Reunion Wears Prada

В пятницу около семи тридцати Эмма поднимается по ступенькам в выбранный для встречи ресторан и чуть не спотыкается, открывая дверь (к счастью, на новой работе каблуки не обязательны, но к сожалению она потеряла сноровку, и это заметно). Не хватало ещё развалиться прямо на пороге. Эмма оглядывается, пытаясь отыскать Лину или Джефферсона за одним из ближайших столиков, но тщетно. Она подавляет желание поправить ворот рубашки и вместо этого возится с ремешком своей сумочки от Марка Джейкобса. В конце концов, метрдотель спрашивает, не зарезервирован ли у неё столик, избавляя её от страданий. — Столик на Хэттера или Грин, я не уверена, на кого из них. Когда женщина ведёт её через ряды столов, заворачивая за угол, Эмма кусает нижнюю губу, а во рту вдруг пересыхает от волнения. Джефферсон встаёт, когда замечает её. — Эмма Свон. Давно не виделись, — говорит он, улыбаясь уголками губ. — Что я вижу, ты усвоила пару моих уроков, — он критически осматривает её наряд, в то время как Эмма пытается не выдать, насколько она нервничает. — Я впечатлён. Эмма хихикает, едва не выдыхая от облегчения, которое приносят его слова. Хоть что-то на этой встрече пока идёт хорошо. — Ох, кое-что я точно усвоила, — отвечает она, — пришлось избавиться от всех своих уродских свитеров. — Я бы выпил за это, но Лины пока нет. Задержалась из-за Книги, скорее всего, — произносит он, указывая на ближайшее к нему место за круглым столом. — Да ты садись. Они оба присаживаются, и Эмма попутно цепляет сумочку на кресло. Она разглядывает заведение. Ресторан обставлен в красно-чёрных тонах, а столики располагаются на приличном расстоянии друг от друга, чтобы дать посетителям чувство уединения; зал купается в свете, который, тем не менее, не бьёт в глаза. — Хорошее местечко, а? — Да, здесь чудесно, — рассеянно говорит Джефферсон, перебирая свой шарф от «Луи Виттон», и когда Эмма смотрит на него, он почему-то отводит глаза. Она хмурится. Что-то здесь не так. Джефферсон не отличается нервозностью, он уверен в себе. И никогда не бывает рассеянным. — Всё в порядке? — Да-да, ты же знаешь, какой напряжённый график в конце месяца, одна примерка за другой, — он натянуто смеётся. Может Эмма и не слишком долго проработала в «Подиуме», но своих коллег она знает хорошо. Она скрещивает руки на груди. — Хорошо, если не хочешь мне говорить, я понимаю. Очень даже, — она делает паузу, убедившись, что смотрит ему прямо в глаза. — Но я знаю, что ты врёшь. У меня есть суперспособность — я ложь за километр вижу. Не смотри на меня так, Джефферсон. Я не шучу. Джефферсон тяжело вздыхает. — Ты умеешь быть убедительной, когда тебе приспичит, Свон. Посмеиваясь, она откидывается на спинку стула и ждёт. — Ты же знаешь, что она мне всё компенсирует? — наконец спрашивает он. О ком, чёрт возьми, он говорит… Он поднимает палец, видя, что она собирается его перебить. — Я о Реджине. Я не знаю, почему ты решила сдаться… восемь? Через примерно восемь месяцев напряжённой работы… Эмма кипит, а её щёки заливаются краской. Как он смеет? Как он смеет что-то предполагать? Она хмурится, хватаясь за вилку. Но почему она так злится из-за этого? Её решение с ним не связано. Не совсем. Даже не на четверть. Он был частью того бардака, который поспособствовал её уходу, но в целом… У неё свои причины. — О боже, — стонет Лина, занимая последнее свободное место, прорезая туман в голове Эммы. Она сжимает челюсть, тяжело дыша через нос, чтобы успокоиться, и отпускает вилку. — Они забыли внести последние поправки Реджины. Надеюсь, вы двое ничего ещё не заказывали, потому что мне жизненно необходимы бокал вина и вкусная еда. Какая ужасная неделя… Я пропустила что-то интересное? Мне показалось, что вы говорили, — замечает она. — Надеюсь, ты ещё не разболтала все сплетни, Эмма. Иначе я буду крайне разочарована. Прочистив горло, Эмма качает головой и моргает, чтобы влиться в новый