Вкус пепла

Какая ирония, не правда ли: ведь обычно наибольшую боль причиняет не враг, не злопыхатель, а тот, кто только вчера обещал подарить тебе счастье. Олег Рой

— Сегодня прекрасная погода, чтобы вспомнить то, что было тринадцать лет назад, не кажется? — Не кажется. Именно с этими словами Фитцджеральд зашёл ко мне в пять часов и двадцать одну минуту утра на пятый день моего «домашнего» ареста. Это было утро, в которое всё разрушилось. На его щеке ещё присутствовал небольшой след от царапины, в отличие от многочисленных больших голубовато-сиреневых синяков и кровоподтеков по всему моему телу. Сразу было видно, кто чуть не сдох, а кто всего лишь вышел на палубу попить «Пина коладу». Он был по-домашнему многословен и мягок, несмотря на то, что произошло между нами несколько дней назад. Но, зная, какую тему он сейчас собирался поднять, разговаривать совершенно не хотелось. Хотелось есть и выпить водки, не закусывая. Если бы я могла не открывать дверь Фитцджеральду, я бы не открывала, но я не могла. Какой предательницей я бы сейчас не являлась, я по-прежнему была под подчинением Фрэнсиса, хотя я хотела бы подчиняться лишь Осаму, опуская тот факт, что распространение записей с видеокамер — это его рук дело. Я сидела в углу, поджав ноги к груди и упираясь подбородком в колени. Мне было жарко, несмотря на то, что я была одета в короткие шорты и домашнюю белую футболку, потому что то, о чём сейчас хотел поговорить Фрэнсис, не могло на зажигать огня в моей груди. То, что случилось тринадцать лет назад, я помнила так, словно это произошло вчера. Кровь, мёртвый взгляд моих родителей и старшего брата, последние слова моей матери. Помнила протянутую мягкую руку Фитцджеральда, помнила то, как Марк касался почти каждый вечер моих волос, поражаясь тому, какими яркими и красивыми они были в лучах заходящего солнца. — Я почти дословно помню, что ты рассказала мне о матери и о том, о чём она тебя предупредила. Помнишь? — Фрэнсис скрестил руки на груди и медленно стал подходить к моей крепости — моей постели. Конечно, я помнила. Я зажмурилась и покачала головой. Достаточно было оправдывать мой поступок с приготовлением супа специально для Чуи тем, что я всего лишь хотела втереться ему в доверие. Я действительно тогда хотела сделать ему приятно, потому что я смотрела в его глаза и видела, что он просто не мог быть тем человеком, который смог убить их. Наверное, это скорее мог быть Осаму, но он не был рыжеволосым. — Ты же знаешь, что Чуя стал мафиози только семь лет назад? — спросил меня Фитцджеральд, аккуратно присаживаясь на край моей кровати, с матраса которой простыня была бессовестно сдёрнута, скомкана и сброшена к моим ногам. Сердце забилось чаще, и стало чересчур неприятно на душе. Я не знала об этом. Но важно было лишь то, знал ли об этом раньше Фрэнсис? Я, конечно, в большинстве своём выступала, как инфантильная слабохарактерная и недалёкая девочка лет пяти, но тут только младенец не мог догадаться: в таком случае, единственный рыжеволосый человек, который мог это сделать, был Твен. Сердце пару раз пропустило удар, как только я это осознала. Да даже учитывая то, что Чуя жил, скорее всего, в Йокогаме с самого рождения, не давало надежд на то, что Марк не виновен. Не было ни единой причины, чтобы Накахара сделал это, просто не было. — Ты серьёзно? — я на секунду подняла взгляд на Фрэнсиса и тут же уткнулась носом обратно в колени. — Почему я не сдохла тогда, блять… — Ты уже одной ногой в гробу, Те-е-есс, — он неприятно вытянул моё имя, что меня моментально затошнило, хотя сам Фитцджеральд выглядел чересчур довольным моим сломанным в щепки ментальным здоровьем. Та птица, что рвалась внутри моей грудной клетки на свободу, была убита выстрелом в голову. С первого раза. Её тушка