кажется, они всегда били в одной и той же последовательности, нарушая правило из всем известной поговорки. Пару раз Наначи хотела проверить свою догадку, да только хозяйка дома наотрез отказывалась одолжить свои часы. Ничего нового о том, куда их с Бондрюдом закинуло зеркало так и не удалось узнать. Кроме того, что это место нельзя было покинуть. Лес не кончался. Стоило пройтись от дома на пару часов в глубь чащи, как впереди все заволакивал туман, а затем… Однажды Бондрюд пробовал зайти дальше, но когда его силуэт почти растворился во мгле, Наначи стало не по себе от вида растворяющейся в серости фигуре. Он обернулся на её крики далеко не сразу, но все же пошел обратно, с трудом пробираясь сквозь густой, вязкий туман, который словно не хотел отпускать забредшего непозволительно далеко путника. Почти добычу. Когда Бондрюд вернулся, то долго обнимал шипящую и ругающуюся Наначи, пока она била его по груди пушистыми кулачками. И все же, он продолжал намекать, что стоило бы попробовать вновь, за что получил еще пару ударов. В чем-то Наначи могла его понять — здесь было невыносимо скучно. Дом, несмотря на кажущуюся обжитость, оказался пустой скорлупой. Она не в первый раз подолгу застревала в месте, где ничего не происходит — будь то безнадежный Селени, кошмарный Идофронт, её хижина на Четвертом Слое. Но настолько тоскливо ей еще не было никогда, домик был будто тоскливо выскоблен изнутри от следов проживания и хоть какой-то истории. Ни книг, ни артефактов, ни памятных вещей, только самое необходимое — простая посуда, ржавая утварь и ветхая одежда. Единственным развлечением стали разговоры с Бондрюдом, только вот он как-то притих и вяло реагировал, что на её желание поболтать, что на попытки достать и позлить его.  — А вы когда-нибудь пробовали покинуть это место? — спросила Наначи как-то у хозяйки дома, не особо, впрочем, надеясь на внятный ответ.  — Зачем? — та лишь пожала тонкими плечами. К северо-востоку — если тут существовали стороны света, протекала небольшая речушка, больше похожая на возомнивший о себе слишком много ручей. Как-то Наначи проторчала на её берегу целый день, глядя на неподвижный поплавок откопанной на чердаке удочки. За все время она не заметила не то что рыбки, даже насекомые не проявляли интереса к её густо намазанным джемом печенькам. Еда оставалось все такой же безвкусной. Только один раз Наначи показалось, что её язык ощущает что-то кроме пустоты, когда однажды проснувшись рано утром, она взяла со стола оставшийся со вчерашнего ужина кусок хлеба. Он скрипел на зубах и отдавал кислинкой, напоминая о плесневелых сухарях, которые приходилось подбирать в Селени. Морщась от омерзения, Наначи все равно доела несчастный ломоть, впервые почувствовав, что её желудок наполнен хоть чем-то. До сих пор ей с Бондрюдом не встретилось ни единого живого существа, кроме хозяйки дома, хотя в ветвях деревьев прятались аккуратные птичьи гнёзда, а в воздухе летали пустые паутинки. Некоторые доски на втором этаже выглядели так, как будто их погрызли крысы, а от калитки дома до опушки леса тянулись крошечные кошачьи следы, которые смывало дождем только затем, чтобы они вновь появились. Тогда Наначи пришло в голову сравнение с окаменелостями Моря Останков, которые она часто находила после штормов. В кусочках старой горной породы отпечатывались контуры давно вымерших моллюсков, насекомых и мелких животных, четкие и ровные, словно их обладатели только что покинули свой затянувшийся плен. Она начала немного скучать по Идофронту, по интересным артефактам, книгам и своей уютной комнате. Любые попытки привести свое нынешнее жилище оборачивались крахом, пыль, паутина и серость казалось возникали из воздуха, стоило ненадолго отвлечься. К безымянной знакомой Наначи привыкла, хотя иногда и пугалась её внезапных появлений. Как призрак та случайно возникала то в одной части дома, то в другой, иногда молча стояла у завешенного окна, изредка замирала на лестнице, будто забывала зачем поднималась. Наначи было не по себе от неё, а также от осознания того, насколько она привыкла полагаться на зрение нарехата и издалека чуять других. Рассказы этой тощей, похожей на