разговор. Она слегка хихикает. — Нет, вовсе нет. Отличный способ испортить настроение, Джефферсон. — Мы ещё не заказывали, — успокаивает он Лину, видимо забывая о своей прошлой реплике. Что за хрень. — Забыли внести клетку, которую она хотела на тридцать первой странице? — Теперь она уже там, вместе с новым шрифтом, который она просила… честно говоря, некоторые люди такие бестолковые. Иногда я понимаю, почему Реджина так злится всё время. Джефферсон удивлённо поднимает бровь. — Уверена? Она сегодня чуть не откусила Ингрид голову. Понятия не имею, что её так взбесило, но это было ужасно. — О, правда? А я и не заметила, — Лина пронзает его насмешливым взглядом. — Она отправила новую ассистентку за другим кофе спустя пять минут после того, как та принесла первый, — Лина драматично щиплет переносицу и покачивает головой, словно говоря: «Это было так необходимо?» Лина хватает меню, чтобы сделать заказ. — Но хватит о Реджине, — говорит она, пренебрежительно махнув рукой. — Я понятия не имею, как у тебя это получилось. Она не внесла тебя в чёрный список! Эмма выдавливает из себя улыбку. Почему она вообще согласилась на этот ужин? Уставившись в своё меню, она избегает смотреть на явно завышенные цены, едва не давясь слюной. Прощай, зарплата. — Вот именно! — восклицает Джефферсон. — Как ты покинула поле битвы без единой царапины на доспехах, это за гранью моего понимания! Эмма избегает их взглядов, ещё крепче хватается за меню, и на мгновение её веселит мысль о том, как её ногти оставляют вмятины на коже, которой обита обложка меню… её всё равно что-то раздражает. В её голове это звучало лучше. — Как, блин, это произошло? Мне нужны подробности, — говорит Лина, а Эмма наконец-то поднимает глаза, стиснув зубы. — Ладно, — её терпение лопается, и она быстро бросает меню на стол. — Давайте кое-что проясним. Я ушла по своим причинам, — она показывает на себя, — я ушла не из-за… предательства, — Эмма глядит на Джефферсона, который огорчённо сгорбился на стуле. — Всё было бы нормально, я думаю, если бы не одна простая вещь… — Эмма замолкает, её грудь вздымается, а щёки, наверное, уже порозовели от смущения. В ней бушуют эмоции. — Какая вещь? — нерешительно подталкивает её к ответу Джефферсон. Она поворачивается на нему. — Я полностью изменилась ради работы, которая мне изначально даже не нравилась. Так что нет, Джефферсон. Я восемь месяцев не сдавалась, потому что злилась на неё. Это правда. Но ещё я злилась на саму себя.

[SQ]

После того, как Джефферсону и Лине удаётся убрать удивление со своих лиц, они делают заказ. Вскоре, когда к беседе подключается вино, первоначальная неловкость остаётся позади. Они спрашивают Эмму о работе, о рекомендации, а потом Эмма упоминает, что в последний раз они виделись за ужином, одна тема цепляется за другую, пока… — Тогда это должно что-то значить для неё, — предполагает Джефферсон, когда Эмма заканчивает рассказ о дне рождения, поднимая бокал в сторону Лины. — Дело не в я-не-хочу-обучать-очередную-ассистентку, — он рисует в воздухе кавычки, — как мы изначально думали. Такое чувство, что они давно это обсуждают. Эти двое болтают так, как будто забыли, что она тоже сидит за их столом. — Та-а-а-ак, — Эмма растягивает слово, привлекая к себе внимание, и они как-то испуганно замолкают. Ха. Попались. — Вы про меня забыли. — Это должно что-то значить для неё — для Реджины? Для… меня? — Что-то значить? Лина и Джефферсон переглядываются, чего Эмма почти не замечает, потягивая вино, чтобы избавиться от неуверенности из-за незнания чего-то, видимо, жизненно важного. Она не видит ситуацию в целом. — Что? В чём дело? — спрашивает она, опуская бокал и указывая на них. — Ни в чём, — отвечают они в унисон. Эмма прищуривает глаза, снова хватает вилку и размахивает ею в их сторону, опираясь локтем о стол. — Вы ужасно врёте, я надеюсь, вы в курсе. Колитесь. Лина со вздохом водит пальцами по бокалу. — Я