За пригоршню крон

      — …А когда полночный сов в подлеске заухал, мой Серко́ заскулил, как побитый. Припал он, значит, на брюхо, пополз по земле и спрятался под крыльцо сторожки, поджав хвост. А ведь все добрые люди в долине Сансретура знают, что случалось мне с ним и на варгов ходить в Сумрачный бор. И, говорю вам точно, с таким, как он, нигде не страшно: цены нет этому псу. Торговали его у меня за тридцать флоренов, да я не продал, потому как лют он до всякого дикого зверья... А тут на тебе: такой матёрый волкодав как дворовая шавка по углам хоронится. И вот дивно мне стало, что такой справный охотник, как Серко, чего-то вдруг забоялся. Не иначе как духа какого-то увидел или мрачни́цу. Ну, я-то не из робких, да и амулет особый от гнева неупокоенных душ всегда при мне, под рубахой. Так что плюнул я через левое плечо, прочёл особое тайное заклятие, да и глянул в окно. А там...       Все притихли, ещё более округляя глаза и подаваясь вперёд, а девчонка-служанка, пробегавшая мимо по своим делам с полной крынкой молока в руках, остановилась, увидев, как сгрудился вокруг рассказчика народ. Оно, конечно, старая Ядзя за то, что она здесь уши развесила, по головке не погладит. Однако же до смерти было интересно узнать, о чём же там речь. Чай, на минуточку-то можно остановиться? За одну минуточку молоко не скиснет! И, протиснувшись вперёд, чтобы получше видеть лицо говорившего, девчонка присела на корточки, поставив свою крынку на пол. Подперев остренький подбородок кулачками, она во все глаза смотрела на Ви́лька, а вскоре и вовсе позабыла о том, что ей было велено сделать, заслушавшись, как заворожённая.       Вильком звали работника, который без году неделя жил при доме, нанятый на время сбора урожая. Говорили про него, что нигде и никогда он подолгу не держался. Жил как перекати-поле: ни жены, ни дома не имел, все пожитки таскал в одном узле, а из скотины был у него один только старый злой пёс, тот самый Серко. И вот прикатился Вильк в Найнси, когда солнце к Ламмасу повернуло. Был он не шибко молод, невысок ростом, мелок в сравнении с ладными, статными парнями с виноградников, да ещё курнос и рябоват лицом, но все девки от него млели, как от первого красавца, и он быстро снискал себе славу редкого краснобая. Хотя в Туссенте люди никогда за словом в карман не лезли, но этот всех превзошёл. Речист, как пророк Лебеда, голосом певуч, как княжеский менестрель, и сутки напролёт мог он рассказывать одну сказку за другою, так ни разу и не повторившись. Но, хоть языком плести он и вправду был горазд, работником Вильк оказался слабосильным, неповоротливым и ленным.       Однако же гнать его со двора за то, что меньше других спину ломает, никто не торопился. И как иного кота держат в дому́ только за его красоту, а не за то, что он знатный мышелов, так и Вилька держали больше за то, что он развеивал скуку и уныние в Найнси. Ведь подумать только: целый год в поместье никакого весёлого гулянья не было. Все уж и забыли, что такое посидеть за щедрым праздничным столом да от души поплясать, сбивая каблуки. Ни в великий праздник Беллетейн, ни в Мидинваэрн даже на лютне никто не брался побренчать. Ну а тут хоть какая-то забава появилась. Оно, конечно, грешно отплясывать или песни горланить, когда у хозяев такое горе, но коль работник хандрит, так и работа не ладится. А кому от того польза? Верно, что не хозяевам.       Если подумать, то простому человеку много ль надо для счастья? Сытно поесть, мягко поспать да развлечься пару раз в год, не всё ж работать согнувши спину. Так что хорошо было слушать речистого Вилька долгими осенними вечерами, отдыхая от дневных трудов в тёплой компании, за стаканчиком молодого ядрёного винца. И всем хорошо. Малым деткам сказка на ночь, чтобы спали крепче. Молодым парням можно было в переглядки поиграть с девицами, которые собирались здесь же в кружок вместе со всеми, а не сидели за своим шитьём и пряжей в дальних комнатах. А когда Вильк, дай пророк Лебеда ему всяческого благополучия, начинал про жуткое рассказывать, так девки сами к парням жались мягкими боками, даже упрашивать не нужно было. Ну а старикам в радость было то, что все вместе сидели, как в прежние добрые времена.       И так-то Вильк складно всегда говорил: ни запнётся нигде, ни ввернёт холопского просторечия, ни начнёт перескакивать с одного на другое, забыв, о чём начинал говорить. Гладко-гладко стелилась его речь, лилась как золотой мёд, а ещё Вильк всегда усердно помогал себе лицом, руками и всем телом, чтобы людям слушать было ещё интереснее. То ногой он притопнет, то руками начнёт показывать, что да какого размера было, то начнёт щелкать языком, рычать по-звериному или по-птичьи высвистывать. И иной раз казалось, будто перед глазами оживают все его небылицы.       Когда Вильк вспоминал, как его угощали при княжеском дворе во время широких гуляний на Имбаэлк, он весь аж ма́слился, щурился, как кот, вылизавший целую миску жирных сливок; голос у него мягчел и становился бархатным. Взгляд Вилкаса сыто затуманивался, когда он поглаживал себя по выпяченному животу, будто и вправду только что отведал печёных перепёлочек, нежный паштет из соловьиных язычков, грибы, томлёные в сметанном соусе, тушёного в драгоценных офирских специях кролика, румяный пирог по-нильфгаардски с вишнями, вымоченными в ароматной настойке, запечённые орехи в меду, фиалки в сладком розовом сиропе, а после запил всё это бокалом Сангреаля. И как-то легко верилось ему, хотя все знали наверняка, что нынче в брюхе у Вилька только кусок ржаного хлеба с сыром, чечевичная похлёбка и даже стопки нильфаагаардской лимонной ему сегодня за столом не перепало.       А если уж брался рассказывать про то, как, шляясь по делам или ради развлечения по просёлочным дорогам, ненароком попадал он в небывалые приключения, бабы держались друг за дружку, то хохоча до упаду, то вскрикивая от ужаса. Мужики же только лукаво посмеивались, прихлёбывая пахучий сидр из кружек, и старались не перебивать, а то рассказчик больно уж был обидчив и сильно горячился, ежели ему выказывали недоверие. Нельзя ему было и слова сказать поперёк, чтобы не задеть гордость.       