За пригоршню крон

      Никто не помнит, на каком краю земли придумали первую сказку. Было ли то на жарком Юге или на суровом Севере, в чистом и тёплом доме или на бессонном привале в степи, во время длинного кочевья? Никому это неведомо. Известно только, что подумалось кому-то, будто бы без сказок и небылиц жить на свете вовсе безрадостно. Или захотелось вдруг рассказать о том, чего душа просит, но чего на свете быть не может. И с тех пор сказка, как бы ни была проста, душу веселит, досуг скрашивает, и кажется, что мир на короткое время ласковее становится, а люди — добрее.       И отчего не любить эти придумки, если в них сказывают, что за тьмой придёт свет, за зимой придёт жаркое, изобильное лето, за бедой — радость, а горькие слёзы обернутся речными жемчугами. Кому не любо послушать, будто бы за синим окоёмом есть такие земли, где текут реки из вина или молока? Дома там сплошь из сладких пряников и белого сахару. Вдоль пеших троп круглый год растут спелые ягоды, размером с крупную темерскую монету, а тракты выложены самоцветами да мрамором. И до тех прекрасных мест любой дойдёт, кто смел и сердцем чист. Ни тяжкой пахоты на бесплодной земле, ни недорода, ни коровьей или человечьей чумы там не бывает. Там в садах не отцветают прекрасные дурман-цветы, поют небывалые птицы, и люди там не знают ни горя, ни нищеты, ни голода.       Но хороший сказитель не только горазд расписывать, какова бывает жизнь за неприступными горами, куда попасть тяжело, а вернуться и вовсе никак нельзя. У него на все тайны жизни есть ответ. Что ни спроси, сразу всё растолкует. Например, отчего в небе гром гремит, отчего град посевы побивает, отчего радуга является и отчего одному во всём удача, а другому везде клин. И о местных чудищах расскажет, о ди́вах, о всякой бывальщине и небывальщине, на сто разов перекрученной и переиначенной. Но и таким бредням да перекроенным на сто ладов сказкам люди рады верить. Никто толком и не знает, где на самом деле правда, а где ложь, ну а проверять на своей шкуре и дознаваться, живет ли в пруду водяной с водяни́цами, а в колодце дева-призрачница, никто не хочет.       На диком Севере, в предгорьях, люди-сказители говорят, будто бы ведьмы выкармливают едва вылупившихся змеёнышей своим молоком, чтобы те почитали их за своих матерей и по приказу делали всякие пакости, и кусали бы неугодных до смерти своими ядовитыми зубами. Любопытно, конечно, на такое поглядеть, особенно парням. Хоть бы одним глазком увидеть, как это молодые ведьмы из своих пышных грудей сладкое молоко сцеживают, но попробуй сунься к ним... Они, поди, таких дотошных и нескромных в жаб или ужей превращают, а может, и того хуже: живьём в печи изжаривают. Не зря же слухи ходят, будто ведьмы страсть как охочи до человечины.       Ещё вот говорят, будто бы травы, собранные в самую короткую ночь в году, становятся чудодейственными, но особо же рьяно стоит искать только того цветка, который расцветает в эту единственную ночь. Будто бы даст этот цветок своему хозяину знание обо всех кладах: подземных, подводных, вмурованных в стены, заговоренных от чужих глаз или спрятанных иными хитрыми способами. Однако нужно беречься сил, что тот цветок охраняют. А то наскочат они из темени, страшные, рогатые, воющие, копытами топочущие, длинным серым мóхом обросшие. Если молодую девку поймают, то облапают её, опоят своими погаными отварами, заставят голой плясать им на потеху, а потом обрюхатят и родит она зубастого, хвостатого оборотня. А если же парня схватят, то либо до смерти его изломают, либо доведут до умалишения и седых волос. Страшно! Но уж если уже кто сунулся в лес в такую ночь, то сам повинен в своих бедах.       Говорят также, что нож, положенный под кровать, насмерть рассорит жену и мужа. Или что если сто раз обойти вокруг столетнего же дуба и загадать заветное желание, то оно непременно сбудется. Однако надо обходить его только по солнцу — посоло́нь, а если ты неуч и пойдёшь против, то быть беде! Пугают ещё и тем, что если оставишь где-то свои обрезанные волосы, то непременно на них злые люди сделают наговор и тем наговором накликают страшную болезнь, вытянут всю силу и жизненный сок себе на радость, а неосторожному на погибель.       Глупые девки любят слушать про верные способы присушить к себе красивого парня или про то, как увидеть суженого, глядя сквозь пламя свечи. Парни, едва у них только ус пробиваться начнёт, заслушиваются сказками о том, как стать удачливыми в карточной игре, в кулачном бою либо же в скачках. Охотнику любы заговоры на приманивание дичи, а мужним бабам интересно знать про все мыслимые обереги: и от пожара, и от безденежья, и от хворей детских, и от распрей в дому, и от того, чтобы красота не увядала, как цветок в стужу, ну и от того, чтобы муж не хлестал почём зря гадкое краснолюдское пойло, и чтоб за чужими юбками не бегал, и чтоб ласков был.       Нет числа мудростям и тайным знаниям, которые хранят деревенские краснобаи. Одно только неясно: отчего же при всех этих наговорах-приговорах, верных приметах из века в век голытьбе живётся так худо? Неужто не помогают верные слова и амулеты от болезней, от неурожая и от несчастий? Но, как бы то ни было, ничем не вытравишь из людей веры в то, что можно вылечить припадочного, окурив его пучком подожжённой полыни. И уж точно никто не поверит, будто бы неверна примета о том, что рядом с ведьмаками всегда скисает свеженадоенное молоко и от их дурного глаза девки портятся, а у молодух в чреве плод замирает. Раз умные люди говорят так, значит оно и верно. И ведьмака, как только он порубает чудовище, досаждающее добрым людям, надо сразу же гнать со двора, ибо сам он сродни монстрам. Только с виду на человека похож, а нутро чёрное.       