бездыханно упала на дно моей груди и, всего лишь пару минут потрепавшись в предсмертной агонии, испустила дух, а сама птица начала остывать. Как же мне было мерзко от осознания того, что тринадцать, ТРИНАДЦАТЬ БЛЯТЬ, лет своей жизни я просто впустую прожгла с человеком, которого не любила, а ненавидела. Хотелось схватить себя же за кожу и содрать её всю, потому что не было на мне того места, которого Марк не касался бы. — Я уверен, что ты догадалась о том, что я хотел тебе сказать, Тесс, — Фитцджеральд поднялся с края моей кровати и спокойно отправился в сторону двери, как будто бы не разбил мне сердце две минуты назад. Я точно и бесповоротно уверена, что он имел в виду Твена. Я была такой тупой, чтобы не провести параллели между способностью Марка и тем, что мои родители были убиты выстрелом в грудь. Если я была бы детективом, я была бы самым бездарным детективом в мире. Как… как мне теперь относиться к тому, что человек, которого я считала одним из самых близких, собственноручно убил всю мою семью? Почему всегда так, что самые лучшие в момент оказываются самыми худшими? Я хочу знать, как устроена эта чёртова Вселенная, и как мне теперь нужно было относиться к тому, что смысл всей моей жизни по итогу оказался чёрной бездонной дырой? Чёрт, я снова говорила так, словно моим идеалом снова стал Твен, чёрт, чёрт, неужели я так быстро решила предать Дазая? Нет, я просто потрясена, просто в шоке, просто в полнейшем ужасе. За Фитцджеральдом грузно захлопнулась дверь, а меня просто расплющило на постели. Я подтянула к груди колени и закрыла глаза. Внутри как будто бы все мои внутренности вырвали, закинули в блендер и перемололи на самой большой скорости, а затем вылили их обратно внутрь меня. Ладонь непроизвольно потянулась к моему лицу и накрыла мой рот, словно я сейчас собиралась поплакать, только вот желание разрыдаться не было, как и слёз в глазах. Так хотелось бы мне сейчас сорваться со своего места и понестись босиком сначала на палубу, затем перелететь через прутья, шумно спрыгнуть в воду и грести, грести, грести, пока не увижу высокие йокогамские небоскребы, а Дазай вновь не протянет мне руку. До того, как Фрэнсис сейчас, наконец-таки, раскрыл пальцами мои закрытые глаза и ткнул носом в смердящую истину, я на секунду забыла о своей великой тоске по Осаму. Забыла о том, как он предлагал мне самый мерзкий кофе с имбирём на свете, который в итоге стал моим самым любимым, забыла о том, как он клеил мне на лицо пластырь с детским принтом. Хотя у «Hello Kitty» нет возраста, забыла о том, как заполняла его отчёты, пока он нахально сидел напротив меня в кресле, накинув ногу на ногу и покачивал носком в такт музыке, что играла в его наушниках, пока он, блаженно прикрыв глаза, отпивал виски со льдом из хрустального бокала. У каждого, наверное, такое случалось. Что ты каждый день думаешь об одном человеке. Каждый. Чёртов. День. И неважно — днём, ночью или утром, он всегда в твоей голове, воспоминания, связанные с ним слова, взгляды, фразы. Всё в памяти. И от этого никуда не деться. И вроде бы, всё хорошо, но чертовски не хватает этого человека. И вот, я буквально минуту назад смеялась, прикуривая старую сигарету из заначки, а сейчас задыхалась от боли. Её даже не опишешь словами и никому её не покажешь. Я скрывала её за улыбкой, а потом приходила домой и медленно умирала. Что я теперь должна была делать? Нужно было ли мне сейчас встать, собраться и сигануть в приоткрытое окно? Или просто перевернуться на другой бок и заснуть? Нет, я определённо больше никогда не смогу заснуть. Я чувствовала сейчас то, что мой самый ужасный кошмар стал явью. Я всю свою сознательную жизнь жила и знала, что никогда не смогла бы пережить предательство человека, которому доверяла бы всё-всё. А теперь