Попробуй влезь не ко времени с тем, что по этим вот дорогам, где Вильк якобы виверн видал, местные батраки годами ездят, и отродясь тут никакого лиха или чуда не встречали. Все знали, что места́ здесь всё больше спокойные, и даже захудалого призрака в канун ночи Саовины с фонарём не сыщешь. Разве что одуревшие от летнего зноя пумы иной раз выскочат из зарослей на работников, везущих свежее мясо на рынок. Но стоило только шуткою спросить, мол, «а русалку ты за сиськи не мял, когда в боклерский порт за свежей рыбой ездил?», так Вилкас сразу замолкал, хмурился и обводил глазами всё собрание с таким оскорблённым видом, что сразу было ясно — нынче больше сказок не будет. Кончено! Что с вами, маловерами, рассусоливать? Всё равно что жемчуг метать перед свиньями. И уж никакими уговорами и лестью его нельзя было умилостивить. Так и замолкал до следующего вечера и следующей правдивой истории.       Ясно дело, что никому не хотелось получать тычки от рассерженных зевак, а потому, обычно никто не переспрашивал, не встревал и уж тем более не вскрикивал насмешливо: «Ну и горазд же ты врать, парень!». А нынче слушали ещё тише обычного уже и не зная, то ли привирает Вильк по своему обыкновению, то ли истинную правду говорит.       И как тут докумекаешь где она, правда-то? Вся жизнь в поместье кувырком пошла... И как же не поверить в тёмные силы, в злую эльфскую магию, в козни нелюдя-ведьмака, в восставших из могил мертвецов, если у всех на глазах такое приключилось? Не отмахнёшься, не скажешь, что брешут люди, придумывают всякое, чтобы только языками почесать со скуки. Своими глазами вся челядь видела, как старый хозяин, которого обмыли, обрядили в чёрное платье и наскоро схоронили давеча на старом погосте за Серым лесом, вернулся домой. Вернулся, будто бы так оно и следует, чтобы мёртвые туда-сюда из дома в могилу, из могилы обратно в дом шастали...       Люди, понятное дело, сперва опешили. Уж не приснилось ли им всё это? Да нет, вон и грязь кладбищенскую со своих башмаков счистить не успели. Значит были похороны и не во сне, а наяву. А если хоронили хозяина, значит он помер. Нет такого обычая в Туссенте — живых хоронить. Подумали. Сунулись было к молодому хозяину на поклон, чтобы хоть слово какое сказал, успокоил, утешил и как мог пояснил, что это такое делается. А то ведь бабы-то ревут со страху, детей прячут подальше от господского дома, да и у бывалых мужиков волосы на голове дыбом поднимаются.       Куда там! Ничего не добились. «Потом всё узнаете» говорит и улыбается, как блаженный. А сам поверх голов на ведьмака своего проклятого смотрит, как похмельный гуляка на непочатую бутылку. К ведьмаку ясное дело не пошли приспрашиваться. Не хватало ещё чтобы порчу навёл дурным своим глазом. С него станется, с приблуды.       Обидно ещё было то, что и Ядзя, видно знавшая поболее других, на расспросы только хмурится и рукой машет. «Не вашего ума дело» и кончен сказ. Тут уж многие роптать стали, пошли разговоры, чтобы всем разом собраться и уйти со двора. Но легко сказать, да только куда уйдёшь вот так вдруг? В Найнси и сытно, и поместье чистое, достойное, и в морду кулаком никто не тычет, и простым людям тут уважение. Знай себе честно работай да лишнего не спрашивай. А в других местах-то что? То-то и оно — неизвестно ещё какой новый хозяин попадётся. И всё ж наверное лучше живой да недобрый господин, чем добрый да мёртвяк с погоста...       Так, вспоминая о своёй печали и тихонько вздыхая слушали люди Вилкаса, который ещё пуще нагонял жути, будто и так её было мало.       — ...гляжу я значит, а молодые господа-то все в грязище, ровно краснолюды, что из угольной шахты вылезли. Госпожа в седле, как мужик сидит, волосы по ветру полощутся, как у морской сирены, а юбка изодрана в лохмотья... — Вильк на мгновение замолк, давая всем время представить нескромное: как из-под разодранного платья выглядывала нижняя юбка, а может и что другое мелькнуло, а потом добавил, понизив голос, — и лица у них были чёрные. Одни только очи в темноте у них светились яко у котов. Сначала смекнуть я никак не мог, откуда это они в ночи вернулись и где ж это они так изгваздались, в каком таком болоте? А как увидел самого, верхом на Янтаре, так прошибло меня по́том, будто в жаркой бане. Могильная то землица к ним пристала, не иначе... Я ведь прежде не видал... старого хозяина. Только по одежде и догадался, что то был он...       — А хорошо ль ты его разглядел, милсдарь Вильк? Самого-то хозяина... — робко спросил кто-то из угла опасаясь, как бы на него не заругались за то, что перебивает.       Но Вильк, видно ждавший такого вопроса, только задумчиво покачал головой, затянувшись дымком из трубочки, которую ему кто-то услужливо поднёс. Не обозлился. И то славно.       — Что ж. Дайте вспомнить... Помню я, что на дворе тогда и впрямь ни души кроме них не было. Непогода тогда снова разыгралась, вот все и попрятались по своим углам. Шла буря, страшная, какой уже сотню лет в долине не было. Ветер выл страшно, как душа неупокойника и ночь чёрна была, как кровь утопца... Но у сторожки по тёмному времени всегда фонарь зажжён, чтобы лихие люди мимо не пробрались и когда господа шли мимо, я видел его. Видел так же ясно, как вас сейчас. И он тоже меня увидел... Хотя стоял я в тени, выглядывая из-за ставен и простой человек стоя под фонарём не разглядел бы ничего в такой кромешной тьме. А этот увидел. Помню каков он мне тогда показался. Лицо у него было не в пример молодым господам: чистое, будто только что розовой водой умытое и будто не старое даже, а моложавое, свежее, словно он сверстник детям своим. Глазами этак повёл и на меня вдруг в упор уставился. Всего миг мы друг на друга глядели и едва меня с ног не сшибло от того взгляда... До сих пор горло схватывает... — Кто-то понимающий тут же подсунул под руку Вильку деревянную кружку с пивом. Тот в три глотка осушил её, утрёся рукавом и уже веселее добавил: — Хорошо амулетец мой заговорённый ведьмой с Рысьей горы, помог, отвёл от меня беду, а то ведь мог и броситься... И не покуривал бы я нынче трубочку, не радовался бы свету солнышка...       — Кто? — Не понял один парень, слушавший раскрыв рот. Его дернули сзади за рубаху, чтобы не влезал, но он и не почуял, повторив: — Кто бросится-то мог, милсдарь?       