Кому-кому, как не ведьмаку было знать, что бабкины заговоры, деревянные, каменные и костяные обереги, знаки с сажей, вогнанные под кожу, — всё это дурь и напрасная трата монет. Хочешь, чтобы волки тебя не съели, — не ходи один через лес. Хочешь, чтобы зверь в капкан пришёл? Кинь кусок па́дали, чтобы приманить хищника. А уж для приворота здорового деревенского парня влюблённой девице проще сорочку невзначай с плеча приспустить или подол чуть повыше поднять, когда бельё идёт полоскать. И безо всяких шепотков, без любовных зелий пойдёт он как баран на верёвочке, заглядевшись на плечи, груди или крепкие белые ноги. Главное — знать, что лучше показать, а что припрятать до поры до времени.       Эта извечная дурость, желание судьбу обмануть и вера в расчудесное, в то, что где-то хлебы на деревьях растут и сами в рот падают, ведьмаку всегда поперёк горла была. И как есть беспробудные пьяницы, так были и беспробудные дураки, которых на пути ему встречалось столько же, сколько висельных деревьев было вдоль трактов после того, как чёрные прошли по Велену. Умных же людей, которых любо было послушать и головой согласно покивать, Гэвин видал так же часто, как непорченную девку в борделе. Хитрых да ушлых было хоть отбавляй, но как рыба ещё не мясо, так и хитрость ещё не ум.       И вот сидел Гэвин перед старым хозяином Найнси и не мог никак понять: хитрец перед ним или же мудрый человек. Понять не мог, но дивился тому, как складно и много Старый говорил, только изредка давая себе роздых. Только когда слабой рукой хозяин подносил к пересохшим губам кубок с вином, Гэвин вспоминал, как этот самый человек раньше сидел за столом тишком и молчком, и толку от него было не больше, чем от соломенного пугала. Видно, что нынче он решил за все те вечера, за весь год своего безмолвия отыграться.       И отыгрывался он так, что Гэвин заслушался, как заслушиваются песней морских сирен. Даже про Ричарда на время позабыл, хотя тот присел поближе и едва не клонил голову на плечо ведьмака, пропуская мимо ушей всё, что говорилось за столом. Хотя было о чём послушать. Не похож оказался Старый на местную туссентскую породу. Не велеречивый, не плетущий слова в затейливые кружева, в которых одна только красота, а толку всегда чуть. Этот был не пустозвон, не глупый хвастун, а едкий, не стыдящийся крепкого слова богач, который успел побыть и бедняком, и служкой, и пиратом, и торговцем, и советником при великих людях. Он не клялся, как прочие туссентцы, подвязками княгини или пяткой пророка Лебеды. Видать, что ту княгиню он ценил не выше обычной бабы и не водил привычки поклоняться каким-то местночтимым святым.       Карту за картой перебирая темерскую колоду, Старый говорил с Гэвином до той поры, пока луна не поднялась так высоко, что её не стало видно из стрельчатых окон. Говорил Старый о том, где родился, как ушёл из дому, чтобы никогда не вернуться, как заработал свой первый золотой, как стал богатым и знатным человеком в тёплом, ласковом краю, где было всё, кроме молочных рек.       И хоть полнился его рассказ всем, что так любо сердцу каждого, кто хочет знать о том, как живут люди в дальних пределах, а всё же ведьмаку было странно его слушать. Какой бы случай ни вспомнился Старому, всё он поворачивал в одну сторону: только о золоте или иной выгоде были его мысли. К примеру, рассказывал он о скеллигских прекрасноволосых русалках, запутавшихся в сетях, которые сам Старый приказал наполнить мелкой рыбёшкой и рубленым подтухшим мясом. Он живо расписал, как тащили тех русалок за кораблём вдоль берега, подцепив длинными баграми, чтобы они не разорвали сетей своими острыми когтями и не уплыли на волю. Говорил, как вытаскивали на берег неводы с бьющимися в них длиннохвостыми девами, как вместе с моряками он глушил их дубинкой, а после там же, на берегу, приказал разделать и строго глядел, чтобы ничего не пропало впустую. Мясо с хвоста — на рынок, требуху — скеллигским чародеям, лёгкие кости — мастерам, которые из них вырезали узорчатые шпильки и гребни, волосы — жрицам Фрейи, вышивавшим ими магические узоры во славу великой богини. И плавники, и зубы, и икра — всё шло в дело.       — Скеллигские купцы лютые, — вспоминал Старый. — Торгуются за каждый грош, а если ты приезжий, то могут и топором пригрозить. Платить золотом там не любят. Но я с ними поладил: брал только морским жемчугом, который на Архипелаге мне горстями насыпали в кошель, а уже в Новиграде я его сбывал по полной цене, продавая каждую жемчужину отдельно. Чёрные жемчужины на островах тогда считались дурным, дешёвым товаром. А я всего за десять таких зёрен в тот год купил большой каменный дом в Оксенфурте...       Таких вот историй у Старого набралось на целую колоду. Какую карту бы он ни достал, на каждую у него была своя история: как он чужую глупость, незнание, добрый или злой случай превращал в золото. Снова посмотрев на реданскую чародейку, рассказал он, как перехватил корабль из Зеррикании, гружёный специями и шелками, много лет тому назад вошедший из Великого моря в широкое устье Понтара. По приказу тогдашнего короля Визимира любое судно, входившее в воды близ Новиграда, досматривалось со всей строгостью доверенными людьми короля.       — В ту пору я хорошо послужил Визимиру, привезя отличные чертежи для лёгких катапульт и тайные изыскания алхимиков Ковира. За снаряды с огнём, которые нельзя потушить простой водой, он хотел меня наградить, как дорогого, но всё же обычного наёмника, крадущего чужие секреты. От денег я отказался, сославшись на преданность Редании и на то, что казне эти монеты нужнее. В награду же я испросил грамоту, которая обошлась королю ровно в полкроны. Столько стоили бумага, чернила и работа наёмного писца. Но на той бумаге значилось моё прежнее имя, и Редания милостиво разрешала мне останавливать каждый корабль, который я заподозрю в шпионаже в пользу Темерии…       Так несчастные зерриканские купцы с черными от вечного жаркого солнца лицами, горячась и ругаясь на своём наречии, клялись, что они везут только благовония, приправы, тонкие ткани и нежную выделанную кожу на продажу в великий портовый город. Кричали, что никакой Темерии они не знают и пусть она будет проклята и навеки стёрта с лика мира. Но всё было напрасно, Старый взял с них немалую дань, а после за невеликие деньги милостиво выкупив всё, что осталось, отпустил путешественников с миром. Сладко и пряно пахнущий товар, цветные отрезы тканей с небывалыми узорами отправились во все концы Северных королевств для ублажения капризов могущественных чародеек.       С тех пор, на много лет, Старый стал самым известным из всех купцов, славших заветные сундучки с милыми сердцу чародеек вещицами. Он знал наперечёт все прихоти придворных магичек, которые допускали его к своему столу и иногда вели с ним беседы. Знал, какое вино пьёт великая Филиппа Эйльхарт, какие цвета носит Отшельница из Ковира и чем потешить капризную молоденькую госпожу Мец, которая некоторое время спустя вошла в совет самого короля Фольтеста.       Уж на что новиградские купцы были ушлыми, но Старый их всех превзошел. Были они перед ним точно слепые щенки в сравнении с матёрым варгом. Из всего, что попадало ему на глаза, он мог сделать чистое золото. И Гэвин уж начал подумывать, как бы Старый не вздумал бедного ведьмака разделать да и продать по частям... А что? Может, не только на русалочьи кости охотники найдутся, может, кому и ведьмачьей горькой кровушки хочется хлебнуть из раззолоченного бокала? А может, наоборот выйдет. Оглянуться не успеешь, как чего-нибудь продаст этот старый бес ведьмаку, развесившему уши.       Подумав об этом, ведьмак вздохнул и терпеливо дослушал историю о том, как Старый привёз целый бочонок эликсира из поскрипа в Туссент. За тот бочонок снискал он себе вечную благодарность стареющей княгини Кароберты, которая хоть и померла, так и не успев извести всю гламарию, но в гробу лежала прекрасная, как эльфская принцесса.       — Что ж, господин, — сказал ведьмак, будто ненароком поглядев в окно, за которым ночная тьма уже начала синеть, — я вижу, что ума в тебе на десятерых хватит. Да только я человек простой: не пойму никак, к чему ты мне это всё рассказал? Не хочешь ли ты и мне чего продать? Так я ведь не старая княгиня. Как бы хорош ни был твой товар, а платить мне нечем. Я и сам наймит, служу всякому, кто платит, но пока что не разбогател. Ни жемчуга, ни золота, ни бумаги с гербом у меня для твоей милости не найдётся.       — Хорошему купцу, чтобы поторговаться или продать что-то, деньги не нужны, ведьмак, — резонно заметил Старый. — Нет денег — не беда. Люди ме́ну придумали ещё до той поры, как монеты чеканить начали. Да и тебе ли не знать? Даже духи, чудовища и те мену признают. Отдай лешему то, что ему надо, и он тебя пустит в свой лес поохотиться.       — Верно, — кивнул Гэвин. — Только у духов и древних цену никогда не угадаешь. С госпожи они всего лишь колечко попросили, а с тебя, господин, много больше...       — Да что ты понимаешь! — не выдержал Коннор и порывисто встал, прижав ладонь к груди. — Откуда тебе знать, что ей было в том кольце?       Гэвин глянул пытливо, ожидая, что наконец раскроется тайна перстня Хловиссы. Напрямик он никогда не спрашивал, но всё же любопытно было знать, в чём же ценность того невзрачного перстенька с опалом. Почему госпоже с ним расстаться было тяжко и почему озёрным духам этой малости оказалось довольно, чтобы вернуть отнятое и усмирить страшную бурю? Но, видно, Коннор уж и сам был не рад тому, что вскинулся и сболтнул лишнего.       — Вот тебе и честная мена, мастер-ведьмак, — заметил Старый. — Людям надо то, что послаще на вкус или то, что потом подороже продать можно и свою выгоду поиметь. А ду́хам по нраву то, к чему глупое человечье сердце привязано. Будь то дешёвый перстень, бабская забава или пёстрая тряпка. Если со стороны глянуть — мусор, и более ничего. Однако, знаю, что дочь моя за безделку, за серебряное кольцо смогла купить то, чего за золото никто ей не продал.       — Вижу, что разговоры с чародейками были не только о шелках, пряностях и винах, — ответил ведьмак. — Магички знают толк в этом деле: в талисманах и заговорённых вещах. Они и сами горазды заговаривать разные вещицы, накладывая заклинания. И берут они за это немалые деньги, либо же просят об услугах, которые не всякий человек может оказать. Даром такое не получишь. Но от того перстня мой медальон не задрожал, а значит, то была не магия.       На этих словах он снова повернулся к Коннору и поглядел на него так, будто между ними не было неприязни и сомнений. Ласково, без насмешки спросил, как спросил бы он у Ричарда:       — Можешь не раскрывать мне вашей тайны, раз она так дорога. Но если у тебя есть такой же силы оберег, что и у госпожи, откройся мне. Кто знает, может то, что для других безделка и глупость, гроша не стоящая, для тебя и будет спасением от заклятья. Обменяешь на свою свободу. Вновь возьмешь в руки рыцарский меч. Есть у тебя что-то, Коннор? Если есть, покажи.

