Вкус пепла

«Её любовь наконец достигла той грани, за которой начинается боль и отчаяние.» Ф. Фицджеральд «Ночь нежна»

Сказка о маленькой Тесс

Детские маленькие пальчики прошлись по застёжке на красных сандаликах. Девочка подхватила небольшой синий рюкзачок и махнула рыжими волосами, завязанными в маленький короткий хвостик, доходящий до лопаток. Она поправила синюю юбочку по колено и дёрнула за грудки пиджака, усаживая его на плечах поудобнее. — Тесс-тян, ты идёшь играть в «Кукла Дарума перевернулась»*? — к девочке подбежала одноклассница и шутливо дёрнула за волосы. — Мы ждём тебя. Маленькая Тесс улыбнулась и наклонила голову, виновато опуская взгляд с лица подруги на носки своих туфелек. — Прости, Юки, у нас сегодня семейный ужин, мой брат приехал на выходные, потому что раньше всех сдал экзамены, так сказала мамочка. Прости, очень хочу с ним увидеться. — Ну Тесс, ну давай, совсем немножечко! — темноволосая девчушка состроила милую улыбающуюся мордашку, и маленькая Тесс сдалась. Она кивнула, соглашаясь поиграть с одноклассницами немного. Очнулась она лишь тогда, когда начало темнеть, и жутко перепугалась. На её телефоне были пара десятков пропущенных звонков от мамы, но сотовый давно перестал трещать неприятной мелодией. Маленькая Тесс так испугалась, что рванула домой сразу же, даже не попрощавшись с подругами, хотя те окрикивали её. Девочка добралась до дома лишь тогда, когда совсем стемнело. Несмотря на то, что она жила недалёко от школы, в силу своего маленького возраста, она добиралась довольно долго. Вот и сейчас путь занял в два раза больше времени, чем он бы занял у бегущего взрослого. — Мамочка! Папочка! Братик! Я дома! — радостный голос девочки разрезал воздух, но в ответ прозвучала только тишина. Маленькая Тесс не обратила на это внимания и, не включая в прихожей свет, скинула туфельки с ножек. Она оставила рюкзачок у входа и прошла вглубь дома. Именно сейчас это гнетущее молчание начинало пугать её. «Может быть, братик уже лёг спать? И мамочка с папочкой вместе с ним?» — мелькнуло в голове у первоклашки. Она остановилась у приоткрытой двери в кухню. Её взгляд упал на белоснежные носочки, что окрасились в какой-то тёмный цвет. Ножки слегка увязли в этой вязкой жидкости, но всё это перебивал вкуснейший запах еды, которым веяло из кухни. «Должно быть, это просто сюрприз! Сейчас я открою дверь, включится свет, а мамочка, папочка и братик весело закричат и засмеются!» — на этой мысли, она толкнула дверь. Эта картина останется в голове маленькой Тесс до конца её дней. Она будет преследовать её до тех пор, пока не уничтожит всё, что внутри. Она будет преследовать её каждую ночь, перед сном, перед приемом пищи, перед поцелуем — всплывать перед глазами кровавым месивом. Она будет идти с уже немаленькой Тесс рука об руку, пока вторую не зароют в землю. Она будет напоминать о себе каждый раз, когда маленькая Тесс будет закрывать глаза. От нынешней секунды и до её последнего вздоха. Девочка ничего не помнила, лишь то, как она подлетела к первому лежащему человеку и, как ей показалось, единственному, который ещё дышал и хрипел. Это была мама. — Мамочка, что произошло? — по щекам маленькой Тесс потекли слёзы, и она сама того не осознавая, уткнулась лицом прямо в грудь матери, обхватывая её ладонь своими ручками, пачкая себя и школьную форму в свежей крови. Девочка даже не желала поднимать голову. В таком случае ей непременно бы пришлось встретиться лицом к лицу с лежащим недалёко отцом и шестнадцатилетним братом. — Почему папочка и братик лежат на полу? Мамочка? — Тесс, послушай меня, — мама никогда ещё не разговаривала так серьёзно с маленькой Тесс, поэтому девочке пришлось поднять голову и посмотреть