Вильк выпустил струйку дыма к потолку, и, причмокнув, со смаком затянулся ещё. Лениво скосил взгляд на дурня, который всё никак не мог понять к чему ведёт рассказчик и вздохнул легонько, будто говоря «Что с вас, с неучей взять? Ладно уж, так и быть, разъясню».       — Вестимо кто, — протянул он, будто ненароком глянув в окно, в сторону господского дома. И сказал непонятно, но так, будто ушат талой воды опрокинул всем на головы: — Носферат.       — Да что же это такое? Носфера эта? Зверь какой? — Допытывался давешний паренёк, у которого от этих непонятностей голова видно совсем кругом шла. На этот раз никто его не одёрнул. Всем до смерти хотелось знать, что за мудрёное слово и чего оно означает, хотя и знали наверняка, что верно, что ничего хорошего в носфере этой нету.       — Носфератами зовут тех, кто хоронится от света дня, потому что он противен ему, как всё живое. Любят они ночь, тишь, глушь и темень, потому что глаза у них, как у кошек и слух такой чуткий, что они слышат, как грибы растут или лист на воду садится. Слышат, как черви под землёй ходы прокладывают и как сова крылом машет. Ходят они земли не касаясь. Вечно молоды, как эльфы и простой пищи не принимают. А когда все добрые люди спят, носфераты бодрствуют и выходят на охоту... — Вилкас посмотрел пристально на недотёпу, который его расспрашивал и прибавил таким голосом, что тот едва не покачнулся, как от удара: — Это если по учёному. А по-простому — вомпер наш хозяин. Упырь.       Кто-то охнул, хватаясь за голову, кто-то с испугу отступил назад, а девчонка-служанка, подбитая под локоть, ойкнула, кулём завалилась на бок и опрокинула крынку, выплеснувшуюся на земляной пол. Глядя как пропадает парное сладко пахнущее белое молоко смешиваясь с сором и соломой под ногами людей она горько-горько заплакала прижимая к себе уже пустую крынку. Вот так полюбопытствуешь по-дурному, развесишь уши и всё, пропала вся твоя жизнь... Да ещё и к упырю в дом идти сказано. Ой, что же будет?..       Между тем, один из работников, молчавший до поры и на рассказчика почти не глядевший, встал во весь свой немалый рост, руки на широкой груди сложил и, глянув из-под густых бровей, сказал негромко, но значительно:       — Ты ври-ври, милсдарь Вильк, да не заговаривайся. Слушал я тебя почтительно, но вот что скажу тебе нынче в ответ. Одно дело, когда ты про себя баешь иль про баб, которых ты топтал на сеновале, как петух кур топчет. Сегодня одна завтра другая. То твоё мужичье дело. Ври про утопцев и призрачниц. Про то как лешачиху драл тоже ври. Но вот про нашего... — тут он остановился хорошо помня строгий приказ не поминать имени старшего господина из Найнси, — если ты про нашего хозяина такое плетёшь, то давай проверим, что быстрее: твой поганый язык или мои кулаки.       Любой бы пожалуй заробел от такого посула эдакого детины, но Вильк, хоть и был тощеват и до драк не великий охотник, даже бровью не повёл. Он только пожал плечами и скучным голосом заметил:       — Что ж, милсдарь Локис. У каждого своя голова на плечах. Верить моему слову или нет — сами решайте. Вам тут жить, не мне. Я то человек вольный, меня никакие корни в Найнси не держат: ни сундук с добром, отчий дом, ни красавица-невеста, — на словах о невесте несколько девушек зарумянились непонятно от чего, а Вильк беззаботно махнул рукой, будто не замечая девичьих страданий, — станет худо, так вот он порог. Перешагнул, вышел прочь и дальше живу как знаю. А вы то тут как на цепи сидите, прикованные. И жены ваши и дети малые, и старики. Неужели не видите, что творится? Кто над вами всеми главный стал? Без чьего слова ничего в Найнси не делается? Если над всеми верховодит нелюдь, то и вы по-людски жить не будете. Так-то.       Люди взглядами перебросились, нахмурились, покривились. Но молча. Что тут скажешь-то? Верно ведь. Всё по чужой указке делается. И так жили невесело, а сейчас и вовсе всё не по-людски, как Вильк и подметил. А после того, как старого господина схоронили, совсем началось несусветное.       И снова каждый про себя вспомнил, как закопали его в наскоро сколоченном гробу из простых сосновых досок, хотя такому знатному человеку надо бы каменную усыпальницу возводить. Как и было велено свезли самой дальней дорогой, мимо Серого леса на заброшенное кладбище. Вернулись к вечеру, ещё оплакать хозяина не успели толком, а он к ночи взял, да обратно в Найнси приехал! Кому расскажи — не поверят, подумают, что обдулся болотной воды и в горячке околесицу несёшь.       Челядь в себя прийти не успела после такого, как ещё одна нови́на объявилась. Строго настрого запретили им всем поминать старого хозяина по имени. «Забудьте прежнее его имя, будто и не знали отродясь! А если кто своим боталом вслух проговорит прежнее, так я живо язык оборву». Так и сказал змееглазый. И поверили ему конечно. Как не поверить, такой может язык отнять: рожа вон какая разбойничья. И грозится ещё. Стращает своими мечишками и звериными глазами. А защитить людей от него некому...       Оно конечно, нетрудно помолчать, когда просят. Но где же это видано, чтобы имя данное человеку отцом и матерью на пострижении забывать, как какое-то поганое слово грязнящее уста того, кто его произносит? Даже у нищих под городской стеной, которые живут одним только подаянием и то имени не отнять. Имя с тобою с самого наречения и до смерти неразлучно. Вернее вассала оно служит своему хозяину и с ним сходит в могилу. Именем и деловое письмо подписывают и поминают тешась в постели с возлюбленными и на камне надгробном его же высекают. Только какие-нибудь подлые разбойники и клятвопреступники могут его променять на иное имя или на скверную собачью кличку, как это в заво́де у рубак из бродячих ганз...       Не по-людски это совсем. Поэтому все согласно закивали. А Вильк, видя что более никому не хочется с ним на кулачный бой выходить, выждал малое время и продолжил, как ни в чём не бывало.       Говорил он долго. И про госпожу Хловиссу рассказывал. Что мол ведьмак вовсе не спас её от проклятия, а повенчал со страшным озёрным духом в обмен на её молодость. Потому теперь вечно суждено ей при озере быть и далеко не отлучаться иначе быть беде: разъярится дух, забурлит озеро, как котёл подвешенный над пламенем и выйдет оно из берегов и затопит селения и полезут из воды зелёные утопленники...       