✤

      Дубрава весело зеленела, будто бы лето заблудилось здесь, среди шумящего моря деревьев, или осень, опасаясь гнева Хозяйки, не осмелилась вызолотить листву старых дубов. До синей таинственной тени, которую бросали наземь густые кроны, оставалось шагов с полста, и рыцарь, бодро шагавший вверх по тропе, вдруг остановился. Он отвёл любопытный горящий взгляд от зелёной стены, высившейся над ним, и задумался. Обернулся назад, на долину, на узкую, ртутно блестевшую полоску реки, на отцовский дом, видневшийся вдали.       Отсюда, с прекрасного пологого склона, будто нарочно подставленного щедрому солнцу, чтобы взращивать самые сладкие плоды, долина Сансретура казалась необъятным полотном, которое расписали эльфские умельцы, взяв не краски, а растёртый в пыль цвет лаванды и весенних роз, прах жуков бронзовок, бирюзовое крошево, толчёные изумруды и пудру из переливчатых опалов. Большим гладким зеркалом сияло внизу Серебряное озеро, в которое гляделось высокое чистое небо. В тени высоких стройных деревьев, на самом берегу, словно причудливая шкатулка с секретом, светлело нарядное поместье Найнси. Полуденный свет беззаботно играл на игольчатых шпилях башенок, цветные высокие окна приветно поблёскивали, будто сладкие леденцы с праздничной ярмарки. Истинно пряничный замок! Совсем такой, как в сказках, что когда-то Ядзя рассказывала на сон грядущий господским сыновьям. Людей из такой да́ли было не разглядеть, но Коннор и без этого точно знал, кто и чем нынче занят. Знал, кто таскает воду, кто обихаживает коней, кто трудится на кузнице, кто хлеб печёт, а кто виноградную лозу подрезает, помогая себе весёлой песней.       Знал он и то, что сестра, бросив своё шитьё, на котором с раннего утра ни одного нового стежка так и не появилось, по заведённой с недавнего времени привычке вышла к Серебряному озеру. И вышла она не туда, где стоят рыбацкие лодки и подведённые к воде новые широкие мостки. Она облюбовала место подальше, там, где старая плакучая ива полоскала свои ветви в прозрачной холодной воде. С того самого дня, когда было утоплено любимое кольцо Хловиссы, стала она выходить к этой иве, а пару раз самовольно, никого не спрашиваясь, выплывала на маленькой лодке, которую когда-то сработал мастер-плотник для детских прогулок Ричарда и Коннора. Кто для неё ту лодку отыскал, проконопатил и заново любовно разрисовал птицами и цветами, кто смастерил пару лёгких вёсел, Коннор не знал, а допытываться у челяди не видел резона. Не всё ли равно, кто из мастеровитых дворовых парней решил исполнить прихоть молодой красивой хозяйки? Да и в лодке ли дело было? Рыцарю совсем иное покоя не давало.       — Как бы не утопилась, — беспокоился Коннор, глядя на недалеко отплывшую лодочку так, будто готов был немедля кинуться в студёную водицу на выручку.       И то верно, кто бы тут не встревожился? Хловисса снова стала будто зачарованная. Ходила задумавшись о чём-то, кому-то невидимому улыбалась, а прежние забавы её не радовали. Бросила она и наряды, и украшения, и шитьё, и выезды в Боклер, хотя нынче было самое время показаться на глаза княгине и вновь вернуться к её двору. Всё это ей стало без интереса: и танцы, и влюблённые взгляды рыцарей, для которых тайна проклятия Хловиссы только умножала бы её нежную красоту. Даже на беспокойный зов брата Хловисса подолгу не откликалась и всё глядела неотрывно в набегающую рябь, облокотившись о борт лодочки, не замечая даже, что её тяжёлая коса, упав с плеча, соскользнула в воду.       — Не утопится, — успокоил Коннора беззаботный ведьмак, довольно, как кот, щурясь от солнца и сладко зевая. — Хотела бы утопиться, так ночью бы вышла, покуда все спят. Девки, надумавшие дурное, завсегда так делают: петли заранее маслом смажут, чтоб не скрипели. Башмаки снимут, чтобы красться как кошки, а уж на берегу наберут камней потяжелее, в подол увяжут, отыщут место, где вода поглубже, да и опрокинутся. Уж если какая девица решит руки на себя наложить — никак её не удержишь. Хоть на цепь сажай... Хитрые они. И отчаянные. А госпоже Хловиссе какой прок днём топиться? Да ещё у самого берега, да при челяди? Сразу выловят и уж потом к воде ни за что не подпустят. Нет, не будет она топиться. И думаю я, что она для тебя тут на лодке катается. Отпусти, мол, братец-рыцарь, на иные земли поглядеть и себя показать, а не то беда. Совестит тебя. Лукавит госпожа Хловисса. А если не поддашься, так ещё чего-то придумает…       Сказал так ведьмак и весело подмигнул, скотина. В иное время Коннор, может, и разгневался бы. Разве можно такой подлой женской хитрости ждать от благородной и скромной девушки? И всё же больно уж на правду были похожи слова ведьмака. Хоть слушать их было противно, а всё-таки на душе немного полегчало. Однако для виду Коннор всё-таки спросил, хмуря брови:       — Если нет у неё дурных мыслей, так что же она там высматривает? Пусть даже и хитрит, как ты говоришь, а всё равно — скучно глядеть по полдня на воду, это ж не книга с рисованными сказками. Не видит ли она там чего?       — А мне почём знать? — удивился ведьмак. Но, тут же блеснув своими узкими кошачьими зрачками, проговорил посуровевшим голосом: — Ну, может, и видит она кого-то или что-то... Проклятье-то снять можно, но бывает так, что проклятые и после освобождения маются. Как от глубокого пореза остаётся шрам, так и от тёмной магии остаётся след на человеке. Кто-то помнит, как заклятие на него наложили. Кто-то сторонится всего, что о том проклятии напоминает. Кто-то думает, что теперь видит грядущее или давно прошедшее. Может, и госпожа Хловисса забыть не может своё колдовское зеркало? Или кольцо, отданное озёрным духам? Или ещё что-то, о чём нам неведомо. Оно, конечно, нехорошо, что она такая задумчивая, но, если пораскинуть мыслишкой, то и особо худого ничего в том нет. Пусть себе плавает на лодочке да смотрится в воду. А вот ежели ваш батюшка повадится на погост ездить или, к примеру, вместо кровати прикажет себе домовину поставить, то…       Коннор только рукой махнул, обрывая беседу. Шуточки ведьмачьи, которые Гэвин вворачивал посреди разговора, рыцарь уж научился понимать, но смешно всё ж не становилось. Видно, эти нордлинги так грубы, что и над гробом посмеяться горазды, ни к чему-то у них благоговейного почтения нет…       Гэвин же, решивший, что нечего больше время терять и за девицей на озере подглядывать, уже шёл куда-то прогуляться вместе с Ричардом, который один из всего семейства был радостен, весел, свеж и румян. Вот уж на ком проклятье не чёрную метку оставило, а будто даже ещё краше сделало. Весь светится, глаз радует и румянцем, и улыбкой, и мягким, будто бы затуманенным взглядом. И только они с ведьмаком отошли подальше от берега, как оба, говоря о чём-то своём, дружно рассмеялись. Рыцарь только вздохнул, косясь на эту парочку. Знал он наверняка, что смеялись они не над его заботами. Они, верно, о нём уж и позабыли в приятном разговоре.       