на мать. — Всё будет хорошо, но сейчас беги отсюда. Просто беги. Если встретишь рыжего мальчика — беги ещё быстрее. Мамины слова прерывались стонами и вздохами, но для ошеломлённой девочки, всё звучало одной сплошной мелодичной песней, как будто бы мама пыталась убаюкать дочь. — Тесс, — женщина из последних сил сжала руку дочери, — Мы всегда будем оберегать тебя, — и мамина рука выскользнула из ладоней дочери. Тогда маленькая Тесс заплакала. Тихо и бесшумно, как плачут люди, потерявшие всё. Только она была ещё не взрослой. Она и не знала сама, почему льются слёзы: оттого, что потеряла всех или оттого, что ей страшно? «Лучше бы я навсегда осталась в школе и играла с девочками!» — думала она. Маленькая Тесс не могла и предположить, что если бы она не осталась с Юки и другими, то лежала бы сейчас рядом с матерью с открытым мутным взглядом. Маленькая Тесс плакала до тех пор, пока не услышала шаги за дверью. Это был не один человек, их было минимум трое, как смог определить детский ум. Девочке казалось, что она была готова к смерти. Такая маленькая, а уже не видела смысла в дальнейшем своём существовании. Но всё обернулось с точностью до наоборот. На кухню прошёл высокий дяденька в костюме и присел на корточки прямо перед маленькой Тесс. За его спиной девочка разглядела ещё троих людей: невысокую девочку, красивую девушку с собранными волосами и… рыжеволосого мальчика. Она испугалась. «Уверена, это тот мальчик, о котором говорила мамочка!» Она отшатнулась и почти упала на грязный пол, но дяденька, что находился рядом, поймал её за локоть. — Как тебя зовут? — спросил он маленькую Тесс. — Тесс, — ответила она. — Очень приятно, Тесс! У тебя очень красивое имя, но ты сама ещё красивее! — к девочке подлетел тот самый рыжий мальчик. — И волосы у нас с тобой почти одинакового цвета, верно? — он засмеялся. — Пойдём, Тесс. Мы защитим тебя, — дяденька в костюме обратил внимание на себя и протянул ладонь девочке, в которую та вложила свою руку без опаски. Ей хотелось уйти. Её взор вновь упал на мальчика. «Мамочка перепутала. Это точно не тот рыжеволосый мальчик. Я уверена!» — подумала маленькая Тесс, но маленькая Тесс ошиблась.

***

Я приоткрыла глаза из-за того, что мне было нечем дышать. Перед глазами было что-то серого цвета вперемешку с темно-телесным. Мне было намного теплее, нежели раньше, и я интуитивно сильнее прижалась к источнику тепла. Сама же обвила чужую шею руками, притягивая к себе, его руки обняли меня сильнее, а горячее дыхание обожгло кожу на щеке. Он такой горячий, как Твен… Мне даже не страшно проснуться от кошмаров посреди ночи в его объятьях. Мне тепло и хорошо, совсем как в Гильд… Блять. Я резко раскрыла глаза и увидела перед собой мирно посапывающее лицо Дазая. Ох, чёрт, это слишком близко! И это сейчас я говорю, обхватив его шею руками, в то время как его на моей талии?! Аккуратно отстранилась, убирая его ладони с моего тела, а свои с его и села на постели, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Осаму. На тех местах, на которых раньше лежали его руки, теперь неприятно отдавало прохладой из-за сквозняка. Моя блузка смялась и висела на мне, как кусок ткани, джинсы неудобно съехали на бок, а один носок сполз с ноги. Видимо, я сильно ворочалась во сне, что и понятно: мне снился кошмар. Моё лицо горело, и я ещё не до конца определилась отчего: от ужасного сна или от того, что пару минут назад я прижималась к Дазаю сильнее, чем к Твену за всю свою жизнь рядом с ним. От этого я испытывала странное чувство, но думать об этом мне совсем не хотелось. Я поднялась с постели, надев носок обратно на стопу перед этим, и опешила: на моих руках не было перчаток, они лежали на небольшой полочке, что