этот человек оказался не только предателем, но и убийцей. Я приподнялась на постели и обернулась в сторону окна. Спрыгнуть ли мне? Дазай, скажи, что мне нужно было делать? Наверное, я снова выглядела жалко. Это даже не зависит от того, что я раньше любила Твена, он по-прежнему был частью моей маленькой семьи, которой, похоже, больше у меня не было. Это словно мой родной брат убил всю мою семью, Марк был Итачи, а я была Саске, только, который мстить смысла не видел. Я подтянула простынь ближе к себе и накинула на плечи, укутываясь в неё. Теперь всё моё тело дрожало от холода, хотя прежде в груди пылало пламя, но теперь не осталось ничего. Интересно, мне уже вынесли приговор на совете членов Гильдии? Поскорее бы они его приняли к исполнению, я больше не хотела никого видеть, я не могла больше ни на кого смотреть. Я думала, я мечтала, что после того, что со мной произошло в начале моей жизни, я буду самой счастливой женщиной в мире, но, как оказалось на деле, я наступила в ещё большее дерьмо. Я медленно поднялась на кровати, спрыгнула с неё, болезненно стукаясь стопами о твёрдый пол и путаясь в простыне, и подошла к окну. Я знаю, Осаму шептал мне, чтобы я сбежала сейчас, я слышала его. Я уцепилась пальцами за раму окна и ступила на неё одной ногой, как в этот же момент, кто-то постучал в дверь. Если я сейчас услышу голос Твена, я просто убью его. Я соскочила с подоконника и обернулась, облокачиваясь на окно спиной, а простынь скомкала, отбросив её обратно на диван. То был не Твен, а Люси, которая принесла мне завтрак. Казалось, она даже не обратила внимание на то, что я подозрительно стояла подле распахнутого окна, просто прошла внутрь комнаты и поставила тарелку с тушёными овощами на край нашего с Твеном стола, даже не посмотрев на меня. Она так бы молча и вышла, вновь заперев дверь, если бы я не окликнула её: — Люси, — она остановилась, но не удосужилась даже обернуться на меня. Она всегда так вела себя со мной, когда была в чём-то виновата, только вот, что она сделала на этот раз? — Ты знала, да, ты знала о Марке? Вероятно, я сейчас выглядела, как сумасшедшая, потому что, когда Монтгомери обернулась на меня, её слегка тряхнуло в сторону от моего вида. Я схватилась за оконную раму позади себя и подавила сильное желание исчезнуть отсюда, сделав быстрый кувырок назад. Люси тяжело вздохнула, словно ей нужно было сейчас сообщить то, что мне рассказал несколько десятков минут назад Фитцджеральд, и потёрла нос. — Да, — она виновато сжала полотенец в руках и потупила взгляд. — Все знали о нём. Ясно, ничего нового она мне, в принципе, не предоставила. Как я и думала, все всё знали, но не я. Это потому, что я фактически не являлась членом Гильдии, но при этом выступала всегда, как он? Атаковала вместе с ними, встречалась с Твеном, ела за одним столом со всеми, знала каждый их шаг и помогала продумывать стратегии. — Что ты сделала не так? — спросила я Монтгомери в лоб. Продолжать молчать и надеяться на то, что она расскажет, смысла никакого не было. Она была из тех людей, что взорвётся, но промолчит, если её не спросят. Могла хранить чёртовы тайны и чужие секреты, несмотря на длинный взбалмошный язык. Но, что с тобой не так, Люси? — Прости меня, — она виновато переминалась с ноги на ногу, — на совете я проголосовала за твою казнь. — Это было очевидно, после того, как я бросила тебя с Чуей, — я не была на неё зла, но всё равно фыркнула на неё, за что мне тут же стало неловко, но это я скрыла, моментально отвернув голову в сторону окна. — Правда в том, что я не дралась с ним, Тесс, — Люси взялась дрожащими пальчиками за дверную ручку и легонько потянула на себя. — Я также убежала через комнату Энн, как и вывела тебя оттуда. Если бы меня сейчас спросили, разочарована ли я, я бы