сухую ветку, женщины все еще раздражали своими надрывными нотками и тоской, наполняющей каждое слово, но приходилось терпеть. Чем меньше оставалось чая из ночесветок, тем более связанными становились её истории, вчерашний поток воспоминаний о летней ярмарке в пригороде Наначи даже прослушала не в пол уха. В Селени ей оставалось лишь издалека любоваться на яркие шары и разноцветные палатки, полные невиданных сокровищ. В отличие от Бондрюда, который часто звучал как ходячая энциклопедия, незнакомка не скупилась на эмоции, так что её пусть и слегка несвязные, но полные забавных деталей и любопытных комментариев байки о поверхности отлично дополняли сухие и сжатые пересказы Лорда Рассвета о поверхности, к которой тот давно потерял интерес. Все вместе порождало в голове чудные картины и, засыпая, она видела розовые комья сладкой ваты на палочке, которую никогда не пробовала, но которая по заверениям хозяйки с порывом ветра могла облепить все лицо, шаталась между рядами расписных сувениров, болтала с людьми, которых никогда не знала, подпевала песням, которых никогда не слышала и… просыпалась совершенно разбитая, словно и не ложилась спать. Но сегодня вроде обошлось. Незнакомка предпочла вчера побыть одна, так что вечер Наначи скоротала почти что в тишине, прерываемой только скрипом ручки Бондрюда, который даже в этом брошенном на обочине времени и пространства месте не мог оставить работу. Она даже не помнила, как задремала, казалось бы только свернулась калачиком, а уже солнце нахально забило в глаза. Бондрюд спал рядом — но на расстоянии, хотя с той ночи они и делили кровать, но если Наначи сама не лезла ему под руку, то он её не трогал. Отчасти Наначи была благодарна ему за его тактичность и сдержанность, но и испытывала какие-то смутные сожаления всякий раз, когда встречала утро не в обнимку. Вот и теперь, в очередной раз поразившись, каким только образом Бондрюд успевает надевать к утру шлем, она покинула спальню в смешанных чувствах. Замкнувшись в себе, Наначи едва не сбила с ног возникшую будто из ниоткуда хозяйку дома. Но та даже не покачнулась, продолжая торчать посреди коридора как сухая жердь. Даже её мятая одежда напоминала сухую кору с рваными краями.  — Что-то он задерживается, — проскрипела она, вперившись взглядом в штору. Наначи молчала. Только бы она опять не завела свою песню про…  — Свечи вдалеке погасли. Раньше он всегда зажигал новые. Она не стала уточнять кого именно имеет в ввиду, но и так было понятно. Жизнь в изоляции накладывает свои отпечатки.  — Мы с Бондрюдом могли бы помочь, — предложила Наначи.  — Не стоит. Я все равно не покидаю этот дом, ваш визит был моей первой прогулкой за калитку спустя долгое время с того дня, как я оказалась здесь. Пока незнакомка не жаловалась и не выказывала подозрений, но, что если она сообразит, как отсутствие Проводника может быть связано с её новыми гостями? С другой стороны, это было его идеей познакомить их. Тот, кто должен был ответить на все вопросы и забрать их с Бондрюдом отсюда. Он боялся? Наблюдал?  — Я очень рада, что познакомилась с вами. Только вот по голосу этого совсем не скажешь. Она роняла слова как камни, редко и отрывисто, будто в пустоту. Такая хрупкая. Уязвимая. Кажется, её могло унести дуновением ветра, или бы она просто рассыпалась в пепел под особенно сильным порывом. Когда она взяла стакан с водой, то он казался слишком тяжелым для её похожих на сухие ветки рук с торчащими почками суставов. Бездна очень любила людей, находящихся на пороге смерти.  — Возможно, вам стоит присоединиться к нам? Вы не видите этот мир так, как раньше, но вы все еще можете начать новое приключение. Услышать, почувствовать и попробовать на вкус что-то, чего никогда не пробовали ранее. Знаете, когда-то я тоже думала, что для меня все закончилось, но оказалось, что жизнь продолжается и в ней еще есть место для счастья. Наначи не была уверена достаточно ли искренне получилось попробовать убедить собеседницу в то, во что самой с трудом верилось, но со скуки чем только не займешься.  — Ты думаешь, я смогу забыть свою потерю? — стакан в руках женщины затрясся, грозясь вот-вот упасть на ковер.  — Вы просто перестанете вспоминать об этом, когда поймете сколько вокруг еще неизведанного и интересного. Вам будет не до печали, если каждый день у вас будут новые яркие впечатления. Места, которые вы не видели даже во сне, чудеса Бездны, о которых не могли даже мечтать, люди, которые покажут вам новый путь. Разве это не замечательно?  — Спасибо, я… подумаю… — неуверенно произнесла женщина, ставя чашку на мокрый от брызг стол. Наначи только повела плечами. Что же, даже если её затея прогорит, то ничего страшного не случится.  — … ты сама то хоть веришь? — внезапно раздалось ей вслед. Когда Наначи обернулась, то увидела лишь пустой коридор. Пожав, плечами, она покинула дом. Старый, скрипящий множеством голосов, которые не давали ей покоя ночью, но теперь напоминали о себе и днем. Наначи потянулась, оглядывая сад, в котором со вчерашнего дня ничего не изменилось. С застывших между последними яркими моментами своей жизни и увяданием цветов не упало ни единого лепестка, лес на опушке все так же сверкал всеми оттенками золота, а лужи, все также коварно поджидали её у последней ступеньки. Неосторожно намочив лапку, Наначи шикнула и села на веранду под кружевную тень винограда, потянулась, вдыхая утренний аромат свежей травы и лесной чащи. На краю поляны клубился легкий утренний туман, словно облачка собирались на пересчет перед тем как подняться в чистую синеву неба. Этот цикл уже стал хорошо знаком — где-то до обеда на небе почти ничего не будет, к закату оно затянется оранжевым и красным, а ночью начнет лить как из ведра, испытывая на крепкость старые стены и дырявую крышу. В том, чтобы засыпать в такое ненастье была даже своя романтика, особенно если удавалось залезть под руку Бондрюду. Проблемы наступали утром. Волосы и шерстка Наначи беспощадно путались и скатывались в ужасные лохматые узлы. Достав тяжелый гребень, она принялась сражаться с колтунами, неизбежно проигрывая очередному клубку волос. Изредка с веранды раздавался тихий недовольный писк, когда очередной клок шерсти не удавалось распутать. В борьбе с лохматостью Наначи не заметила как спустился Бондрюд. Просыпался он рано, но вот вставал неохотно, как будто после стольких лет Зоахолика ему было тяжело привыкнуть к нормальному человеческому распорядку дня.  — Доброе утро, Наначи. Тебе помочь?  — Ты со своим шлемом еще не забыл как расческу держать? — язвительно протянула она в ответ. Но все же не стала убегать от Бондрюда и уворачиваться от его прикосновений, только пару раз похлопала хвостом по ногам, когда он встал за её спиной. Пальцы в перчатках скользнули по спутанным волосам, умело разделили их на пробор, ловко распрямили колтуны, даже те, которые сама Наначи от отчаяния хотела выдрать. Но Бондрюду удавалось сохранить даже нежный пух, который еще пять минут назад казался совсем безнадежным. Расческой он почти не пользовался, и Наначи оставалось только догадываться, где он научился так управляться с непослушными прядями. Вроде бы у его дочери были пушистые, торчащие во все стороны кудряшки…  — Если сумеешь заплести мне косу, то я разрешу расчесать мой хвостик, — с ленцой бросила Наначи, заметив, что Бондрюд уже давно закончил приводить её волосы в порядок и теперь втихаря мял уши.  — С удовольствием, — ответил Бондрюд. Сегодня был солнечный день. В общем-то, тут всегда было солнечно — иногда Наначи казалось, что даже форма облаков повторяется, что ветер всегда дует так же как и вчера, а травинки подергиваются в том же ритме, что не менялся с момента возникновения этого странного места. Но сегодня что-то изменилось. Возможно, даже не в мире. Утро подходило к концу, остатки росы ярко сверкали перед тем, как исчезнуть на палящем солнце, со следующим дуновением ветра в воздух поднялись сухие лепестки и листья. Умытый дождем домик, блестящие травинки смотрелись как декорации для чего-то особенного. Вывернув хвост из рук в перчатках, которые не столько расчесывали его, сколько гладили, Наначи поднялась на табуретку, опираясь то на стол, то на Бондрюда, который явно не понимал, что происходит.  — Что ты делаешь? — поинтересовался последний, наблюдая за тем, как она неловко балансирует на старой мебели. Хотя Наначи и весила немного, но скрип несчастной развалюхи звучал почти что жалобно. Старательно не обращая внимания на вопрос, Наначи выровнялась с Бондрюдом. Почти. Но если встать на носочки, а его самого вынудить нагнуться… Переминаясь с лапки на лапку, Наначи потянула Бондрюда за шарф и уже привычно завязала шелковым платком глаза.  — И что ты задумала? — последний раз голос Бондрюда звучал так близко только в ту злополучную ночь. И без того смущенная Наначи лишь прошипела:  — Заткнись, заткнись! Это просто небольшой опыт. Мне скучно, хочу кое-что попробовать.  — Как пожелаешь, Благословенная Бездной, — усмехнулся Бондрюд. Она коснулась края маски, нерешительно обведя жесткие контуры. Обхватила ладонями наушники и принялась шарить по ним в поисках нужных углублений и пазов. Наконец, скрытый механизм под её пальчиками щелкнул — тихо и оглушительно одновременно. Бондрюд не убирал её руку и не ругался на самодеятельность, но и не проявлял никакой инициативы. А ведь насколько проще бы пришлось сейчас Наначи, если бы он понял, что ей надо. Впрочем, он возможно и догадался о причинах её странного поведения, но как обычно предпочел наблюдать и ждать. Так и тянуло его позлить, укусить или хотя бы нашипеть на него, чтобы дать волю злости. Только вот сейчас у неё кажется были хорошие шансы впервые разозлить Бондрюда. Набравшись смелости, она обвела фиолетовую линию маски и двумя пальцами резко сдвинула забрало шлема вверх. У Наначи аж дыхание перехватило от собственной наглости. Бондрюд по-прежнему молчал. Не убирал её руку и не ругался, но и не предпринимал ничего сам. Сволочь. Наначи уже изучала его лицо — и в форме нарехата, и когда он был человеком, поэтому сейчас касалась кожи не столько из потребности изучить то, как он выглядит, а потому что ей это нравилось. Нравилось, как он терся о её мех, как зарывался носом в шерстку, как изгибались его губы в легкой улыбке. Иногда он мог куснуть её за пухлую розовую подушечку, но сейчас он лишь позволял себя трогать. Что-то кольнуло Наначи, когда пальцы погладили непривычно шершавую скулу. Деловито фыркая, она потерлась щекой о щетину, прислушиваясь к ощущениям. Чистая кожа нравилась больше, но не скальпелем ему же бриться, в самом деле. Но хотя бы какие-то изменения случились в этом маленьком мире, где даже цикады каждый день стрекотали одну и ту же песню. Такая маленькая деталь делала Бондрюда удивительно настоящим посреди иллюзорного леса. Напоминала Наначи, что под её руками, скользящими по плечам и груди, живое тело, а не холодная броня, скрывающая вакуум. Несмотря на повязку, она все равно крепко зажмурилась перед тем, как наугад ткнуться в губы. В голове зашумело, вибриссы дрожали, словно через них пустили заряд электричества. От напряжения уши встали торчком. Мгновения тянулись долго — пугающе медлительно. Наначи не чувствовала вкуса, текстуры кожи, только время, которое сжимало её в своих тисках, не давая дышать. Кажется, пролетела вечность прежде чем она ощутила ответное тепло. Как и в ту ночь, Бондрюд не торопился, больше изучая и пробуя, чем стараясь доставить удовольствие. До Наначи не сразу дошло, когда её стали касаться не губы, а язык. Она приоткрыла рот, вспоминая, что вроде бы так надо делать, а дальше невпопад пыталась повторить то, что делал Бондрюд. Но теперь то, что они делали хотя бы было похоже на поцелуй. Немного неловкий, но все ещё её первый поцелуй. Бондрюд отстранился и слегка щелкнул её по носу. Наначи опомнилась и тут же закрыла лицо лапками, едва сдерживая стыдливый писк.  — Довольна результатом? — спросил Бондрюд, хотя и так все было понятно, — пушистый хвост мотался из стороны в сторону чуть ли не со свистом.  — На первый раз неплохо, — кое-как ответила она.  — Наначи желает попробовать еще? Раздался приглушенный стук от столкновения меховой лапки с забралом шлема.  — Идиот! Я говорила, чтобы ты не думал о себе слишком много.  — Ох, Наначи. Я просто подумал, что для твоего опыта одного раза может быть недостаточно в силу эмоционального состояния экспериментатора. Хотя в голове все еще творился полный бардак и мысли лихорадочно прыгали одна на другую, Наначи все же удалось сделать пару выводов на основе только что проведенного «опыта». Во-первых, Бондрюд в открытую издевался над ней. Во-вторых, он явно был не против поучаствовать в еще одном подобном эксперименте. Кроме того, Наначи сделала для себя еще одно очень важное открытие. Мир не перевернулся, в неё не ударила молния, а за спиной не возник призрак Митти и других детей. Не раздались осуждающие голоса бывших напарников по приключению и стоны замученных искателей. Совесть тоже как-то внезапно заткнулась, видимо сдавшись после всех тех ночей, когда Наначи засыпала в обнимку с Бондрюдом. Печаль и сожаления уступили место любопытству и… желанию вполне очевидного толка. Пусть Бондрюд и был в теле человека, а не безумно пушистого нарехата, от одного только запаха которого тянуло выгнуть спину дугой и повыше задрать хвост, она все еще испытывала к нему вполне определённый интерес. Можно ли было сказать, что её маленький опыт закончился неудачей, так как проблема оказалась не только в проклятых животных феромонах? Наначи решила, что для более точного результата потребуется серия дальнейших исследований. Но перед этим следовало внести кое-какую ясность.  — Бондрюд… тебя не смущает, что я… — она не смогла договорить, а только тряхнула ушами и выставила вперед хвост.  — Я всегда находил тебя очень милой.  — Охотно верю. И все же… если бы я не была удачным результатом твоих экспериментов и единственной в своем роде, ты бы все еще находил меня… милой? Она была уверена, что Бондрюд во славу науки закрутил бы роман хоть с Тамагаучи, а то и с Алой Пастью, не особо вдаваясь в межвидовые различия. Да, ради Бездны он был готов если не на все, то на очень многое. И пусть до конца не удавалось выгнать из голову мысль, что он позволял Наначи столь многое в первую очередь из интереса к ней как к Благословенной, хотелось надеяться, что есть и какие-то другие, более… личные мотивы. Надеяться, что он терпит странное меховое существо не ради удовлетворения одних лишь амбиций учёного.  — Пожалуй, мне потребуются некоторые проверки, чтобы дать наиболее точный ответ на твой весьма непростой вопрос. Наначи не успела возмутиться или расстроиться, как ладонь в перчатке накрыла верхнюю половину её лица. В этот раз от прежней неторопливости не осталось и следа, Бондрюд целовал её чувственно, если не сказать жадно. Осмысленно отвечать на касания губ, языка, на легкие покусывания даже не получалось, остатки мыслей забились в самый угол сознания, уступив место вихрю эмоций. Мир вокруг разбился на осколки касаний, запахов и вкусов, сквозь сумрачную пелену Наначи едва ощущала чуть заметный привкус железа — кажется, Бондрюд напоролся на остренький клычок, до неё словно издалека доносились обрывки фраз о том, какая она милая и пушистая, а тем временем умелая рука мяла её хвост.  — Наначи нужны дополнительные подтверждения? — раздалось над самым ухом, так что щекотало подшерсток. Наначи едва могла перевести дыхание.  — Нет… то есть да, то есть потом как-нибудь… Ннааа… — в замешательстве она не могла связать и пары слов без запинки. Растрепанные уши торчали в разные стороны, взлохмаченные вибриссы топорщились, как иглы на спине разозленного Тама-чана. Шерсть стояла дыбом, как будто все утро не было потрачено на то, чтобы привести её в порядок. Наначи даже не сразу сообразила, что больше не стоит на табуретке, а её держит на руках Бондрюд. За такую наглость его, конечно, следовало укусить. Как-нибудь потом. Положив подбородок на его плечо, она отрешенно наблюдала, как падают на стол резные виноградные листья. Как, следуя привычной рутине облака по очереди заслоняют солнце, а затем уносятся в неизвестную даль. Пошатывается калитка, качаются верхушки деревьев. В голове царила пустота, словно где-то внутри сработал защитный механизм, отключивший возможность думать. Возможно, потом к ней вернется стыд, даст о себе знать совесть, а вслед за ними последует разочарование и презрение к себе. Но ей было хорошо и спокойно. Пока она не заметила, как из леса хищно тянутся липкие нити тумана, как внезапно небо заволокло тучами, которых не должно было быть, а на нос упала одинокая колючая снежинка.