была прибита рядом с вешалкой, на которой висело моё пальто. Если по этим данным восстанавливать произошедшее, то Дазай снял с меня перчатки и положил их ближе к верхней одежде и уложил меня к себе на постель. Мне ужасно хотелось назвать его идиотом, но язык не поворачивался: то, что он сделал, было довольно милым и пахло заботой обо мне. Надела перчатки обратно на кисти рук и вышла из каюты, не надев пальто, но захватив сигарету с зажигалкой. Хочу чувствовать этот холод, хочу замёрзнуть, покрыться мурашками и дрожать, как осенний лист, а потом почти задохнуться оттого, что не могу вдохнуть — ночной декабрьский воздух слишком холодный для меня. Я перегнулась через бортик, опираясь на него локтями и вглядываясь как можно сильнее в чёрную пучину воды. Я боялась её. Боялась глубины. Того, что я утону. Должна признать, что, когда мы ехали в машине в Йокогамский порт, мои колени слегка дрожали. Я не хотела выполнять это задание, но выбора мне особого не предоставлялось. Неожиданно и больно сжалось что-то внутри груди: появилось ощущение того, что я скоро умру, и я испугалась. Впилась пальцами в деревянный бортик и зажмурилась. Сердце как будто бы перестало биться, в горле образовался неприятный комок, а в носу защекотало. Я лишь успела снять перчатки, положить их на бортик, достать сигарету и прикурить. Надеюсь, что корабль не тряхнёт на волнах, и перчатки не соскользнут в воду. И когда же это случится? Завтра, через месяц или через год? Когда я умру? Ненавижу это чувство, когда тебе грустно, но ты понятия не имеешь — почему. Ты чувствуешь такую пустоту, но ничего особенного не произошло. Тебя спрашивают, что не так, но ты не можешь объяснить. Или тебя вообще не спрашивают. Я не знаю, что хуже. Такое чувство, что я скучала по кому-то, кого я никогда ранее не встречала. Как будто бы мне был нужен кто-то другой. Не Твен, а тот, кто во мне не нуждался. Одиночество охватывало меня, завладевая мной, но это даже не волновало. Я специально ограждала себя от всего, и грусть стала моим лучшим и единственным другом. Начинала ненавидеть себя и хотела, чтобы все оставили меня в покое. В то же время я хотела, чтобы кто-то обнял меня и сказал, что всё будет хорошо. Я просто ненавижу это чувство. Чувство, когда ты, чёрт возьми, даже не знаешь, что чувствуешь. Я ненавидела те ночи, когда ты просто лежишь в постели и плачешь, пялишься в свой телефон, пытаешься найти что-то, что поднимет тебе настроение, потому что ты так устала плакать. Но ночи, которые я ненавидела больше всего, это те, когда ты плачешь, плачешь, плачешь и продолжаешь плакать, пока у тебя не появится ком в горле. Такой ком, что ты действительно не можешь дышать. Но тем не менее, даже после дикого крика, ты остаёшься с болью в груди, с огнём внутри тебя, ярость остаётся даже после всех этих слёз. Это чувство всё ещё на месте. Я сжала челюсть и потёрла палец о палец. Мне не понять, почему люди режут себя бритвой. Я ведь делала это лишь потому, что мне нравилось теплое ощущение от стекающей крови по пальцам, оно напоминало мне касания моей мамы, когда мы вместе ходили в магазин, и она держала меня за руку. Мне не понять, почему некоторые люди напиваются в одиночестве. Мне не понять, почему парни так много чувствуют, но никогда не показывают своих чувств. Мне не понять, почему девушки голодают несколько дней подряд, а потом объедаются до боли в животе, словно в последний раз. Мне не понять, что заставляет людей рыдать на плитке ванной комнаты, прикрывая рот рукой. Мне не понять, почему люди любят кого-то, кто никогда не полюбит их, и почему этот кто-то всегда молчит. Мне не понять, почему небо не улыбается некрасивым. Я не понимала, почему всё это происходит, и