сказала, что нет, ведь как можно быть ещё более разочаровавшейся, чем сейчас? Казалось, всё стало серым, блеклым и не имело ни малейшего смысла. Да, совсем как в старых дешёвых мелодрамах, только какое чёртово предательство любимого человека стоит рядом с предательством члена твоей семьи? Я спрашивала, что не так с Люси, но не замечала, что это со мной всё не так. — Ясно, — коротко бросила я, разворачиваясь спиной к Монтгомери и хватаясь пальцами за оконную раму, впиваясь ногтями в дорогое лакированное дерево. Хотелось заплакать, но я не могла. Похоже, я выплакала свой жизненный запас слёз за эти четыре дня. Смотря на мафиози, все думают, что они настолько отбитые, что, приходя домой, они спокойно ложатся спать, но нет, всем людям плохо, даже мафиози. Уверена, что среди любых есть те, которым плевать на всё, но я также уверена, что в Мафии есть те, которые, возвращаясь домой, не ложатся спать, а пытаются подавить в себе гложущее неприятно чувство в груди. От этой мысли я чувствовала себя менее жалко, когда ревела. У всех есть чувства, даже у членов Портовой Мафии. Люси неуверенно вздохнула, словно хотела что-то сказать мне напоследок перед тем, как она уйдёт, но так ничего и не проговорила, только жалобно выдохнула и скрылась за дверью, а я моментально сползла на пол, всё ещё держась ладонями за край окна. Почему мама не сказала мне, что жить так больно? Почему мама не научила меня, как преодолевать её? Хотелось психовать, раскидывать по всей комнате свои вещи, топать ногами настолько сильно, чтобы невидимые соседи под моей каютой начали возмущаться. Хотелось намешать бренди с чём-то немыслимым, например, с травяным настоем, и выпить бокал залпом. Хотелось развести костёр в самом центре комнаты и прыгать через него, представляя себя дочерью крепостного крестьянина в Российской Империи на праздновании Ивана Купалы двести лет назад. Хотелось всего, но только не принимать действительность и положение дел. Я хотела разнести всю свою комнату, но сил мне хватило только схватить со стола тарелку с овощным рагу, что принесла мне Люси, и со всей силы швырнуть её в распахнутое окно, а затем вновь опуститься на пол, закрыть лицо руками, поджать ноги к груди и бесшумно и бесслёзно заплакать. Когда я ещё жила в Америке, то в такие моменты я обычно уходила из дома, садилась в любую ближайшую электричку и ехала до конечной. Мне нравилось то, как она ритмично раскачивалась из стороны в сторону, как ласкал ушные раковины приятный звук стука колёс, как мы мягко останавливаемся и двигаемся с остановок. Это меня успокаивало и приводило мысли в порядок, поэтому я возвращалась домой спокойной и в хорошем расположении духа. Мне сейчас просто было необходимо сбежать отсюда, но единственное, куда я могла уйти — это в открытое море. Хотя я была не против. Закричала бы: «Карамба!», и отправилась бы грабить шхуны и яхты богатеньких людишек. О каком бреде я вообще думаю, боже? Я запустила пальцы волосы, переплела их и оттянула в сторону, чтобы хоть немного прийти в себя. Какой-то сумасшедший дом окружал меня на данный момент, пытаясь втянуть меня во всё это психоделическое дерьмо, а я отчаянно сопротивлялась этому. Нужна ли мне была помощь психиатра, я не знала. Казалось, я могла сама кого хочешь вытянуть и втянуть в депрессию. Хотелось выговориться и не выговариваться одновременно. Кому вообще какое дело до проблем левых людей? Какая разница членам Гильдии, как я сейчас себя чувствую, зачем они продолжают проявлять какую-то мнимую ебучую заботу обо мне, при этом голосуя за мою казнь за спиной? Это вообще хоть как-то поддавалось объяснению? Потом я уснула. Да, так и уснула, сидя на полу, скукожившись в непонятную бесформенную массу человеческого дерьма, которую в руках перемяли не менее трёх тысяч