Рассказывал, что ежели настоящее имя старого господина вслух произнести трижды, так он сразу почернеет лицом, пожухнет, как прошлогоднее яблоко, истлеет и развеется прахом по ветру. Но где же найти такого смельчака, который решится извести упыря, пока он всех ночью не перегрыз, как лис прокравшийся в курятник?       Сказывал ещё, что по ночам ведьмак пробирается в постель к младшему, к Ричарду, и своими проклятыми ведьмачьими знаками сводит того с ума. Положит свою когтистую руку на сердце господина и гладит его, нежит. А рука-то у него холодная будто кусок льда и стынет сердце молодого хозяина и никого ему не жаль, никого-то он не любит больше, кроме своего ведьмачины. Второй рукой ведьмак очи ему прикрывает, морок наводит и в лоб целует своими ядовитыми губами. Нашёптывает на ухо, что дальше сделать нужно, чтобы вовсе сгубить всю семью. Так через молодого хозяина он всю власть в свои руки в поместье и забрал...       Одна только надежда и была на славного Коннора из Эйтси. Кому, как не храброму рыцарю с этой бедой совладать? Он ведьмака этого поганого с первого дня на дух не переносил. Вот уж кто мог бы поквитаться с лживым этим приблудой. Но и тут выкрутился змееглазый. И так хвостом крутил и эдак, а как понял, что не поддаётся Коннор, так он сманил рыцаря в гвинт поиграть. Мол что дурного в том, чтобы время скоротать за славной игрой? На поле для гвинта кости кидать это тебе не на мечах рубиться, даже враги иной раз садятся за общим столом, чтобы сразиться в бескровной битве. В гвинт и батрак играет и князь, никому это не зазорно...       — И сели они играть, — продолжил Вильк прикрыв глаза, будто вспоминая, как шла игра между нордлингом и туссентским дворянином. — У господина рыцаря на руках была его знатная нильфгаардская колода, с полной кавалерией «Наузикаа» и славными героями Первой Северной войны. А у ведьмака, значит, со всякими чудами и мерзопакостниками, которых он почитает, как своих братьев родных. Один кон ведьмак сдал господину из Эйтси, это уж как водится, у тех кто заманивает рьяных игроков, сбивает их с толку. Второй кон ведьмак выиграл, вроде как из последних сил. Да выиграл-то по-подлому: всё кидал картишки с на́керами и гу́лями по мелочи, раззадоривал, вытягивал золотые карты у господина. А как зашли на третий, тут он и выкинул все свои козыри... Рыцарь наш, как увидел, что ведьмак припрятал напоследок, так побледнел, за грудь схватился, будто огнь его изнутри жечь начал...       — Да что же он там за карту такую выкинул? — не выдержал кто-то из местных заядлых игроков. А другой, видно тоже волнуясь более об игре, которую не посчастливилось видеть своими глазами, спросил:       — А ставили-то, ставили-то что? Золото? Мечи? Коней? Неужто Янтаря господин проиграл?       — Эх, вы... — презрительно сказал Вильк, передразнивая игроков, — мечи-и-и, коня-я-я... Да разве же нечисти это от человеков нужно? Нет. Что им злато? Они всё разбойничье, кровавое золото, все клады под землёй и под водой видят. Им оно без интереса. Если уж нечисть садится с кем играть, тут ставят не горсть монет. Ставят на кон самое дорогое. Душу ставят. И господин-рыцарь поставил. Поставил да проиграл. Видно так сильно хотелось ему прогнать из дому этого нордлинга, да не вышло. И нынче не от кого вам защиты ждать, люди добрые. Все ваши хозяева теперь ведьмачьи слуги.

✤

      Брехал Вильк. Брехал так же, как его старый кусачий, но трусоватый пёс Серко. И ясное дело, что не видал он никакой игры, где ставкой была ни больше ни меньше душа рыцаря из Эйтси. Его и в дом-то не пускали. Жил в своей сторожке и порога господских покоев никогда не переступал. Однако от челядинок, которые сохли по нему, он слыхал, что будто бы кто-то из господ звал ведьмака перекинуться в картишки. А Вильку больше и не надо было, чтобы насочинять своих небылиц. А уж чего проще было догадаться, что в карты сел играть не Ричард, не понимавший этой краснолюдской забавы, не госпожа Хловисса и не старый хозяин, пока не имевший мочи даже ложку толком в руке удержать? Но, угадав про соперника по игре, Вильк знатно приврал про все остальное, рассудив, что кривда людям милее правды будет.       Ведьмаку, по правде, душа рыцаря была нужна как пятое колесо в телеге. Солить ему, что ли, душу эту? И не продашь, и не потешишься, толку с такого выигрыша меньше, чем когда на щелбаны играешь.       И, конечно, отродясь такого не было, чтобы Гэвин из Ридяниц, ведьмак из глухих темерских лесов, играл колодой с вампирами, василисками и иными чудовищами. Чего ему на эту по́гань любоваться? Насмотрелся уж за долгие годы и на голозадых накеров, и на кладбищенских баб, от которых падалью за сто шагов несёт так, что простого человека наизнанку выворачивает. А сколько ещё лет и зим придётся ему бегать за монстрами, которые крестьян донимают, задирая коров на пастбищах или разоряя свежие могилы в поисках сладкого свежего мясца? И так от самой глупой юности до той поры, пока какой-нибудь прыткий трупоед не откусит голову постаревшему, отяжелевшему под грузом лет ведьмаку. Мало кто из цехового ведьмачьего братства для себя на покойную сытую старость зарабатывал. И редко кто видел похороны ведьмаков, которые чаще пропадали, будто их и вовсе на земле не было. Так что и Гэвину судьба сулила почти наверняка: рубить и истреблять пакостников, а после им же на корм пойти.       И что же? Зная про такую свою судьбу, ещё и колодою чудовищ играть? Вот уж дудки! Когда мечом намахался, да отмылся от пакостной тухлой жижи, которая у этих тварей вместо теплой крови в жилах течет, да надел свежую рубаху, да сел за чистый стол в корчме, хотелось хоть на вечер позабыть о заказах и о том, что в кошеле снова не брякает ничего. А любоваться на умело нарисованные рожи гнильцов и экимм Гэвину вовсе не хотелось. Потому для доброй игры за пазухой у Гэвина всегда был припрятан мешочек с заветными картами, где верховодил славный король Фольтест — владыка Севера, князь Соддена, правитель Понтарии, заноза в заднице зубастых имперцев. Была там и лютая реданская пехтура, не боящаяся ни осенней студеной грязи, ни трескучего зимнего мороза. Были пробивные краснолюдские отряды, страшные своим диким боевым напором, и стремительные Синие Полоски — гроза проклятых скоя'таэлей...       