не понимала, почему я одна из них. Маргарет говорила мне, что я пыталась лишь привлечь к себе внимание своими изрезанными ладонями, но разве носила бы я тогда перчатки, умалчивала о том, что мне больно держать в руках вещи из-за ран, и никогда не делала что-то с собой напоказ. Митчелл сказала мне это, когда увидела меня в ванной без перчаток. — Венди, — знакомый голос окликнул меня, но я даже не дрогнула. Я держала сигарету в руках и просто смотрела, как она тлела в моих руках. Я сделала лишь одну затяжку, дальше курить мне было тошно. Никогда не любила корабли. Постоянная качка, от которой хотелось просто лезть на стену и выть. То ли дело поезда. Приятные купе с возможностью выйти в любое время в специальное место, предназначенное для курящих людей. А потом засыпать на своих же длинных волосах, от которых веяло сигаретами с ментолом. — Венди, — Дазай настойчиво повторил. Какое же идиотское имя мне дали. Оно напоминало мне маленьких девочек, голубые волосы и запах камелии. Моему образу больше подошло бы имя, хм… Кассандра? Или Кара? — Венди, — нет, ну третий раз это уже слишком. — Что? — отозвалась я. Наконец-то я подняла руку с сигаретой, которая почти догорела до фильтра. Хочу хотя бы немного пахнуть ментолом, а не убийствами. Я затянулась и выбросила окурок за борт. Довольно не экологично. — Идём в каюту, тут довольно прохладно, — Осаму выдохнул пар, поёживаясь и натягивая пальто сильнее на плечи, и блеснул темными глазами в мою сторону. — Ты знаешь, что если будешь много курить, это может навредить твоему здоровью. А пассивное курение тоже не очень-то полезно. А я как раз этим сейчас и занимаюсь. Он снова? Я ненавидела Дазая так, как никого раньше. Мне хотелось влепить ему пощёчину, заставить ползать перед собой на коленях, а потом мне захотелось обнять его и поцеловать. От этой мысли мне стало страшно и неловко, но он прервал меня. — Я… — он оперся локтями на бортик и опустил голову, как пристыженный щенок. — Я хотел извиниться за нашу первую встречу. Я тогда ударил тебя, а ты защитила меня. Мне очень жаль, Вен. Он впервые сократил моё имя. Даже не знаю, что думаю. Мыслей в голове не было, да и я в них не особо нуждалась в данный момент. Мне хотелось просто закрыть глаза и так стоять целую вечность, наслаждаясь влажностью воздуха и вдыхая запах вишневого ликера, который приносит ветер со стороны, где сейчас стоял Дазай. Стоп, он что — пил? — Сожаление — эмоция глупая и бесполезная, не находишь? — я зацепила ногтем какую-то штуку, и та больно уколола меня. Я сделала вид, что ничего не произошло и просто потёрла кончики пальцев друг о друга, растирая капли крови. Может быть, Дазай не заметил, или же просто решил не обращать внимания. Он же и первый прервал неловкое молчание между нами. Нужно отдать ему должное: я понятия не имела, о чем можно было поговорить. Каждый раз, когда я открывала свой рот, я должна была следить за тем, что я говорю, иначе могла случайно проболтаться и сказать лишнего. Особенно наедине с Осаму. — Возможно, — Дазай вздохнул и поёжился. Несмотря на то, что на нём было накинуто тёплое чёрное пальто не по размеру, ему было явно холодно, — но иногда сожаление помогает людям понять друг друга чуточку лучше. Я ничего не ответила. Ночной ветер приподнял мою белую блузку и скользнул холодными руками по телу. Чертовски холодно. Я слегка скосила взгляд на Дазая. Он выглядел так одиноко. Наверное, мы с ним очень похожи. Я хочу утверждать это несмотря на то, что почти ничего не знаю о его прошлом. Каждая клеточка моего тела подталкивала меня к таким вопросам — вопросам об его прошлом, — но разум давал мне звонкую пощечину, как только я открывала рот. Но сейчас я смотрела на него. Осаму