И как же это получается, что ходят эти двое, будто привязанные друг к дружке, а не скучно им вместе и не досадуют они на то, что не могут разойтись и на полдня? Истинно магия, если им в радость это проклятье бывает. Даром что один чёрный, другой белый, один учёный, а другой… Коннор фыркнул себе под нос и улыбнулся, пока никто не видел.       Больше про сестру Коннор у ведьмака ничего не выспрашивал. Откуда-то он знал, что Гэвин точно не слукавил. Верно, что ведьмак и вправду не мог понять, чего её так приманивает это озеро. А если бы знал, то сказал бы прямо или через Ричарда обиняками. Очень уж у них ловко это стало получаться. Ведьмак, которому наскучило с рыцарем ругаться, младшему брату передавал ответ, а тот уже по-своему пересказывал ведьмачью мысль. Удобно получалось. Ричард и всю суть донесёт, и ни одного обидного или досадливого слова не скажет. Перетолмачит с грубого нордлингского на изящный туссентский, и поневоле задумаешься, что ведьмак по уму многим благородным людям вовсе не уступает.       Хоть дерзость непомерная и насмешливость Гэвина Коннору всё ещё поперёк души были, хоть и шипел он на ведьмака, да это уж больше по привычке. Былой злости в нём не осталось, только досада на то, что нордлинг груб и о высоких вещах рассуждает, как кухарка о своих горшках. Но если нет в человеке тонкости чувств, то это ещё не грех. Так великодушно рассудил рыцарь и решил простить нордлингу его прегрешения.       Был ведьмак для Коннора как костер с брошенными в него сырыми ветками. Хотя дым глаза выедает и дышать тяжко рядом с ним, а всё же в лютую стужу спасает, не даёт замерзнуть. Раньше ни за какие заслуги и даже за любовь к брату Коннор такого разлюбезного друга рядом бы не потерпел. До недавнего времени он всё ждал, чтобы покончить поскорее с проклятьем и с поклоном показать нордлингу, где в Найнси ворота. Чтобы не заблудился на подворье и лишний час глаза не мозолил…       Иной раз Коннору даже казалось, что ведьмачина не больно-то и спешит разделываться с проклятьем. Вот и про Ричарда одно и то же заладил: «Всё своим чередом пусть идёт, а черёд сейчас твой, рыцарь». Но то ли устал Коннор дожидаться, пока позорное заклятье его оставит, то ли поверил, что ведьмак никакого горя не причинит брату, но всё одно — согласился в том, что пора и ему искать избавления.       Однако и тут всё пошло неладно и невпопад. Оказалось, что в таком тяжёлом испытании никакой помощи от мастера ведьмачьих дел ждать рыцарю не приходилось. Тот так и передал через Ричарда. Так, мол, и так: сам собирайся, сам иди к Хозяйке, сам ме́ну ей предлагай, сам себя расколдовывай, а мою ведьмачью милость не изволь беспокоить. Ну и дела настали: пришлый наймит указки даёт, а дворянин сам наймитскую работу делать должен...       Хотя, по правде сказать, досады от тех речей было чуть. Коннор виду не показывал, однако думать о том, что он сам лучше любого ведьмака с эльфскими чарами совладать может, ему было лестно. Что дальше делать и что говорить, он толком не знал, но тем было любопытнее самому во всём разобраться. Он уж немало насмотрелся на ведьмовские дела, на хитрости смекалистого мастера и сам мог разобрать, что к чему.       О том, как лучше всё обставить, Коннор и думал всю дорогу до зелёной дубравы. Торопиться в такой день ему не хотелось, для того он нарочно пошёл пешком, оставив Янтаря томиться от безделья в конюшне. И хоть рыцарь совсем не утомился от долгой прогулки в гору, половину которой он едва не бежал, а всё же решил присесть на прогретую солнцем землю, послушать неумолчное стрекотанье сверчков в высокой траве и подставить разгорячённое лицо славному осеннему ветерку. День был чудный. Не жаркий, не пасмурный, а приветливый и приятный, как глоток выдержанного Фьорано, принесённого с ле́дника. Коннор обвёл взглядом раскинувшийся у подножья гор пёстрый ковёр полей и виноградников и поневоле снова размечтался.       Представлялось ему всякое. Сладкое, весёлое, будоражащее молодую кровь. То битва с опасными колдовскими монстрами, многорукими, тысячеглазыми, которых напустит на него древняя эльфка. То бой с медведями или с волколаками, ходящими на двух ногах. Либо страшные мо́роки, дикие призраки эльфских воинов, которые испугают любого, но только не туссентского рыцаря. Наверняка он сможет показать старухе, что такое истинно туссентская доблесть и добродетельность. Тут даже эльфке, отродью Старшей расы, будет ясно, что достоин такой рыцарь носить свой меч…       Забывшись в своих приятных грёзах, Коннор вновь приложил руку к груди, туда, где под грубой тканью простого чёрного дублета, в маленьком бархатном мешочке, лежала вещица, о которой спрашивал рыцаря ведьмак. Показывать нордлингу, что спрятано в том мешочке, Коннор не стал. Да и что мог ведьмак там увидеть? То был вовсе не оберег, не редкий талисман и не великая ценность, привезённая из-за моря. За такую вещицу и кружку пива в трактире не попросишь — засмеют. Если кто такую вещь потеряет, то плакать не будет, а если кто найдёт, то не шибко и порадуется. И всё ж она лежала у самого сердца рыцаря, надёжно спрятанная от чужих глаз, а если верить ведьмаку, так за эту никчёмную безделку Хозяйка сразу же простит провинившемуся человеку его долг и отпустит с миром.