Вот их-то, синеполосочных темерских партизан, выкинутых на поле не ко времени, коварный Коннор насмерть пожёг неведомо откуда взявшейся у него картой казни. Стоило только Гэвину отряд собрать и приготовиться лихо взять этот кон, как нильфы щёлкнули его по носу той проклятой картой. И как корова языком слизнула с доски почти всё северное войско. Остался ведьмак с одним только малым требушетишкой, лекаркой в рукаве да парой сиротливых пехотинцев, от которых толку было как от хрена во лбу. Проще говоря: остался с голой жопой и деревянным мечом. Смех один.       Ох и давненько же Гэвин с таким треском не проигрывался! А тут будто впервые карты в руки взял. Даже сам опешил. А рыцарь, перебирая чернорубашечные нильфские карты, уж и не сдерживался: ухмылялся не таясь, разглядывая унылое лицо ведьмака, потерявшего всё преимущество. Вот уж верно, что в гвинте, как и на войне, не тот побеждает, кто проворнее или ловчее мечом рубит, а тот, кто на десять ходов вперёд думает и может соперника в ловушку заманить.       И вроде помнил Гэвин, что рот разевать, играя с незнакомым противником, нельзя. Надо вдумчиво, опасливо все делать, не торопиться, как при ловле блох. А все равно несподручно ему было на этот раз ходы считать в голове. Да еще думал он просто развеяться, чтобы головушка от мыслей не потрескивала, как спелый орех, зажатый в тиски. Но все вокруг глядели на него, каждый чего-то своего ожидая, и карта ему не шла, и думы были вовсе не про темерцев.       Вот и госпожа Хловисса тишкóм поглядывает, хотя вроде как за своим девичьим делом, за вышиванием, сидит, склонив голову над пяльцами. Но какое там вышивание, если она за вечер от силы пару стежков сделала да и воткнула иголку в шитьё, будто бы разглядывая получившийся узор? Ясное дело, прислушивается, а может, сама чего-то сказать хочет.       Ну, если снова заведёт свои прежние речи о дальних краях, то тут уж сама с братцами пусть воюет, ей, как видно, прыти и норову не занимать. Вон как отмахивала на своей шустрой кобылке по лесу! Ни зверя лесного не боится, ни белые ручки запачкать в грязи, ни продрогнуть под холодным дождём, ни платье изодрать. Так что пусть не смотрит жалостно на ведьмака. Ей защитники нужны так же, как девицам со Скеллиге, которые любому обидчику ноги переломают, а у Гэвина и без её девичьей придури забот полон рот. Расколдовал он Хловиссу? Расколдовал. Ну и хватит с неё, на большее ведьмак не подряжался.       И до госпожи ли ему теперь? Вон Коннор снова в упор смотрит. Опять ему что-то не в дугу. Ну чистый уксус, а не человек, даже за игрой угомониться не желает! Будто бы живьём ест ведьмака глазищами своими, и всё с недобрым прищуром. Улыбается так, что кисло делается.       Видать, хорошо помнит рыцарь, как его Гэвин материл за то, что не обождал их с Ричардом в лесу. Ишь, обидчивый какой нашёлся! И знает ведь, что за дело обругали! Но, видно, не принято тут сразу всё как есть в лицо говорить. Всё надо какими-то обиняками...«Изволю пенять вам, господин сиятельный рыцарь, на вашу поспешность. Каждому благородному мужу должно быть ведомо, что замешкавшихся спутников недурно было бы обождать или подмогнуть оным спутникам найти дорогу в вашем чертолесье, а не скакать задрамши хвост, будто вас госпожа оса изволила в гузно ужалить». Вот так, видно, надо было растолковать. И ещё с поклонами.       Все они здесь, в Туссенте, говорят долго, бестолково, с ужимками, и ни хрена не поймёшь, о чём взаправду думают, когда разговор с тобой ведут. Смотрят на тебя вроде как на коровью лепёшку или падаль какую придорожную, носом крутят и губы поджимают. А слова все одно вежливые, будто ты дворянин какой или, по меньшей мере, купчина богатый. Аж душно становится от такого обращения, как в летний полдень под раскалённой кровлей.       Слуги вон тоже все кланяются чинно, «милсдарем» исправно кличут, хотя кто-то сдуру, в насмешку или не расслышав толком имени ведьмака, повадился величать Гэвина «господином Гэвином Реданским».       Это они темерские-то Ридяницы от великой Редании в своём Туссенте не отличают! Видать, им что Цинтра, что Цидарис — всё едино. А уж про Велен и захудалые деревеньки в пять хат они и слыхом не слыхивали, наверное. Живут тут, при своих виноградниках, рыцарях и птицах паулинах, и думают, будто их княжество — это пуп земли.       Ну Велен-то, конечно, не Туссент, тут спору никакого нет. Но зато такого цветистого пустословства там за людьми не водится. Сразу всё скажут, как на духу, пояснят, чем ты нехорош, лишних слов на ветер не бросая. Может, в рожу ещё дадут, для пущего вразумления. Но уж если не бьют тебе морду с порога и под ноги тебе не харкают, не кидают вслед «приблуда паршивый», то сразу ясно безо всяких пусторечий — считают тебя либо за почтенного человека, либо за головореза, которому слово поперёк сказать — всё равно как самому с крыши на вилы кинуться. Почтенному человеку чарочку предложат пропустить за ради счастливого знакомства, а от головореза живо по дальним углам все хоронятся, чтобы не озлить его ненароком. Всё в Велене ясно, как Вечный огонь. А тут...       Смотрит рыцарь и с насмешкою, и с досадою, и неведомо, какого рожна ему, рыцарю этому, надобно. А спроси его в лоб, так ответит своими обиняками, еще больше запутает, извернётся по-змеиному и найдет, чем уязвить ведьмака. А может, ещё и «господином» обзовёт. Этот может, накер его задери.       Ричард же, словно в пику Коннору, смотрел даже ласковей обычного. То улыбался тому, как Гэвин радуется выигранному кону, то любовался, как умело ведьмак тасует карты ловкими своими пальцами, перекидывая их из руки в руку, так что они с легким стрекотом перепархивали по воздуху, будто малые птички. И не было в нём никакой заботы, никакой тревоги, кроме самого ведьмака, занявшего все его мысли. Гэвин, может, и улыбнулся бы в ответ на чудный блестящий взгляд из-под пушистых ресниц, да только с другого боку на него неотрывно глядел старый господин из Найнси. Зыркал молчком, сидел едва шевелясь, но кто его знает... Глянешь не так на наследничка, так найдёт в себе сил оскорблённый отец и перетянет наглого ведьмака тростью по хребтине, чтобы не пялил бесстыжие очи на красавца-сына. Бывали уже такие случаи у знакомых молодых ведьмаков, засматривавшихся на дочек заказчиков...       