не удостоил меня и вздоха, пока я смотрела, как его взгляд скользил по водной глади. Сейчас этот нуарный мафиози выглядел как обычный юноша с душой наизнанку. И я хотела быть такой с ним. Хотела, чтобы мы помогли друг другу излечить наши раны. Но заговори я о том, что я из Гильдии, наизнанку была бы не душа, а тело. То, что я немного изменила своё мнение о Дазае, не отменяло того факта, что я лишь хочу вернуться в Гильдию. Я так долго мечтала о том, чтобы вновь оказаться в объятьях Марка Твена, что просто не могла упустить эту веревочку с надеждой из рук. Но с каждым днём своего нахождения в Мафии, я всё чаще задумывалась: а нужно ли мне это возвращение в Гильдию? Атмосфера в этой организации намного отличалась от атмосферы в моей. Даже тем, насколько быстро меня приняли. Мне хватило лишь одного произнесённого предложения, чтобы стать частью Мафии, а Гильдии не хватило моего полного доверия, подпитанного несколькими годами верности. — Ты так мне почти ничего и не рассказала о себе, Венди, — Осаму зыркнул на меня, подпирая острый подбородок ладонью. — Ты тоже, — отозвалась я. Но почему бы тогда мне не начать первой? Будем считать, это этот вечер — вечер откровений между нами. — У меня ужасный характер. Я могу злиться без повода, нервничать, если что-то не по-моему. Я не переношу враньё и любую критику. Со мной тяжело моим друзьям, потому что они не знают, как предугадать моё настроение, ведь оно меняется каждую минуту. Я — эмоциональная опасность. Я могла бы сказать ещё миллион слов о себе, но не хочу вываливать всё и разом. Не привыкла рассказывать о себе, я довольно скрытная личность, но я никогда не предам тех, кто мне дорог, если не предадут меня. Я буду рядом, даже если весь мир пойдёт против них. Верность — это основная часть меня. Я верна, пока верны мне. Я всегда подам руку, даже две, отдам всё тепло, если нужно согреть. Могу слушать часами, чтобы разобрать проблему и помочь. Я не люблю моду, и тем более, следовать за ней. Но я точно могу похвастаться добрым сердцем тем, кто дал мне понять, что им можно довериться. За них я буду драться, при том, что не умею даже за себя постоять.  — У тебя очень наглые глаза, глядя в них, можно сказать, что ты плохой человек, — на секунду я вспыхнула и обратила взгляд на Дазая. Какого чёрта он говорит? Я удивилась тому, что лицо Осаму было радостное, и он улыбался, а из-за его последующих слов, я совсем передумала злиться. — Но это не так. — Расскажи мне тоже что-нибудь о себе, — попросила я, отводя взгляд обратно к воде. Мне хотелось знать о нём больше, чем он предоставил мне изначально. — Ну… Меня зовут Осаму Дазай, и я периодически пытаюсь покончить жизнь самоубийством, — он засмеялся, я лишь нахмурилась. Хоть я и порой что-то говорила про суицид, но я бы никогда не покончила жизнь самоубийством. Жизнь дана нам единожды и её нужно беречь, как бы она ни была бессмысленна. — Самоубийство — это глупость, трусость и подлость, это бесславный, позорный, самый постыдный выход из этой мельницы страданий, — я опустила голову, слегка коснувшись подбородком груди, и подняла её вновь. — А в чём же смысл жизни, по-твоему, Венди? — Дазай по-прежнему смотрел на моё лицо, словно ожидал какой-то философской речи от меня. Но я прогуливала философию в университете и единственное, что знала — это фамилию Ницше. — Иногда желание жить становится самой большой силой. И желание жить может вытянуть тебя с границы смерти, — мне сказал эти слова Твен, когда я в очередной раз не спала всю ночь, оплакивая свою семью и искренне желая присоединиться к ним. Тогда я и получила первую пощёчину от него. — Этот мир лишён смысла, и тот, кто осознал это, обретает свободу, — довольно пессимистично