раз. А когда проснулась, то не сразу поняла, что кто-то запахнул окно, заправил постель и накинул на меня одеяло с кровати. Я проморгала, по-детски потерев кулачками сонные глаза, и чуть интуитивно не спросила: «Дазай? Это ты?» Но промолчала, ведь если бы это был Твен, он бы мог неправильно меня понять, не назови я его вдруг «сукой». Но я не ошиблась бы, позвав Осаму. Он стоял у теперь закрытого окна, мягко облокотившись спиной на стекло, и разглядывал меня. На улице было уже темно, а луна ярко светила в мою тёмную комнату. Его и без того бледная кожа была ещё более белоснежной при свете луны и словно отливала небольшим, но ярким блеском. Если бы его можно было бы сравнить с сверхъестественным существом, то я бы точно сравнила бы его с вампиром. Я считала их чересчур прекрасными, а Дазай был сейчас чересчур красив. Я бы могла бы вечно наблюдать за тем, как колыхалась белоснежная рубашка от его движений, обкусанные губы были приоткрыты, а тонкие пальцы рук, аккуратно касались чёртовой оконной рамы, но не меня. — Открой окно, — тихо попросила я сильнее укутываясь в одеяло, тут же обнаруживая, что это было вовсе не одеяло, а пиджак Дазая. Я уткнулась носом в колени, пряча покрасневшие щёки и слегка улыбаясь, но по-прежнему поглядывая на Осаму исподлобья, который не двигался, словно и не слышал меня. Я окликнула его хриплым голосом, прокашлялась и окликнула снова, но он просто продолжал стоять и пялиться на меня, как баран на новые ворота. Я закатила глаза и тихонечко цокнула языком, но он это услышал и слегка ухмыльнулся. — Неужели ты хочешь окончательно заболеть, Вен-Вен? — наконец-то поинтересовался Дазай, а я только сейчас поняла, что это всё было реальностью, и что Осаму был настоящим, которого можно было коснуться и почувствовать тепло его тела. Я испугалась той мысли, что Дазай здесь и сейчас, поэтому не подала виду и наполовину прикрыла глаза, опасливо косясь на него. Хотелось узнать, что он тут забыл, но моя гордость не позволяла, да и что ему делать здесь, кроме как убить меня. Я по-прежнему оставалась предателем Портовой Мафии. — Дазай, помнишь, ты сказал мне, что у тебя были женщины, которых ты имел, но не было той, что любил? — неожиданно мне захотелось вытянуть из него слова «я люблю тебя». Я подняла на него взгляд и на секунду мне показалось, что он смутился, явно не ожидая от меня такого вопроса. Его челюсть рвано дёрнулась, словно он хотел проскрипеть зубами, и он тут же расслабился, прикрывая глаза. — Если бы я знал, что у меня будешь ты, я бы ни разу никогда ни к кому не прикоснулся, — негромко проговорил он, но эти слова ошпарили меня с ног до пят. Нужно было тогда сказать тебе, нужно было. Возможно, уже поздно, но, пожалуйста, если ты ещё не влюблен в меня по-настоящему и бесповоротно, то не люби меня. Это мой совет или, скорее, предостережение для тебя — я просто не стою твоего времени. Я слишком запутанная и сложная. Ты не можешь общаться с кем-то вроде меня, потому что у меня слишком много проблем даже с собой. Я не заслуживала тебя. Я никого не заслуживала, потому что всегда знала, что никогда не буду достаточно хороша для кого-либо. Прежде, чем ты скажешь о том, что ты будешь принимать меня любой и не устанешь от меня, узнай настоящую меня полностью. Кем же я была, кстати, на самом деле? Я думаю, что этого до сих пор не поняли ни я, ни ты, Осаму. Даже Твен не знал этого. Я отталкивала людей, пока они не подошли слишком близко, потому что они тоже уставали и бросали меня, как все. И тогда я начинала винить себя. Ты понимаешь? Я тоже уставала от себя. Я всегда чувствовала себя грустной и без особых причин. Я просто не хотела обременять тебя. Пожалуйста, не люби меня. Я просто пытаюсь избавить тебя от хлопот. Мне в первую нашу встречу с Дазаем