Вот и уставился хозяин дома на своего гостя с дальнего Севера так, будто насквозь видит и все его чёрные думы знает. Ну истинно старый сыч! Гэвин про себя, для удобства, его так и нарёк: Старый. Ишь как вперился. Аж холодком по спине пробирает. И не сморгнёт никак. Неясно ведьмаку было, то ли это у хозяина от прежнего проклятья взгляд такой остекленелый и остановившийся, то ли от каких-то тяжких мыслей. Наверняка тут не угадаешь, хотя Гэвин думал больше на отголоски уже снятого проклятия.       Конечно, ежели год посидишь недвижным, так ясно, что молодым козликом сразу не поскачешь, какой бы мастер тебя ни расколдовывал. Вот нынче Старый сам до ветру стал ходить и ложку к устам подносить — и то хорошо, и то славно. А в первый-то день, конечно, всё больше мычал, руки́ поднять не мог, пытался слово по-человечьи вымолвить, но губы не его слушались, и он всё больше лепетал, как годовалый младенец. А после вроде ничего: разговорился, на ноги поднялся и даже смог несколько шагов сделать.       Так что может такое статься, что смотрел он на Гэвина не потому, что снова закостенел под гнётом годовалой своей привычки. Может, Старый из Найнси и впрямь рассматривал ведьмака как диво какое-то, которое надобно к своим диковинным сокровищам прибавить. Как у иных богатеев в почёте привезти из тёплых краёв зверюгу какую-нибудь невиданную, так и у господина из Найнси был бы в хозяйстве дикий темерский ведьмак. А что? Почти что кот, только на двух ногах ходит, водку пьёт, грамоте мало-мало разумеет, знаки накладывать может для хозяйской забавы и в гвинт играет.       Хотя что до гвинта, наверное, старый хозяин уж понял, что Гэвин играл не ахти как. А уж против хитроумного Коннора и вовсе паршивым соперником оказался. Сам Гэвин знал, конечно, что против настоящих мастеров, которые в Новиграде на великие деньги играют, ему и одного кона не выстоять, но всё же пару хитростей он выучил и запомнил накрепко. Поигрывал ведьмак в охотку, и не без прибыли — в корчмах, на постоялых дворах, в борделях, с купчишками, банщиками и на биваках с веселой солдатнёй. Там и сям подсмотрел Гэвин, как иные умные люди играют, руку немного набил и собрал себе колоду. Не золотую, конечно, тут похвалиться было нечем, но крепкую, с серебришком, с хорошими картами.       Оно, конечно, можно было бы не мучиться, собирая карты по одной, а пойти и с краснолюдами договориться: выторговать себе картишек получше за звонкую монету. Но что толку было бы с тех картишек, если они не за честную победу достались? Ведь всегда видно богатого дурака, который за золото себе купил козырей, а сам не знает, с какого конца браться за них, и продувает партию за партией какому-нибудь мастаку со средненькой колодой на лёгкой кавалерии и дешевенькой пехоте.       Всегда Гэвину хватало и того, что на руках было. Когда выигрывал — радовался, а проигрывая не плакал. Крутился как умел, выигрывая чаще не за счёт великого умища, а за счёт того, что соперника можно одним своим видом обмануть. Сделать постную рожу — и уже кажется, будто суровый противник за столом сидит. Некоторые от такого робели и путались при счёте карт. А ещё, в довесок, Гэвин был дóка делать вид, что плохая карта ему в руку пришла. Некоторые простаки и разини ему верили и тут же начинали хорохориться, думая, что вся ставка у них уже в кармане. Так что против туповатых новиградских пивохлёбов Гэвин, пожалуй, был знатный игрок. Но против Коннора ему играть было всё равно как мочиться против осенней бури. И так Гэвин пытался обойти рыцаря, и эдак. Не вышло. Никакие хитрости не помогли. Проигрался. Пришлось отдавать победителю карту с сисястой реданской чародейкой.       До слёз Гэвину было жалко той карты: так славно какой-то краснолюдский живописец её намалевал. И косы у неё были рыжие, каждая в руку толщиной, и глазища как сапфиры, а платье нарисовано такое, что вроде и одета, а всё равно всё сокровенное видно. Аж в жар бросает, когда смотришь. Не карта, а сокровище! Гэвин её когда-то у одного полуэльфа выиграл, а он ещё отдавать не хотел, всё за нож хватался. Пришлось того полуэльфа по-дружески угомонить кулаком промеж глаз, чтобы понимал, что долг есть долг.       Ничего не поделаешь: если проиграл, так изволь платить. И, видать, так суждено было той чародейке: сначала от полуэльфа к ведьмаку в руки перейти, а после от ведьмака прямо к туссентскому рыцарю. Кинул Гэвин карту на стол, а осиротевшую колоду собрал и прибрал на место.       — Однако быстро же ты наигрался. Неужели же северяне так проигрываться не любят? А я иное слышал... Отец говорил, что чем хуже у нордлингов дела, тем больше они распаляются, — почти дружески сказал рыцарь, видно решивший, что они полночи будут над доской сидеть, и оттого немного удивлённый тем, как быстро ведьмак пошел на попятный. — И отыграться не хочешь? Вижу я, что карту тебе жаль, мастер ведьмак. Редкая карта, верно, у нас таких я ещё не видел, настоящая краснолюдская работа... Верно, больших денег стоит. Так чего же не хочешь ещё раз раскинуть? Спешить нам все равно некуда.       — У тебя, господин мой рыцарь, отыграешься, как же, — уныло ответил ведьмак, — верно ты сказал, что хороша была моя чародейка, но, чую, если начну отыгрывать своё, то вовсе без штанов в Велен вернусь. А там тебе не Туссент. Зябко там без штанов-то. Так что забирай свой должок и покончим на этом. Мне с тобой на доске для гвинта не тягаться.       — Ах вот ты про что... Разориться боишься? Тогда зря ты прибедняешься, ведьмак, — усмехнулся Коннор, глянув искоса на отца, — если так и дальше всё пойдёт, вернёшься ты в свой Велен богатым человеком. Дом себе купишь, слуг заведёшь, и не надо будет больше по лесам и полям за трупоедами гоняться. Заживёшь по-княжески, ручаюсь. Захочешь — женишься, а захочешь — так и прокутишь всё. Дело твое, ведьмак, только знай, что мы в долгу не останемся. Довершишь работу — и более никогда работать тебе не придётся, если только сам не пожелаешь ради развлечения взять свой славный меч в руки. А сейчас можно и на желания поиграть, если ты так жаден на карты и монеты. Играют ли у вас на Севере на желания?       