не уверена, что стоит… — бормочет она; та, которая всегда разговаривает чуть ли не криком. Эмма наклоняет голову, одновременно настороженно и с любопытством. — Свон… ты помнишь, когда мы выбрались… ну, это было давным-давно, может и не помнишь, но… Мы выбрались потусить, и ты сказала нам нечто настолько необычное, что у Лины, мне кажется, чуть инфаркт прямо там не случился. — Джефферсон, я не думаю, что… — Она спросила, Лина. И это только предположения, — обрывает её Джефферсон, — короче, в тот день ты сказала нам, что села в лифт с Реджиной, и… — Такого никогда раньше не случалось, — кивает Эмма, договаривая за него, теперь вспомнив. — Да. Она непредсказуемая, но не настолько. — Она звала тебя в офисе минимум три раза с тех пор, как вернулась из Парижа, — вставляет Лина. — О, о! И не забудь о подписке на газету! — Чего? — спрашивает Эмма, широко распахнув глаза и рот в удивлении. — Она… как… почему? — А я откуда знаю? Я серьёзно. Около месяца назад она вызвала к себе младшую ассистентку и спросила, почему у неё до сих пор нет подписки на «Зеркало». Клянусь, я думала, что бедолага свалится в обморок. Нахмурив брови, Эмма жуёт клёцки, переваривая информацию. На вкус как… как… Она не знает. Она не знает, что чувствует по этому поводу. Это такой способ узнать, как у неё дела на новой работе и не облажалась ли она ещё? Или… Реджине может быть просто любопытно… может же? Кроме того, с каких это пор Реджина, у которой куча своих дел, интересуется её жизнью? — Она следит за мной что ли? — со слабым смешком спрашивает Эмма, потому что это бред какой-то! — зачем она… — Именно, зачем ей следить за тобой? Эмма, соберись. Это что-то значит. Позже до Эммы дойдёт, как она тупит. Но сейчас она пиздец как запуталась. — Зачем ты это повторяешь! — вскрикивает она, качая головой. — Я не знаю, что…! — Подарки, — внезапно говорит Джефферсон, а его глаза загораются, словно он нащупал новый модный тренд. Он начал загибать пальцы. — Телефон, куртка… — Подарки? — куртка? Нет… он же говорит не о… — Кожаная куртка? — спрашивает Эмма, вскинув брови. — Да, — кивает Джефферсон, — из статьи о кожаных куртках, которую она убрала… — Из апрельского выпуска! — заканчивает за него Лина, и её осеняет. — А мне ты про неё не сказал, — она притворно дуется. — Она заставила меня пообещать, что я не скажу! — обороняется Джефферсон. — Так же, как мы про всё остальное не могли рассказывать. — В-всё остальное? — спрашивает Эмма, перебегая глазами с Лины на Джефферсона, полностью потерянная. — Образцы, которые ей не были нужны, тот модный планшет… — … шапка, и вся остальная одежда… — Что-о-о, подождите… — Эмма с громким звоном кидает вилку на тарелку. — Служебная кредитка! Как мы могли про неё забыть. — А разве так не… всегда делают? Не заботясь о том, что он прерывает паникующую Эмму, Джефферсон продолжает. — И когда Реджина вошла на приём в Париже, она была такой бледной, как будто на её глазах кого-то убили или случилась какая-то модная катастрофа. Поэтому я у неё спросил, убила ли она тебя в машине — я тогда на неё очень злился, — вспоминает он, без причины поправляя шарф, — а она просто посмотрела мне в глаза и серьёзно сказала: «Что-то в этом роде». — Что? — шепчет Эмма и думает, что наверное звучит сейчас как заевшая пластинка, повторяя одно и тоже снова и снова. — Я тогда над этим не задумался, не до того было, — добавляет Джефферсон, и на его лице проступает какая-то остаточная обида. Лина зажимает переносицу. — Не стоит даже вмешиваться, если мы не правы… — ворчит она. Эмма молча откидывается на спинку стула. Ей кажется, что она кивнула Джефферсону, но это не точно. Так, Эмма, думай. Что ей известно? Подписка на газету. Ужин на день рождения. Подарки — куртка! Рекомендация. И это… и то… Всё перемешивается у неё в голове, моменты, которые по одному не имели значения вдруг складываются в единое целое, и всего внезапно становится