In your eyes

Der Wahnsinn hat mich eingesperrt Und deine Heile Welt verzerrt, Hat sich in deinen Kopf gepflanzt... Безумие заточило меня И исказило твой счастливый мир, Пустив корни в твоей голове... Oomph – Labyrinth

      Через пару недель после возвращения из Франции Чуя смог снова заговорить. Как и со слухом, голос вернулся к нему утром со странной болью в горле. Первые пару дней Накахара лишь что-то сипло хрипел, не особо желая разговаривать таким образом. Но со временем четкость фраз и привычная звонкость вернулись к нему, что радовало их с Дазаем. По крайней мере теперь было значительно проще общаться и понимать друг друга.       Все вернулось к привычному распорядку дня как в то время, когда Чуя только ещё потерял зрение. Но теперь он чувствовал себя гораздо увереннее.       Осаму сутки напролёт проводил в детективном агентстве, в то время как Чуя учился жить дальше. Он ходил в парк недалеко от дома, изредка совершал простые покупки в магазине.       Признаваться в собственной слабости перед другими оказалось не так страшно. Со временем у Накахары даже появились знакомые, готовые ему помочь или просто поболтать о жизни.       Через полгода с момента потери зрения Чуя вернулся в Портовую мафию, где давно уже бродили слухи о том, что он жив. Слепота совершенно не мешала ему заниматься тем, что долгие годы казалось таким важным и привычным. Правда слишком частая смена напарников Накахары вызывала у Мори лишь лёгкую усмешку: если Чуя был слеп, это не значило, что он не слышал и не догадывался о том, что говорят за его спиной другие.       Хотя его отношения с Дазаем для всех пока еще оставались тайной. Следить за личной жизнью рыжеволосого эспера никто бы не решился, боясь того, какая расплата за этим может последовать: ведь Чуя так и оставался холоднокровным и жестоким для окружающих ровно до того момента, пока не возвращался к себе домой. И только с Осаму день за днем он мог открывать себя совершенно с иной стороны. Оказалось, что даже в такой сумасшедшей жизни, которую они оба вели, можно было создавать уют.       И быть счастливыми.       За эти полгода Чуя сильно изменился. Даже без зрения в его жизни было много хорошего. А еще появился смысл, который постоянно во сне утыкался носом в его ключицы, любил целоваться по утрам и часто перебирал ему волосы с фанатичными репликами, что никогда не пустит Чую в парикмахерскую. Накахара только покачивал головой, собирая непослушные медные пряди в привычный низкий хвост и надевая очки перед выходом из квартиры.       Со зрением долгое время не было никаких сдвигов. Но потом Чуе стали сниться сны – смутные и очень странные. Первое, что он увидел, была серость. Постепенно в воздухе перед его глазами что-то рябило. Чуя тогда протянул вперед руку – он наконец-то видел, что его собственные пальцы смогли поймать в воздухе серую снежинку. На ощупь она была немного теплой, а еще почему-то пачкала пальцы.       Только на третью ночь Накахара понял, что это был пепел. Одинаковые сны день за днем выматывали его, порождая странное волнение в душе. Страшный пожар и обезображенные огнем тела – все это казалось не просто видением, а словно забытым эпизодом прошлого.       Пусть в его жизни такого и не происходило.       На десятую ночь Чуя увидел перед собой Конфуция. Пальцы светловолосого эспера как в тот раз снова потянулись к его щеке, касаясь кожи и пачкая ее пеплом. Это прикосновение заставляло лицо Конфуция перед ним медленно терять свою юность и угасать, словно Чуя высасывал из него жизнь. После этого сна он впервые проснулся с криком, чувствуя, с какой силой Дазай сжимает его за плечи и прижимает к себе, стараясь успокоить. Накахара так и не решался рассказать ему о том, что видел. Но через несколько дней Чуе уже приснилось собственное обезображенное лицо, которое он смог увидеть в мутном зеркале перед собой, прежде чем превратиться в пепел. Выныривая из сновидения в привычную густую темноту, он невольно произнес чужое имя, которое разбудило Дазая, заставляя и его вспомнить Конфуция.       