показалось, что он безумно жестокий человек. Я не понимала, как он мог не брать трубку, не отвечать на мои сообщения, не приходить, когда знал, что его ждали. Я не могла уложить в своей голове, как вообще человек может быть настолько равнодушным, чтобы, зная о чувствах другого, делать то, что его ранило бы. Я не знала, за что люблю его. Так и существовала с этим вопросом. Все эти месяцы существовала. А потом в один миг прозрела. Когда осознала и увидела мир его глазами. Теперь я тоже умела не брать трубку, не отвечать на сообщения и избегать встреч. Просто нелюбимые люди все одинаковые. Это жестоко, но почему-то многих привлекают холодные сердца. И чем толще лёд, тем сильнее они стремятся его разбить. Привлекают такие, как Дазай. Чем сильнее он пытался дальше отойти, тем быстрее за ним бежали. А он был всего лишь зритель на этих состязаниях. И его не интересовали ни процесс, ни игроки, ни результат, он просто смотрел. А всем казалось, что он наслаждался и выбирал достойнейшего. Но ему было всё равно, ведь он знал, как только игра будет окончена, он уйдёт. Один. И неважно, что будет потом, ему никто не нужен. И сколько бы надрывных звонков не издавал бы его телефон, сколько бы трогательных, пронзительных и глубоких признаний он не получил, они ему безразличны. Ни одна струна не дрогнет внутри. Нечего ответить и нечего дать. И у него не болела душа за своё молчание, потому что он ничего не обещал. А чужие иллюзии — не его забота. И я поняла простейшую вещь: мы с ним одинаковые. Мы одинаковы холодны к тем, кто нам не нужен. Вот только одна беда: я для него была такой же чужой, как для меня чужды все вокруг. А вот он для меня… — Как же так получилось, — я слегка ухмыльнулась, сама себе удивляясь, — что я всю свою сознательную жизнь любила Марка, а как только ты… — я хотела закончить, но Дазай неожиданно перебил меня, что я даже подняла на него глаза в удивлении. — Ты не любила Твена, — холодно произнёс Осаму, моментально становясь чересчур серьёзным, что меня пугало. — В тот момент ты была одна, а он был человеком, который протянул тебе руку помощи, и ты схватилась за неё. И боясь потерять его, ты давала ему всё, что он хотел. Я потупила взгляд и задумалась: действительно ли слова Дазая были правдивыми? Но, почему-то, я сейчас не слышала лживые или язвительные нотки в его голосе и мне охотно верилось в каждое произнесённое им предложение, возможно, из-за того, что в глубине своей души я понимала, что он прав. Несмотря на то, что я проспала весь день в самой неудобной позе в мире, спать всё хотелось ещё сильнее, чем прежде. Так может быть, это всё и было сном, и не было сейчас ни капли реальности, а тот человек, в которого я влюблена, просто плод моего воображения? И с каких пор я потеряла ту грань, которая разграничивала реальность и иллюзию? — Почему ты тогда отвернулся, когда я хотела поцеловать тебя на праздновании Дня Совершеннолетия? — на самом деле, этот вопрос я хотела задать ещё с того самого дня. Он периодически всплывал в моём подсознании, как и эта неприятная ситуация, и напоминал о себе, мол, посмотри, Тесс, Дазай отверг тебя. Глупо и по-детски, да, знаю, учитывая то, что было после, но угомонить я себя просто не могла и жаждала всей душой ответа, каким бы он не был — приятным или мерзким. — О, Венди, — он когда-нибудь признает моё настоящее имя? — ты хороший снайпер, но плохой наблюдатель. Если бы ты резко обернулась, то заметила бы Твена, что с интересом наблюдал за нами, а я не хотел портить твой праздник, поэтому увёл оттуда. Я в удивлении подняла брови, сильнее обхватывая себя руками за худые лодыжки. Так всё это время Марк видел, что происходило между мной и Осаму, и ничего не делал, но почему? Разве, если человек любит другого человека, и второй проявляет знаки