ответил мне Дазай. Он напоминал мне себя, но несмотря на это, сейчас я хочу протянуть ему руку, помочь вылезти из этого дерьма под названием «Вселенская грусть». Да и, чёрт, это я изначально пришла сюда погрустить, а не он! — Ты всегда сам можешь найти, или просто придумать свой смысл жизни, — отозвалась я, сцепляя руки в замок. — Но всё равно, жизнь нужно любить больше, чем смысл жизни. — А что обычно люди избирают в качестве смысла жизни? — Осаму выглядел таким заинтересованным. Может быть, я сейчас спасала человека. — Ну… Мне кажется, что других людей, — я задумалась. И правда, что избирают люди? Кто-то деньги, кто-то своих домашних питомцев, кто-то карьеру, а кто-то, как Дазай, не могут найти то, за что могли бы зацепиться. И, грустно признавать, я тоже была бессмысленно брошенным камнем в океан. — Значит, моим смыслом жизни может стать любой человек? — Что? Нет! — я резко отпрянула от бортика. — Нет, не любой, а тот, которого ты правда любишь, — что за идиот? Как можно было вообще так сказать? Я как будто бы пятилетнего ребёнка посвящала в это, а не гения Портовой Мафии. Мы замолчали. Уверена, каждый думал о своём. Не знаю, о чем задумался Осаму, но я думала о том, что несколько дней назад был День Рождение Марка Твена. Ему исполнялось двадцать два. Я пыталась позвонить на тот номер, с которого он прислал мне SMS, которые видел Дазай, но он был недоступен. Я бы несомненно позвонила бы прямо тридцатого ноября, если бы… если бы у меня был его номер телефона. Или он мог хотя бы позвонить мне, даже сейчас, чтобы я могла прошептать в трубку поздравления и напомнить ему о том, что люблю его. Но, видимо, я не заслужила. Может быть, я провинилась? Но где? Когда? Если это так, то позвони и скажи мне, Твен! Я просто хотела, чтобы он позвонил мне и всё. Разве я просила так много? — О чём ты сейчас думаешь? — неожиданно посмотрел на меня Дазай, и я столкнулась с ним взглядами. — Я думаю о мечте, — решила не лгать. — И о чём же ты мечтаешь? — Дазай также облокотился на бортик рядом со мной и бросил взгляд на мои кисти. Мне стало неловко из-за того, что кто-то помимо меня видел мои ладони, и я спрятала их, сжав руки в кулак. — Это неважно. — Это что-то незаконное? — Осаму наклонился ко мне ближе, и я не отстранилась, только подняла на него потерянный взгляд. — Нет. Просто это очень опасно — говорить кому-то о своих самых сокровенных мечтах. — Могу поспорить, ты думаешь о человеке, которого любишь, — он улыбнулся. — Да… Мне кажется, что я не заслуживаю его… — Марк был хорошим парнем, даже убивал людей с сожалением на лице, а я не понимала тогда, что такого в том, что мы отнимаем жизни. Это всего лишь люди, их ещё семь миллиардов на земле. Из-за того, что парочка человек умрёт, ничего страшного не произойдёт. Я поняла, что к чему лишь тогда, когда выполнила своё самое первое заказное убийство. Тогда я поняла, что чувствуют люди, когда видят перед собой окровавленного близкого человека, и вспомнила, что сама чувствовала, когда нашла свою семью убитой. — О-о, Венди, единственный человек здесь, который ничего не заслуживает — это я, — Осаму отстранился от борта и сунул руки в карманы, устремляя свой взгляд вдаль. Я не смогу. — Ты не прав! Не говори так, слышишь?! — я подскочила к нему, хватая за грудки, и шикнула от боли в пальцах. Давали знать о себе многочисленные незаживающие порезы. Он не должен был так говорить, это несправедливо. Каждый человек заслуживает быть с тем, кто будет смотреть на него каждый день так, словно он выиграл в лотерею, и весь мир предстал перед ним. Каждый заслуживает кого-то, кто может помочь исполнить мечты и защитить от страхов. Каждый заслуживает того, кто будет относиться к нему с