✤

      В канун славного похода Коннора на встречу с эльфской нечистью Старый, от глаз которого ничего в доме укрыться не могло, сказал своим сыновьям:       — Вот уже и рассвет настаёт. Вижу, что устали вы от отца и его разговоров, ко сну вас клонит, но погодите пока уходить. Ещё есть кое-что, о чём у нас не говорено.       Ричард замер, видя, как отец на него взглянул. Остановились и Коннор с Гэвином. Старый, насмешливо изломив бровь, будто бы ни к кому не обращаясь, промолвил:       — Я слышал, что в Зеррикании для того, чтобы стеречь молодых горячих девиц от любовных поединков до замужества, к ним приставляют сторожей. Да не простых, а таких, которые сами мужского естества лишены в детстве. На женщин, их слёзы и чары они не падки, вино пить не приучены, хозяевам преданы, как псы, поэтому богатые зерриканцы таких сторожей к своим жёнам приставляют без опаски, чтобы те не рожали от чужого семени. Кому же хочется кормить чужого ублюдка? Тут уж лучше купить себе раба, который не подпустит чужих котов к домашней кошке. Но так делают в далёкой Зеррикании. За морями, в землях, до которых не всякий доберётся и сможет вернуться, чтобы рассказать о том, как там люди живут. А вот откуда в моём доме зерриканские порядки взялись, я никак не пойму?       Ведьмак едва не онемел и уставился на Старого как на какого-то неведомого зверя, о котором ни в одном бестиарии не было написано. Но нет, не послышалось ему. Вот и Коннор стоит, опустив длинные ресницы, и силится смолчать, чтобы не ответить сгоряча на такое оскорбление. Вот так Старый… Снова напрямик ничего не сказал, но все трое перед ним как оплёванные стоят. И Коннор — насмешливо холощёным сторожем прозванный. И Ричард, которого с похотливой девкой сравняли. И ведьмак, от которого, как от голодного пакостливого лиса, надобно стеречь курятник. А Старый меж тем продолжил:       — Или, пока я из дома шагу сделать не мог, в Туссенте земля перевернулась? Днём Луна светит, рыбы летают по небу, а мужчины рожают вместо баб? Если же всё по-старому, то никому не должно быть дела до того, чем господа, молодые или старые, за закрытыми дверями занимаются. А если какой слуга косо взглянет, так на его место десяток других нынче же прибежит. Хорошая прислуга не рассуждает и не болтает попусту. О чём же твоя забота, Коннор? Зачем ты чужую постель стережёшь?       — Нет, в мире всё по-прежнему, отец. Солнце светит, мужчины младенцев не приносят, а позор водой и мыльной пеной не смывается, — ответил Коннор ровным голосом, однако ведьмаку сильно не понравилось, как спокойно говорит рыцарь. Так и натянутая до предела тетива с виду спокойна, почти недвижна, а отпусти её, и…       — Не знаю, как у вас в Туссенте, — быстро вставил ведьмак, отвлекая Старого на себя, — а у нас в Велене люди дурной молвы и нехороших слухов боятся пуще морового поветрия. Иному лучше кошелёк потерять, чем прослыть нечистым на руку или ещё чего похуже. Я ничего против вашей дворянской чести не замышляю. У меня и без того забот больше, чем волос на голове. Но люди таковы: бывает, скажешь им «подайте жарко́го», а они уж судачат, что ведьмак печёных детей ест. Так и здесь может выйти. Даже если я пальцем твоего сына не трону, люди могут всякое напридумывать. Слухи — они вроде пожара в деревянном городе в ветреную погоду...       — Слухи? — переспросил Старый без насмешки или гнева, а как-то удивлённо, будто услышал какую-то нелепицу. — Деньги слухов не боятся, ведьмак. Тебе ли не знать? Уж, наверное, ты повидал немало всего на своём Пути. Разве деньги не делают из каждого тяжкого греха мелкий грешок, а из самой глупой малости — целый подвиг? Будь ты беден, так тебя каждый горазд пнуть. А будь ты богат, так везде ты милый гость. Помню я, как один знатный дворянин убил шестерых своих жён. И все про то знали, хоть и говорено было, будто бы от хвори все эти бедняжки умерли. Но не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы знать, что ни одна хворь живота не вспарывает, удавкой на шее не затягивается, и уж если кто свалился с высокой башни, так то на болезнь не спишешь. Был бы тот дворянин простой человек, так висеть бы ему на шибенице, ворон кормить после первой же несчастной убитой. Но кто же поперёк такого богатства пойдёт? Все молчали, глаза отводили. А когда этот вдовец схоронил шестую жену и приехал просить руки небогатой, красивой девицы из соседнего поместья, то родители той невесты кланялись ему в ноги и руки целовали. Свадьбу сыграли в тот же час, не спрашивая, как нынче собрался развлекаться этот господин. Вот что делают деньги, мастер-ведьмак. А то, что молодой богатый дворянин разделил постель с мужчиной, — это лишь глупая шалость, причуда, которую или простят, или не осмелятся вслух припомнить. Верь моему слову. Я знаю людскую повадку.       Гэвин кивнул, не видя, о чём ещё тут можно говорить. Всё верно говорил Старый, и всё ж ведьмак чуял: кривая это правда, поганенькая. Однако спорить о нравах никакого резона не было. Если Старого и год сурового наказания не поменял, не выправил его душу, то от того, что ведьмак до хрипоты с ним станет ругаться, проку всё равно не будет. Всё равно что каменному истукану что-то втолковывать. Гэвин глянул на Ричарда, который уж более не прятал глаз от отца. На побелевших губах туссентца прорезалась лёгкая, неживая улыбка, и он, с трудом их разомкнув, промолвил:       — Что ж, славно, что отцу моя любовь не претит. Сестра о ней тоже не печалится. Значит, тебе, брат, придётся смириться, а слуги… Слуги будут молчать... из почтения или из страха. Более здесь не о чем говорить. Пойдём, Гэвин. Спать давно пора, заря уже занялась.       Так и ушли вдвоём. И Коннор не пошёл по пятам. И Ядзя не спросила, не принести ли чего. Вошли в спальню, затворили двери на замок, хотя знали, что нынче никто не осмелится войти без спросу. Свечей зажигать не стали: и так уж бледный жёлтый свет растекался по небу, и с каждой минутой всё яснее они видели друг друга. Ричард молча скинул свой бархатный кафтан, развязал тесёмки рубашки, но вдруг обернулся через плечо, чуя на себе неотрывный взгляд Гэвина.       — Я-то думал, что это меня судьба обездолила, — вдруг сказал ведьмак, с жалостью глядя в уставшие серые глаза проклятого туссентца, — а оказалось, что бедный ты. Эх, Ричард, кабы ты был сирота или нищий, то было бы одно горе. А ты и богат, и при родне, а всё же как пасынок при живом отце. Как ходовой товар в его лавке. Вот он тебя мне как кусок мяса своему гончему псу кинул. Знаю, что он тебе позволил со мной ласкаться без оглядки и стыда не потому, что твою слабость пощадил. Это он меня хочет посильнее привязать, раз уж своим хвалёным золотом меня со всеми потрохами купить не может. Что ж, верно, что второго такого купца на всём белом свете не найдётся: сразу видит, кому какой товар по душе. Эх, Ричард, лучше уж никакого отца не иметь, чем такого, как твой.       