внимания к третьему человеку, при этом находясь в отношениях с первым, разве тот самый первый человек не должен быть обеспокоен поведением его второй половинки? Или мне сейчас стоило признать то, что Марку на самом деле было наплевать на меня? Но тогда бы он совершенно не беспокоился обо мне, но он был взволнованным, когда Фитцджеральд потянул меня за руку в самолете и очень быстро бежал ко мне, судя по его запыхавшемуся дыханию, когда я вылезала из воды. Но всё это даже на четверть не перекрывало то, что было сотворено им тринадцать лет назад с моей семьёй. — Ты тоже знал про прошлое Твена? — спросила я. — Тоже? — слегка удивлённо переспросил у меня Дазай, на что я промолчала, и он продолжил: — Да, знал. Венди, твои родители были членами Портовой Мафии и мешали Гильдии, поэтому они убрали их. А тебе просто повезло, что ты опоздала к массовой резне. Повезло? На него, на удивление, я зла не держала. Возможно, потому что я не могла злиться на человека, которого любила, с другой, а с какой стати он вообще должен был докладывать мне эту информацию, и, наконец, с третьей стороны, он же не знал, что я ничего не знала, верно? А, может быть, и знал, но теперь это значения никакого не играло. Я всё поняла и могла винить лишь себя за слепую доверительность к Марку. Глупая маленькая Тесс, во что же ты ввязалась? Всю мою сознательную жизнь я думала и ненавидела рыжеволосого мальчика из Мафии, а этот самый мальчик, оказывается, жил у меня под боком все эти годы и беззаботно, и бессовестно лгал мне в лицо, даже не думая о том, что же станет с нами, когда правда всплывёт наружу. Нет, что станет с ним и со мной, потому что «нас» больше нет и никогда не будет. Осаму продолжал стоять у окна и молчать, пока я обдумывала слова, которые он произнёс. Ну, как обдумывала, в моих мыслях сейчас была полная беспросветная тьма, которую нельзя было осветить даже самым ярким лучом света во всей Вселенной. Всё горело сейчас яростным синим пламенем, всё-всё. Всё, что я построила и намеревалась построить. Всё сгорело, осталось лишь пепелище, и то, его скоро развеет попутным ветром. Неожиданно Осаму распахнул окно, сильно громыхнув ставнями, из-за чего я вздрогнула и мне показалось, что разбудил всех в Гильдии, но только потом я заметила, что солнце начало подниматься из-за горизонта. Наступал рассвет, а это означало, что господство Портовой Мафии на время прекращалось. Осаму медленно сдвинулся с места и подошёл ко мне, присаживаясь рядом со мной. В тот момент я снова подумала о том, какой же прекрасный сон снился мне сейчас, пока Дазай не поднял к моему лицу руку и не положил её мне на щёку, с нежностью поглаживая большим пальцем кожу, а затем наклонился ближе к моему лицу. Я уже подумала, что он собирался поцеловать меня, но он лишь прошептал на ухо: — Я хочу тебя беречь, — а затем он просто отстранился и вернулся на то место, где и стоял прежде. — Я не успел подарить тебе что-то из своих вещей по традиции Мафии, но оставил небольшой презент в кармане моего пиджака, — Дазай схватился руками за оконную раму, а я поняла, что он сейчас снова покинет меня, но просить его остаться не было никакого смысла, поэтому я лишь кивнула в знак благодарности. — Ты умная девочка. Если захочешь, то сможешь сбежать. После этих слов, он уперся стопой о подоконник и выпрыгнул в окно. Я бы с радостью сделала всё тоже самое, что и он сейчас, только вот я не видела сейчас никакого смысла. Он так и не сказал мне, любит ли он меня вообще, а если нет? Если нет, то и пытаться выбраться из этого болота смысла не было. Семьи — нет, любимого — нет, кошка — чёрт пойми где, надеюсь, была жива. Я посильнее натянула пиджак Дазая на плечи, который он заботливо оставил для меня, чтобы я не замёрзла, и только сейчас вспомнила о