слишком много: в уши лезет фортепианная музыка; шум, на который она раньше даже не обращала внимания, теперь оглушает — всё завершается резким хлопком, отзывающимся в барабанных перепонках. За их столиком воцаряется тишина, и Эмма задаётся вопросом, слышат ли они стук её сердца, который ей кажется неимоверно громким. Уголки её губ опущены и вдруг… вдруг всё меняется, и то, что когда-то воспринималось как гнев или разочарование, или вообще не было связано с Реджиной, меняется, потому что она смотрит на это под другим углом. Она выпускает воздух, мягко выдыхая: — Ох. Это что-то значит для неё. И это, возможно, что-то хорошее. — Но вы же уверены? — запоздало спрашивает она. — Милочка, я уверен во многих вещах. Я уверен, что оранжевого цвета не будет в зимней коллекции, не дай бог, но уверен ли я в этом? Нет, разумеется нет. Это же Реджина, в конце концов. Лина поднимает бокал. — Поддерживаю, — говорит она, делая большой глоток. — Хорошо, ладно, — заключает Эмма, — давайте предположим, что вы правы… — Я знаю Реджину почти семь лет. Наверное, за это время я её изучил, — противоречит своей прошлой фразе Джефферсон и возвращается к своей пасте. — Ладно, — кивает Эмма, жуя восхитительные на вкус клёцки, которые отвлекают её от всех мыслей (ну, или почти всех). — Зачем вы мне всё это рассказываете? Если вы так уверены, то почему… — она не связалась со мной снова? Она замирает, прежде чем произнести это вслух. Реджина связалась с ней… по-своему. Божечки. — Что почему? — спрашивает Лина. — Да ничего… Я правда такая тупая? Господи боже мой. Эмма не замечала знаки, которые были прямо у неё под носом. (Но внутренний голос говорит ей, что это не может быть правдой, что они наверняка шутят. В конце концов, она кинула их прямо посреди важнейшей рабочей недели в году, не подумав о последствиях. Она никогда не думает о последствиях. Просто действует чисто инстинктивно. Этот голос шепчет, что Реджина не могла… не знаю… скучать по ней? Или чувствовать что-то, кроме злости. Потому что с какой стати ей скучать по младшей ассистентке, которая начала работать у неё только из-за того, что это был единственный вариант, а не из-за интереса к моде? С какой стати Эмма должна иметь какое-то значение для Реджины, кроме того, чтобы составлять её расписание, притаскивать шарфы «Эрмес» и горячий двойной латте без пены? Но этот голос также твердит, что она просто идиотка, не понимающая, что бабочки, порхающие в животе, когда они с Реджиной смеялись и гуляли по Елисейским полям, должны что-то значить. Если не для Реджины, то для неё уж точно. Идиотка, не понимающая, что желание коснуться гладких рук Реджины во время полёта было слегка… странным, и не понимающая, что она не могла перестать плакать, возвращаясь из Парижа, не из-за того, что потеряла работу). Эмма почти говорит: «Спасибо, ребят. Походу до меня охуительно туго доходит», но сдерживается. Быть откровенной с собой это ещё ладно, но признаваться им… — Переходя на темы попроще, кажется, у меня намечается повышение, — Джефферсон прерывает ход её мыслей.  — Ух ты, правда? — улыбается Эмма, радуясь, что они сменили тему. О своих выводах она подумает потом. — Даже я об этом не знала! — возмущённо говорит Лина. — Пока это только разговоры… Но я так взволнован! — он искренне улыбается, и Эмма вспоминает, что точно с таким же воодушевлением он в гостиничном номере Парижа рассказывал ей о «Merlin Knight International» и о: «Наконец-то я буду на руководящей должности», а потом вспоминает его полное разочарования лицо, когда его мечты были разбиты вдребезги Фионой Фейетт и махинациями Реджины. И теперь они слушают, как Джефферсон рассказывает им, что у «Элиас-Кларк» есть планы на будущее журнала, и что для него грядут перемены. И в этом деле повсюду следы Реджины. Это Джефферсон имел в виду? Реджина ему компенсирует? И Эмма не может перестать снова и снова прокручивать в голове имя Реджины.