Гэвин на это только промолчал. Уже не впервые такой разговор у них заходил. И ему все эти конноровы посулы костью в горле вставали. Будто бы от души рыцарь говорит, а всё же слышно, что насмехается. Про женитьбу вот к чему-то прибавил, да так, что Ричард сразу лицом потемнел, нахмурился, будто ведьмака уже на свадебное ложе тащат.       Однако же о том, какую цену ведьмак назначил за снятие проклятия, когда по рукам ударяли, Гэвин не помянул ни разу, как рыцарь его ни подначивал. Коннор верно думал, что уедет ведьмак из Туссента верхом на телеге с золотом, потому и посмеивался над его жадностью. Но Гэвин точно знал, что неспроста его тогда дёрнуло так сказать: «За пригоршню крон и за то, что в твоём дому мне приглянется больше всего». Цена непростая, такую цену требуют, только если Предназначение тебя ведёт своим путём. А чему и для чего ты предназначен — кто ж его знает, кроме самой Судьбы? Так что зря, выходит, рыцарь над ведьмачьей скупостью посмеялся. Не богатеют ведьмаки с таких-то заказов.       Но какая бы ни была цена, которую Гэвин назначил осенней ночью на далёком Севере: пригоршня ли крон или телега золота, — всё одно, пока работу не выполнил сполна, говорить о плате рано. Примета это дурная — свой прибыток раньше срока считать. А потому Гэвин только головой покачал. Нет уж. Ни на монеты звонкие, ни — тем паче — на желания играть он не станет.       — Значит, боишься желание мне проиграть? — начал было Коннор не без лукавого блеска в глазах, точно откуда-то зная, что Гэвина от его вкрадчивых, насмешливых речей такое же зло брало, как и рыцаря от колких ведьмачьих слов.       — Оставь его. Не неволь, — сказал вдруг Старый спокойным, сильным голосом, и Гэвин разом смекнул, что, верно, так он раньше всегда и разговаривал.       Сразу слышно было, что привык этот человек приказывать и дважды повторять не любил. И такого не послушаться было тяжело. Знавал Гэвин таких вот строгих раньше. Один только Хэнрик чего стоил — молвит слово, и уж ясно, что не послушаться его себе дороже. И голоса никогда не возвышал, а страшно становилось, если он гневался или приказывал ученикам. Так и Старый разговаривал.       Что ж, значит, быстро хозяин Найнси в силу вернётся. Другой бы, пожалуй, ещё месяц мычал да под себя ходил, не различая ни дня, ни ночи, не признавая родных в лицо, а этот на второй день уже оклемался. Да ещё вон как заговорил.       Коннор, услышав строгий голос отца, вздрогнул, будто его по голой шее розгой обожгли, и выронил из рук карту. Лукавой улыбки, притаившейся в уголках его губ, как и не бывало. Будто от зубной боли на лбу рыцаря залегла морщинка. Рыцарь быстро опустил глаза, будто бы для того, чтобы собрать доску и карты, раз никто больше играть с ним не вызвался. Но Гэвин ясно видел, как заалели щёки его дерзкого соперника. Тут уж Коннор со своим братом мало чем разнился: стоило только ему разгневаться или каким-то желанием загореться, сразу становился он красен как маков цвет.       «Что ж ты так разрумянился, будто девица, голый зад увидевшая? Какая тут у вас тайна или распря, чего не поделили? Стыдишься ты чего-то или злобу таишь на Старого?» — раздумывал Гэвин, поневоле радуясь тому, что Коннор от него отстал. Ишь как зарозовел, замялся, прямо как мальчишка перед строгим учителем.       А может, рыцарь запечалился оттого, что отца сам расколдовать хотел да едва руки его не лишил, в глупой спешке поранив священный дуб? Или тут совсем другая причина крылась?       Нет, видно, не всё ладно было и до проклятия в этом золотом дому́ на Серебряном озере. Может, не только за своё древо Хозяйка обижена была. Если бы только топор, грозивший драгоценному дубу, ей не по нраву был, то она нашла бы, как отпугнуть от рощи этого дровосека. Навела бы иллюзию, огородила бы древо стеной пламени или вереницей кошмаров, или простую пýтанку поставила, чтобы никто до рощи добраться не мог, а ходил бы кругами. Это и деревенская ведунья сделать может, даже высокого эльфского искусства зачарования тут не нужно.       Однако ж Хозяйка сама подпустила Старого, да ещё с толпою батраков. Вышла к нему навстречу старухою, нищенкой, сама разговор затеяла. А уж таким, как она, редко охота приходит со смертными разговаривать. Что ей смертные? Мошкара, которая сегодня звенит в воздухе, а завтра уже нет её, и иная мошка народилась. Жужжит мошка и все думает, что будет жить до той поры, пока солнце не умрёт, а на деле жизни ей дадено только до заката. Все смертные перед Хозяйкой — как глупый, мимолётный рой, бестолково толкущийся в воздухе, зудящий, ненужный и докучливый.       И всё же вышла к людям. Поучить чему-то вздумала. Ну а если поучала она Старого из Найнси, значит у того голова не пустой чугунок. Что-то в том чугунке варится. Не дура же она, распинаться перед безголовым дурачьём, которому что в лоб, что по лбу? Нет, не дура. Значит, надо послушать, что говорить будет Старый. Может, сам того не зная, он и подсобит, подскажет, как Коннора от проклятия освободить.       И только Гэвин подумал об этом, как сразу его другая мысль, будто пощёчина, ударила:       «А что ж ты не думаешь о том, как обоим братьям помочь? Что ты за рыцаря цепляешься, будто он от несчастья своего помирает? Ему и без меча в руке славно живётся. Молодой, сильный, красивый, умом не обделённый. Да ещё и богач. Может, он и помается немного, да всё равно обвыкнется со своей судьбой. А если же от военного ремесла себя отвадить не сможет, то пускай, как нелюди, берётся за боевой краснолюдский топор или эльфский лук. Оружие это не хуже меча, пожалуй, позора в том, чтобы его носить, нет. А чтобы недруга жизни лишить, этого хватит с лихвою.       Проживёт Коннор припеваючи, даже если ведьмак не докончит своей работы и бросит всё на полпути. А вот Ричарду каково жить с такой порчей? Разве не ему первому надо избавление дать? Каждый день рядом со своей смертью ходит. Его бы и спасать первым. Но вот посулил тебе туссентец, что пойдёт с неимущим ведьмаком, с пришлым нордлингом, на самый край света, а ты и смолчал? Обрадовался? Не отказался от обещанного в горячечном бреду? Не сказал господину из Найнси, что так дело не пойдёт? Смотри же, ведьмак, не оступись, а то больно уж скользкая это дорожка...»       