Детектив видел, что что-то с Накахарой не так, но долгое время ничего не мог сделать. Ведь раз за разом тот отказывался говорить, снова замыкаясь в себе и отдаляясь. Каждую ночь сны выматывали Чую, вынуждая уходить из спальни, чтобы не будить Дазая, и много курить, стараясь хотя бы немного взбодрить себя. Долгое отсутствие зрения снова поселило сомнения в душе. А еще Чуя понимал, что чувствует собственную вину за смерть Конфуция, за то, что в тот роковой день позволил безумию поглотить собственный оцепеневший рассудок и чужое тело, которое совершенно ему не принадлежало.       – Не спишь? – Накахара услышал чужие шаги раньше голоса, что заставило его с какой-то нервозностью смять фильтр выкуренной сигареты в пепельнице.       – Я виноват в смерти Конфуция? – внезапно Чуя смог спросить то, что долго тревожило его. Ему не нужно было видеть лицо Дазая, он и так понимал, как тот нахмурился, наверняка напряженно вспоминая день на заброшенном складе. Собственные воспоминания подводили эспера, ведь вспоминать произошедшее он по-настоящему боялся, будто любопытство к собственному прошлому снова могло его засосать в ту бездну отчаянного безмолвия, тишины и вечной тьмы – пусть последняя оставалась его верной спутницей и по сей день.       Чужая рука обхватила его собственную. Чуя любил изучать её всякий раз, потому и сейчас пальцами провел вверх к запястью Осаму, чувствуя хорошо знакомые шрамы.       – Ты не виноват, Чуя. Если бы это сделал не ты, то он бы сам вскоре умер. Декарт ведь рассказал нам о том, что «Лунь Юй» была смертельно опасна, – Дазай все еще помнил то странное свечение, которое увидел в момент чужой смерти, но так и не решался рассказать Чуе о нем. – Перестань винить себя за то, в чем не виноват. Взяв удар на себя, ты помог другим, обрекая себя на полную изоляцию от внешнего мира. А потом смог преодолеть все это, стойко принимая все то, что происходило с тобой.       Чуя поднялся, чтобы шагнуть к любимому, крепко обнимая его за плечи.       – Однажды ты сможешь видеть, когда твоя борьба с самим собой закончится. И этот день вскоре настанет, – Дазай снова улыбался, чувствуя прикосновение чужих пальцев к собственным щекам. Так Чуя любил смотреть на его улыбку, пусть уже долгое время не мог видеть ее глазами. – А теперь пошли спать. Пусть у нас завтра выходной, высыпаться все равно надо.       Накахара только покачал головой, решив, что Осаму снова оказался прав.

***

      Проснувшись утром, Чуя сонно потер глаза, открывая их. Картинка перед ними плохо фокусировалась, но было довольно светло. Над головой был привычный потолок, а сбоку тепло прижимался Осаму. Коснувшись ладонью его волос, Накахара принялся осторожно поглаживать их и внимательно наблюдать за тем, как вскоре Дазай поднимает голову и сонно смотрит на него с какой-то счастливой улыбкой, как приподнимается на локтях, чтобы нависнуть сверху и поцеловать: коротко, нежно и очень долго. Именно теплое ощущение любимых губ давало понять, что все по-настоящему. И от осознания этого хотелось кричать на весь мир от счастья.       Дазай почувствовал, как Чуя обхватывает его лицо в чашу ладоней и почему-то отстраняет. Он внимательно посмотрел в его глаза, с привычной надеждой ожидая хотя бы чего-то... И только тогда наконец-то заметил не только блеск в глубине голубых глаз Чуи, но и счастливую улыбку на любимых губах.       – Знаешь, что важнее всего? – спросил Накахара и, замечая в глазах детектива понимание происходящего, сам ответил. – Только в твоих глазах я по-настоящему смог увидеть себя.