уважением, влюбляясь в каждую его часть снова и снова, принимая все недостатки и изъяны. Каждый заслуживает того, кто не будет стыдиться любить его, рассказывая всем знакомым o нём и храня все его фотографии, будь они хорошие или плохие, чтобы смотреть на них тогда, когда он соскучится по нему. Осаму выглядел слегка удивлённым, но затем его взгляд смягчился. Мы просто стояли и смотрели друг другу в глаза, пока я сжимала рубашку на его груди. Мы ничего не произносили, пока я первая не приоткрыла рот, чтобы продолжить. Я не закончила, хотела сказать то, о чём думала пару секунд назад: — Дазай, ты заслуживаешь усилий и времени. Тебе нужен человек, который будет заставлять тебя улыбаться и забывать o своих неприятностях, или, ещё лучше, делать их решаемыми. Тебе нужен тот, кто будет говорить тебе o любви: не только со слов, но и тем, как он смотрит на тебя, прикасается к тебе и заботится. Ты заслуживаешь того, кто будет знать твои любимые вещи не потому, что ты напоминаешь o них, а потому, что тебя слушают и обращают внимание на то, как ты взаимодействуешь с миром. Тебе нужна та женщина, которая будет любить тебя и не сможет представить жизнь без тебя, — я сжала ткань ещё сильнее и неосознанно притянула Дазая ближе к себе. Я не хочу, чтобы он говорил так, это неправильно. Даже такая, как я, получила любовь в этой жизни, но… знал ли Твен мои любимые вещи?.. — Хочешь быть этой женщиной? — его руки опустились на мои плечи, заботливо накидывая на меня большое мужское пальто. Я раскрыла рот, чтобы выкрикнуть агрессивное: «Нет!», но почему-то промолчала. Неосознанно сравнила прикосновения Дазая и Твена, понимая, насколько они разнятся. Касания Твена слишком рваные и резкие, а Осаму… он делал это так, как будто бы я маленький кусочек хрусталя. А я, как фарфоровая кукла, слишком хрупка и невинна. Кто же знал, что я разобьюсь от одного лишь человеческого прикосновения? Твен никогда не трогал меня лишний раз, только тогда, когда хотел меня. А я хотела большего. Хотела быть нужной ему. — Венди… Ты особенная и ты заслуживаешь быть счастливой, действительно счастливой. Знаешь, почему я ничего не заслуживаю? — Дазай выглядел уставшим, но его глаза блестели. «Ты счастлива?» — это всегда был такой сложный вопрос. Я всегда отвечала «да», смеялась над шутками, гуляла и веселилась. Моя жизнь не такая плохая, как могла бы быть, и у меня нет ужасных проблем. Могло быть и хуже. Но ночью, в три часа, когда я одна и всё ещё не сплю, думая о жизни, я понимала, что плачу всем сердцем. — Знаю. Потому, что ты заслуживаешь, — я нахмурилась. Ещё одно его плохое слово в свой же адрес, и я убью его. Я уже ненавидела его за то, что он говорил. Не хотела этого слышать. Если он так считал, то я исправлю это. И тут я впервые позволила себе то, что хотела — уткнуться лицом в его грудь. Я просто устала. Устала от постоянного одиночества, головной боли, криков, собственной злости и ненависти. Устала каждый день вставать с постели и заставлять себя не просто натягивать улыбку, а искренне и от всей души улыбаться, подбадривать всех и каждого. Устала от огромного груза обязательств, срочных дел и осознания того, что со всем этим мне придётся разбираться одной. Устала делать вид, что всё в порядке, устала не замечать очевидного и глупо надеяться на что-то, преданно чего-то ждать, украдкой бросать взгляды и придавать значения вещам, которые ничего не значат. Устала от навязчивых мыслей, от неопределённости, от постоянной лжи, от льющегося потока грязи со стороны окружающих. Устала всё так же продолжать убеждать себя и всех вокруг, что всё хорошо, и я в порядке. Потому что я, чёрт возьми, уже давно не в порядке. — «Больше не подпущу к себе никого слишком