Как будто Хэнрик Гэвину эти слова на ухо сказал. Уж больно правильно и строго ведьмак себя одёрнул, только что сам себя за ухо не дёрнул для острастки: «Не дури, Гэвин! Что не твоё, то не бери, даже если с голоду подыхать будешь! Чужое добро не к добру, сквозь пальцы утечёт, только одна грязь на руках и останется. Блюди себя, ведьмак. Нет ничего хуже, чем знать, что опоганился ты из-за зависти или глупой жадности».       Вот когда наука-то от Хэнрика-ведьмака до головы дошла... Совсем нескоро, как это всегда с Гэвином и бывало. Вечно он последним в любом учении был. Но нынче наука уж так дошла, что ясно стало: теперь с этой дорожки Гэвину никак не сойти. Взял заказ? Умри, но сделай. И нету такой причины на свете, чтобы пообещать помочь, о цене уговориться, по рукам ударить, надежду дать и слово свое ведьмачье не сдержать... Даром что ты из самой поганой, опозоренной перед людьми и нелюдями школы Кота. За других Котов Гэвин был не в ответе, а за себя перед совестью своей отвечать придется.       Между тем, пока Гэвин призадумался о своём, Старый, решивший вдруг поговорить со спасителем своего семейства, протянул руку к сыну. Молчком. Ничего не попросил, не приказал, но, как видно, Коннор и без слов его понял. Немедля отдал выигранную карту, чтобы отец на неё тоже полюбовался.       — Вижу я, что голова у тебя холодная, мастер ведьмак. Не все умеют остановиться, когда проигрывают, — заметил Старый, поднося к глазам карту с серебряной темерской лилией на голубой рубашке. Гэвину почудилось, будто не для него эти слова, а для Коннора, который точно меры не знал, словно остановиться для него было всё одно, что умереть. Не зная, верно ли он уразумел слова Старого, ведьмак решил по-кошачьи действовать, послушать хозяина, вывести на разговор, но прямо ничего не спрашивать. Такие-то господа из одной только гордости не ответят, если спросишь напрямик.       — Когда в кармане ветер свищет, голова у любого дурня быстро охолонет, — вывернул Гэвин разговор в иную сторону, — а если не видишь, против кого в карты играешь или на кулаках выходишь драться, так и сдохнешь под плетнем: либо с голодухи, либо от того, что тебе череп раскроили. И поделом. Не лезь, куда не следует.       — Слышу речь истинного нордлинга, — довольно улыбнулся Старый, прищуриваясь, будто бы для того, чтобы лучше рассмотреть Гэвина, хотя ведьмак ясно видел, что глаза у хозяина были зоркими, как у ловчей птицы, — зная жизнь и нравы в ваших суровых краях, не стану с тобой спорить, мастер. Там у вас солнце скупо, как ростовщик, и даром не греет, с деревьев плоды на землю не падают. Видел я, как люди на темерском Севере, словно лесные звери, питались травой, желудями и корой древесной. На Севере, прежде чем научишься ходить, надо смотреть, куда ступаешь и кому дорогу переходишь. Неласковая там земля и народ неприветлив, груб, праздных бесед вести не любит... Но разве будет их кто-то винить в том, что они тонкого обхождения не знают? Южные розы на ветреных скалах не цветут — это самой природой так положено. Легко и приятно быть благородным рыцарем в благословенном солнцем Туссенте, куда ни зима, ни война с голодом и мором не приходят. А если каждый час думаешь о том, как прожить день до вечера, то тут не до благородства.       Видно, надо было что-то ответить Старому на эти слова, явно сказанные, чтобы затеять долгую беседу о различиях Севера и Юга. И вроде бы всё он сказал верно и справедливо, однако же такая правда не по вкусу ни Коннору, ни ведьмаку не пришлась. Невольно соперники переглянулись и разом друг друга поняли, будто на миг заключили перемирие. Рыцарь еще больше поник от того, что его благородство произрастает только под благостным и ленным туссентским солнцем, а ведьмак едва не поморщился от того, что в нём вовсе никакого благородства не углядели. И что же ответить на такое? Смиренно кивнуть? Или же дерзко заспорить? Гэвин, подумав, мудро решил промолчать. А что? Старый же сам сказал, будто нордлинги угрюмы и на слова скупы, так вот молчанка и будет ему самым верным ответом.       — Позволишь ли взглянуть на твою колоду, мастер? — спросил Старый и, чтобы ведьмак не подумал, будто его так к игре принуждают, насмешливо добавил: — Нет, мастер, мне по вкусу иные игры. Зачем перекидывать крашеные бумажки по доске, если можно вместо нарисованного требушета двинуть в бой настоящий? После того, как увидишь, что делает «огненный скорпион» с городскими стенами, уж никакими картами тебя не заманишь. И эта красавица, которую ты проиграл... разве сравнится она с настоящими воспитанницами Аретузы, которые носят башмачки из самой тонкой и редкой кожи, пьют только туссентское вино и спят на шёлке? От них пахнет лавандой и сандалом, а от твоей карты лишь дымом от костров, свечным салом да лошадиным потом.       Гэвин снова смолчал, но свои карты всё же отдал прямо в руки Старого. А тот, разобрав их и увидев, как скромна северная колода, сказал ведьмаку уже без привычного туссентского лукавства:       — Я мало чего в жизни опасался, мастер-ведьмак. Каковы бы ни были мои дела и где бы меня беда ни заставала, я всегда знал, что от многого можно откупиться. От стаи оголодавших волков кошельком с флоренами не отобъёшься, это верно, зато на флорены можно нанять рубайл, которые за твоё золото будут биться с любым противником до последнего вздоха. За золото можно купить и дом, и коня, и человека. Чародей от пахаря только ценой и отличается, точно так же, как деревенская девка, которую можно купить на ночь за простое серебряное колечко, едва ли отличается от принцессы, которая отдаётся за редкую диковинку или алмаз размером с голубиное яйцо. Золото — сила. Оно владеет умами. К нему стремятся и ему подчиняются. Понимаешь ли ты теперь, мастер, отчего мне такие, как ты, кажутся опаснее, чем голодный волк на ночной дороге?       Гэвин по-прежнему молчал, но прямо посмотрел в светлые, холодные глаза Старого, уже загодя зная ответ, и хозяин, уже без улыбки, докончил свою речь:       — Ты здесь не из-за моего золота.