Сил не было смотреть на то, как опустил ресницы Ричард, ещё больше, чем прежде, бледнея лицом. Горькая складка залегла у рта, но, будто опомнившись, туссентец криво усмехнулся и покачал головой.       — Что ж. Видно, зря он так расщедрился с дорогим гостем. Он угощает, да ты угощаться никак не хочешь… Как будто я — ядовитая лоза, за которую и рукой взяться боязно. Скажи-ка, Гэвин, — он скинул с ног лёгкую вышитую обувку и сел на высокой кровати, отвернувшись к окну, будто залюбовавшись разгорающейся зарёй, — а бывало ли такое, что после снятия любовного заклятья человек продолжил любить? Неужели ничего в душе и сердце не останется, когда ты свою работу довершишь?       — К чему это ты разговор ведёшь? — Ведьмак тоже начал разоблачаться, чтобы хоть пару часов вздремнуть перед тем, как присмиревший на время Коннор начнёт колотить в дверь. И, подумав, сказал честно: — Такого я никогда не слышал. Да и не диво: такая любовь — она ведь силком навязана. Немногие чародеи могут такое наколдовать, но и они настоящую любовь зажечь в сердце не могут. Чтобы человек влюбился, ему проклятье, для начала, глаза застилает. Морок он и есть морок. Вот смотришь ты на меня нынче и, наверное, думаешь, что я умён, как королевский советник, и красив так, что розы рядом со мной от стыда вянут… Только это всё дрёма. Сон чувств. Так во сне люди и летать могут, будто птицы, а попробуй на деле полетать, что будет? Правильно, ноги переломаешь или вовсе шею свернёшь. Или, бывает, снится тебе, что ты гуляешь по прекрасному дворцу и самые сочные девки со всех северных королевств тебе песни поют, пьяного вина подносят и в губы целуют, да не сплёвывают после того. А просыпаешься в чужом хлеву, и беззубая старуха тебе вилами грозит за то, что без спросу ночью на сеновал влез.       — И я так же проснусь?       — Проснёшься, Ричард, — пообещал ведьмак, глядя, как золотая кайма очертила тонкий тёмный силуэт туссентца. — Проснёшься — и всё былое рассеется как ночной кошмар. Растает твоё проклятье, как лёд под солнцем, когда тёплый Бирке настаёт, и заживёшь ты лучше прежнего. За одного битого двух небитых дают, господин мой.       И Гэвин упал на перину, довольный тем, что нынче никто их разговору не мешает, из угла волком не зыркает, а сам Ричард задумчив и с жаркими поцелуями, от которых в голове мутится, не лезет. Вот он, скинув верхнюю одежду, тихо лёг на своей половине и не потянулся к Гэвину ни за ласками, ни за объятиями. Даже за руку не взял, как это у них уже было заведено. И тут же ведьмак, твёрдо зная, что должен радоваться этому затишью, вдруг приуныл. Заворочались в голове нехорошие мыслишки, как слепые змеи под тяжёлым камнем ворочаются.       Вот так оно и будет… потом. Пройдёт день, два, может, все три отгорят, истают как свечи, а дальше тьма. И ничего. Представилось ему живее, чем надо было, как они оба просыпаются от этого долгого, чарами наведённого сна. Ричард очнётся в своей постели, не помня ни страшного дикого Велена, ни мерзких чудовищ, ни скоя'таэльских стрел, ни смертельных ран, ни болотной вони. А ведьмак проснётся на тонкой походной подстилке в закуте, где пахнет скотиной, гнилой соломой и шуршат неугомонные мыши в поисках еды. И, кажется, всё по справедливости, да только сердце такой доле не радуется. Точно ведь знает ведьмак, что вовек не стать ему чем-то больше, чем приблудным охотником на чудовищ, а на душе смутно от этого, будто что-то другое ему судьба пообещала, поманила пальцем, а потом жестоко посмеялась.       Рука Гэвина сама собой дёрнулась и начала шарить по гладкой простыне. Он нашёл руку Ричарда, но прохладные неподвижные пальцы не отозвались, будто бы туссентец спал крепче, чем всегда. Но только Гэвин стиснул безответную ладонь посильнее в своей горячей руке, как Ричард тихо попросил, не открывая глаз, будто смертельно устал и изнемог:       — Хочу я тебя попросить, Гэвин. Да не знаю, сделаешь ли ты для меня...       — Проси, — живо ответил ведьмак, не думая, будет ли подвох в просьбе или нет. — Проси, Ричард. Сделаю.       — Пока всё не закончится для нас... Пока не придумаешь, как разорвать эту связку: будь милостив, не тронь меня, как сейчас трогаешь. Мне это тяжелее всего сносить, Гэвин. Будто я от жажды умираю, а ты мне воды подносишь да выпить не даёшь. Знаю, что ты не со зла. Верю, что как лучше хочешь. Но это хуже самой злой насмешки. Тяжко мне. Так что лучше вовсе не тронь, не распаляй ещё сильнее. Видишь ведь сам, что со мной делается...       Лучше и не придумать было ведьмаку: сам туссентец попросил его оставить. Значит, и хлопот меньше, и тихо да мирно они спать рядом могут. Но только вот сердце у ведьмака оказалось глупое, слабосильное. Бестолковое человечье сердце, жадное до краткого счастья, безоглядное, горячее. Да ещё вспомнилось нехорошее, то, о чём Ричарду он не говорил и хотел вовсе из памяти прогнать, как надоедливую осу, что зудит над ухом, кружит и норовит пребольно ужалить. Такие чудные дела в последние дни с ними творились, что пришла Гэвину давеча, невесть откуда, страшная мысль. Показалось ему, будто бы не было этого ничего. Ни древней Хозяйки, говорившей с ним в дубраве, ни колдовской бури на озере Аржен, ни жутких похорон с живым покойником. Показалось ему, будто всё это в забытьи привиделось. А на деле нынче на дворе зябкая ночь и плещется мелкая речная волна, ударяясь в замшелый берег. Где-то за полусгнившими подболоченными рощицами видны редкие тусклые огоньки: то захваченный чёрными Ридбрун, до которого ни проехать, ни добраться. Страшно кричит выпь. А под боком у ведьмака, искалеченный, замученный долгой дорогой, изорванный когтями утопцев, остывает труп туссентца, не дожившего до рассвета.       На грудь будто тяжёлый камень положили, и Гэвин шумно вздохнул, отгоняя видение. Он повернул лицо к свету и Ричарду. Чтоб отогнать дикий страх, который его как безумца обуял, ведьмак, хоть и помнил о нынешней просьбе туссентца, положил руку к тому на грудь. Сквозь тонкую ткань рубашки он почуял родное живое тепло и быстрый стук сердца, всё усиливающийся и бившийся, как пойманная птица под ладонью. Живой.       — Будь что будет, Ричард, — придвигаясь ближе, сказал ведьмак, — потом хоть собак на меня спускай, не обижусь за то. А сейчас иди ко мне.

