Я хотела быть мальчиком

Я себя ощущала никак. Отец Фуджимото стоял надо мною с хмурым выражением лица и пытался отчитывать, а мне было всё равно. Отсутствие эмоций вообще и в принципе было тревожным звоночком, но в моём ли положении говорить о знаках свыше и внутри. С памятной драки прошло не больше трех часов, а уже большая часть школы, одноклассников и их родителей была в курсе. Наш классный руководитель, на лице которого чаще всего была солнечная улыбка, смотрел на меня волком, а орал… Заслушаться можно было. Но я была равнодушна к его крикам, чего нельзя было сказать о Юкио. У мальчишки снова глаза были на мокром месте. Видя эту картину, сенсей решил надавить на совесть Юкио, чтобы через него добиться реакции от меня, но добился он только крокодильих слёз братца. Голубые глазёнки смотрели так жалостливо, что напоминали глаза грустной собаки или очень обиженного кота. Всё закрутилось и вот мы уже дома. Отец отослал брата в комнату как только выяснил, кто именно провинился. Возможно, слова Фуджимото о терпимости, милости и человеколюбии могли бы достичь сердца ребёнка или человека, который хоть сколько бы то ни было стыдился своего поступка, но меня это не касалось. Единственное о чём я переживала так это о том, что эта грязная драка отняла у меня очень много времени, которое я могла бы посвятить прочтению нескольких глав «Сказаний о Сайике».  — Просто объясни почему ты избил тех детей, — устало выдохнул Широ.  — Я уже говорил, — я закатила глаза и упрямо скрестила руки на груди, — За дело. В какой-то степени это было ребяческим поведением, ведь, если бы я рассказала бы о том, что мои оппоненты задирали младшего брата, то отец отнёсся бы к моему поступку более снисходительно, но у меня тоже есть принципы. Чтобы ни произошло между мной и другими людьми это касается лишь нас. Эта драка касается меня, Юкио и тех ублюдков, которые прицепились к моему брату, отцу, сенсею и прочим делать в ней нечего.  — Тц, — цыкнул Фуджимото, — Значит ты наказан. Будешь сидеть в своей комнате до тех пор, пока не захочешь извиниться перед избитыми тобой мальчиками.  — Значит я буду сидеть в ней вечно, — я спрыгнула со скамейки, на которой сидела и отряхнула зад, — Я могу идти, отец? — я старалась избегать слова «отец» в присутствии Фуджимото, но он меня разочаровал и разозлил. Я видела как он растерялся и на секунду в его глазах полыхнуло что-то голубое, но не обратила на это внимания — я тоже не могу сдерживать себя вечно, пусть и они попробуют потерпеть.  — Иди, — хмуро сказал он. Когда я пришла в комнату брат уже спал. Времени было шесть часов, но, видимо, Юкио слишком устал от слёз и переутомился. Что ж, это к лучшему — мне не придётся объясняться перед ним и пытаться как-то разбить напряжённую атмосферу между нами.

***

Утром, один из монахов, принёсший в комнату мой завтрак, огорошил меня тем, что я не буду ходить в школу в течении двух недель. Серьёзное наказание, ага. Любой школьник с радостью примет подобную оплеуху и с превеликим удовольствием подставится вновь. Не понимаю я эту систему. По мнению японцев ходить в школу для детей это наслаждение? Весь этот день, как и следующие два я сидела в комнате и выходила из неё только для того чтобы сходить по нужде помыться. Такое положение дел меня более чем устраивало. На Юкио наказание не распространялось, поэтому он свободно перемещался между домом и школой и приносил мне домашние задания, которые распечатывал для меня сенсей. Домашка была лёгкой, поэтому я уделяла ей не больше пятнадцати минут в день. Возможно этот фактор или же моё скачущее настроение повлияло на то, что Широ решил перевести меня на домашнее обучение. Своё решение отец озвучил мне на седьмой день моего добровольного, в моих, и принудительного, в чужих глазах заточения. С одной стороны я была рада, а с другой я не могла не начать волноваться о Юкио, который остался в этой школе один на один со всякими мелкими ушлёпками, которые могли бы начать отрываться на нём из-за своего проигрыша мне. Это было бы очень не хорошо. Но я не протестовала, просто пристально смотрела исподлобья на Широ, но молчала. Возможно, всё не так плохо, как это вижу я. Желания извинятся перед кем-либо я не испытывала и вряд ли бы испытала бы, думаю, мой домашний арест мог длится сколь угодно долго, но Фуджимото пришел мириться. Плитка молочного шоколада и бутылка виноградного сока, распитая и съедена напополам с отцом примирила меня с действительностью, а Фуджимото с моим характером. Он принял изменения в своём сыне, теперь настала моя очередь принимать его и этот мир за своих.