том, что он сказал мне напоследок о каком-то подарке, который он оставил для меня в кармане пиджака. Я ловко быстро юркнула туда трясущимися пальцами и выудила оттуда новое острозаточенное сменное лезвие, которым обычно люди с суицидальными наклонностями делают себе порезы. Да таким лезвием можно было запросто перерезать не только тонкую кожу на запястьях, но и хорошенько раскроить шею, и я понимала, для чего Осаму оставил мне это. Аккуратное и миниатюрное оружие для убийств. Он знал, что я могла им воспользоваться и сбежать, если обхитрю членов Гильдии. Убить я их вряд ли смогу, а убежать да, только вот одно Дазай не учёл: я не могла сделать им больно. Да, я была той самой бесформенной тряпкой, что любит и ненавидит одновременно. Я полюбила их всех, как свою семью, за всё это время, проведённое с ними вместе, и ненавидела их за то, что они сотворили, и простить им этого не могла. — Поднимайся. Стейнбек резко распахнул дверь в мою комнату, даже не отпирая её, а я еле успела сунуть лезвие обратно в карман. Видимо, она была всё-таки не заперта, значит, Люси понадеялась, что мне хватит смелости и желания убежать отсюда, но она ошиблась. Джон выглядел, что ни на есть, чересчур весёлым, а это могло означать лишь одно — решение на совете членов Гильдии было принято не в мою пользу. Только такие новости могли вызвать на его лицо хоть какую-то положительную эмоцию, мне ли не знать. — Чей это пиджак? — спросил он, останавливаясь в центре комнаты, в паре метрах от стола, рядом с которым я сидела, свернувшись в комочек под тёмной плотной тканью. — Да, впрочем, неважно. Стейнбек подошёл ко мне ближе и бесцеремонно сорвал с моих плеч пиджак Дазая, кидая его на незаправленную постель. Слава богу, лезвие, вроде бы, не вылетело из кармана, иначе не избежать мне допроса с пристрастием от Джона. Обнажённые руки и ноги моментально обволокли прохладные утренние потоки воздуха, поступающие из открытого Осаму окна, и я поёжилась. Куда он собирался потащить меня утром? Неужели, кто-то хотел меня видеть? Надеюсь, я пересекусь с Твеном, чтобы ударить его в лицо. — Я бы мог соврать и сказать, что удивлён результатами голосования, но нет, я польщён. Кроме Твена, никто больше не хотел, чтобы ты оставалась, — я по-прежнему не поднималась с пола, как мне приказал Стейнбек, поэтому он обошёл меня, присел на корточки за моей спиной и, не дожидаясь, пока я поднимусь на ноги, схватил мои руки, заломил назад и начал наматывать на запястье тонкую верёвку. Как она появилась у него в руках, я даже не заметила, а, может быть, не заметила её изначально, и он просто принёс её с собой. Я была так сильно раздавлена морально, что единственное, что я замечала — это ничего. — И где вы меня высадите? — на самом деле меня не интересовало, где они собирались выбросить меня, мне лишь хотелось горячего имбирного кофе, тёплого белого пледа и губ Осаму, которые были бы в моём распоряжении до конца моих несчастных жалких дней, несмотря на то, как долго мне осталось дышать кислородом на этой земле. За это я была готова отдать всё, что у меня было, но даже сейчас Гильдия просто выдирала всё из моих рук. — В смысле, «высадите»? Ты предательница, тут был, не был членом Гильдии, значения не играет. Особенно для тебя, Те-е-есс. Мы тебя приговорили к казни, — на секунду сердце сжалось, а я незаметно дрогнула. Действительно? Что, даже небольшую оговорочку решили не делать для меня, хах? Но всё же, только тогда, когда Стейнбек затянул верёвку на моих запястьях, я поняла, что шутки кончились. Всё было серьёзно и по-настоящему. — Это должен был сделать Твен, но он, как последний ублюдок, испугался и отказался, поэтому по доброте душевной это вызвался сделать я. Надеюсь, это будет самый болезненный выстрел в твоей жизни, маленькая Тесс.