близко, хоть со стороны это и смотрится низко, но мне проще оставаться/быть железной леди, чем, разочаровавшись, плакать и лежать на паркете, — я затихла. — Вру. Я снова на полу.» — Я так понимаю, что это был твой девиз по жизни? — Осаму улыбнулся и опустил руки на мою талию, а я не остановила его. Я нуждалась в прикосновениях, сейчас они дарили мне чувство безопасности. Знаешь, Дазай Осаму, а ведь воспоминания стереть нельзя. Даже при самом огромном желании, у меня не получится забыть окровавленный пол в моём доме. Та боль, что мне причинили тогда, всегда будет со мной, она никогда не отпустит. Время лечит, но оно не забирает боль, а лишь приглушает её. И стоит лишь увидеть знакомое лицо человека, что предал, в толпе прохожих, как вот оно, снова накрывает волной воспоминаний и топит в океане боли. Как с этим жить? Как не утонуть? Всё это останется в моей памяти и твои прикосновения ко мне сегодня тоже. — Дазай… пожалуйста… ты заслуживаешь любви, не соглашайся на меньшее. Возможно, ты спрашиваешь всё это не y того человека. Есть кто-то, кто ответит взаимностью. Он существует. Я обещаю. — Нет. Я слишком многое сделал, чтобы заслужить чью-то любовь. А вымаливать любовь — это самоубийство. Он прав. Вымаливать любовь не лучшее решение, но я уверена, что и на такого глупого дурака как он, найдётся своя глупая дурочка. — Ты просто не хочешь принять того, что жизнь прекрасна, несмотря на всё, что происходит, — я разжала кулаки, в которых была рубашка Дазая, и эти места на ткани теперь выглядели ужасно мятыми. — Венделин. Жизнь полна боли и отчаяния. Ты способна видеть прекрасное, только потому, что носишь прекрасное внутри себя. Его руки соскользнули с моей талии и подхватили мои ладони, что покоились на его груди. Я и сама не заметила, что не убрала их, и теперь на белоснежной рубашке остались небольшие капли крови, натёкшие из вскрывшихся от резких движений порезов. На секунду замерла, а затем и вообще перестала дышать, когда Дазай поднёс мои кисти к своим губам, оставляя влажные следы на каждом из моих пальцев. Это было так… заботливо? Я даже не знаю, как обозначить это действие. Марк никогда не делал такого, всё ограничивалось лишь тем, что он сжимал мои ладони, переплетя наши пальцы и прижимая их сильнее к простыни, когда нависал надо мной. Твен говорил мне, чтобы я прекратила резать кожу на руках, ведь это выглядело ужасно и глупо, что женские руки должны быть нежными, без единого изъяна. Может быть, я сейчас крепко сплю на полу, и мне все это просто снится? На пару секунд прикрыла глаза, чтобы убедиться, что я и правда не сплю. Распахнула их и увидела перед собой то же лицо. Он улыбнулся и уткнулся носом в то место, где две моих руки соприкасались. — Сколько бы ты их не резала, они всё равно будут красивыми. Я не понимаю. Не понимаю, кем становится Дазай под покровом ночи. Он слишком открытый, слишком романтичный и слишком странный. И слишком неловко признавать, мне нравился такой Осаму. Но мало ли что может мне нравиться, я принадлежала Твену. Я была у него, а он у меня, и никто не знает, что будет, доверься я Осаму. — Знаешь, Венди, расскажи мне кое-что, — я напряглась. Надеюсь, я не услышу в его просьбе слов «Гильдия» и «Марк Твен». — Я не могу понять, почему из сотен абсолютно разных людей, находится один человек, который зацепит так, что остальные просто меркнут на его фоне? И этот человек будет полной противоположностью всех твоих ожиданий, он просто придет и разрушит все иллюзии, а ты ничего не сможешь c этим сделать. Ты будешь медленно тонуть в нём, потому что другие больше не имеют значения для того. У тебя есть такой человек? Я задохнулась. Какого чёрта он имел в виду? «Я хотел бы быть им для тебя.»