✤

      Травы, уже не шёлковые, как это бывает по весне, а суховатые, старые, всё ещё зелёные, но уже потускневшие, отжившие, легко шелестели на ветру, и иной раз в этом шелесте различался тихий-тихий звон. И будто бы неоткуда было ему доноситься: округ не было ни селений, ни домов, но всё ж где-то звенели маленькие, с ноготок, серебряные колокольчики. Коннор, полный бодрой силы и злого задора, который гнал его вперёд, вдруг будто обмяк, успокоился, дерзкие мысли его рассеялись, разбрелись. Верно, разморило его на пригреве так, что он даже прилёг, не в силах противиться охватившей всё тело безмятежной неге.       А ещё вспомнилось ему, как в детстве, когда они с Ричардом убегали в поля, то так же падали в травы в поле и смотрели на небо, на клубящиеся, лёгкие, как осенний пух, облака и говорили обо всём на свете до поры, пока не появлялись первые звёзды и слуги не начинали искать их по всем окрестностям. Запах земли и медоносных осенних цветов, чистый лазурный купол неба, под которым то проплывала парящая птица, то с гудением пролетал тяжёлый шмель, — всё баюкало, шептало что-то приветное, утешающее, ласковое. Веки сладко отяжелели, а земля под Коннором казалась мягче и уютнее, чем любовно расстеленное ложе. Коннор моргнул пару раз, нехотя борясь с соблазнительной дрёмой, да и прикрыл глаза.       — Ничего, — прошептал он. — Сейчас же встану. Сейчас...       … И верно, он очнулся почти сразу, разбуженный порывом тёплого ветра, пронесшегося над головой и заставившего травы зашуметь пуще прежнего. Или его разбудил знакомый, тихий голос, раздавшийся совсем рядом, почти над самым ухом. И от этого голоса так покойно стало Коннору на душе, как уже давно не бывало.       — Снова ты убежал от меня, me Weddin… Долго я тебя искала, так далеко ты ушёл, Коннор, так далеко. Я всё зову тебя, а ты не слышишь. Совсем не слышишь, как я зову тебя, мой мальчик…       Что-то мягко коснулось волос Коннора. Раз, потом другой. Он счастливо улыбнулся, чуя, как любящие руки гладят его по голове, медленно проводят по волосам костяным гребнем, на котором он так любил разглядывать вырезанные фигурки охотников на огромного змея, свернувшегося кольцами и оскалившего пасть на людей.       — Это Зверь Моря — на Старшей Речи называемый Beast Muire, живущий в самой глуби Бездны Седны, там, куда не попадает луч солнца, где извечная тьма. Он спит сотню лет и просыпается в час большого затмения, когда само солнце чернеет и днём видны звёзды. Его будит великий ненасытимый голод, и, чтобы утолить его, Зверь поднимает в море страшные бури столетия. Он топит драккары и пожирает тела утонувших моряков, а собрав свою страшную дань, снова засыпает на сотню лет. Многие смелые oileánaigh хотели убить Зверя Моря, но видно, что пока ещё не родился тот герой, чья рука поразит его чёрное сердце, и не выкован тот меч, который пробьёт окаменелую чешую Змея...       Тонкие пальцы бережно огладили щеку Коннора, легко тронули тёмную бровь, убрали прядь волос со лба, и тут же ему на лицо упала горячая капля… Слеза? Коннор, вдруг опомнившись, вырвался из странной дрёмы и распахнул удивлённые глаза. Сначала он увидел лишь медовый свет, вдруг разлившийся по всему небу, затмив собой дневную лазурь. Звон колокольчиков стал слышнее, явственней, и уже не казался призрачной иллюзией, обманом чувств. К этому переливчатому звону прибавились смутные, но хорошо слышные чарующие голоса, которые то ли что-то напевали, то ли нашёптывали. Хотя лежать было всё так же удобно и приятно, Коннор, отгоняя сонную одурь, сел и огляделся по сторонам.       Вскочил. Крутанулся волчком, не понимая, где он очутился. Вот перед ним долина Сансретура. Вот и острые пики Горгоны с нетающим ледяным убором. Большой серебряной монетой поблёскивает озеро далеко внизу. Всё то же, что было, но всё иное. Уже не день, а вечер, не осень, а лето, и травы живо зазеленели, и кругом, насколько хватит глаз, ни одного поля, ни одного виноградника, ни одного дома… И поместье Найнси пропало, будто его и не было никогда.       — Колдовство… Чары! — прошептал Коннор и поглядел в сторону заклятой дубравы.       Всё кругом стало чужое, но дубовая роща была такою же, как днём, только что-то смутно белело теперь за мощными стволами дубов. Ни мгновения не медля больше, Коннор ринулся вперёд, точно зная, что там его главный враг. Это старуха его пугает, морочит голову, думает, верно, что он побежит прочь от неё, а не к ней. «Ну, держись, ведьма!» И побежал Коннор быстрее лучших княжеских гонцов, на ходу уклоняясь от ветвей, норовивших выколоть глаза, перепрыгивая через бугристые корни, вырывавшиеся из земли, как чудовищные змеи. Он легко и почти бесшумно отталкивался от упругой, неутоптанной людьми лесной почвы, двигаясь как скоя'таэль, несущийся из засады на замешкавшийся отряд.       Он едва успел остановиться, когда под ногами оказалась не лесная мягкая подстилка из листвы, рыхлой земли и мха, а гладкие белые плиты со светлыми витиеватым узорами, уложенные так ровно, что если на них положить яйцо, то оно бы не покатилось. Коннор осмотрелся и понял, что стоит посреди малой круглой беседки с куполом, который поддерживают резные высокие колонны, увитые диким плющом. На мраморе ни трещин, ни сколов, будто бы только вчера здесь, в глухом углу, на месте старых серых руин, кто-то потрудился построить открытую залу не хуже, чем в самом Боклере. Но как же можно было за такой короткий срок тихомолком сделать такую работу? Коннор прошёл несколько шагов, морщась от того, что каменный пол не приглушал звук его шагов, а только множил, и любой невидимый враг его нынче слышит. Коннор быстро, хоть и с опаской дошёл до ступеней, по которым спустился в такую же красивую галерею, а уж из неё вышел на широкую площадку посреди леса и, подняв голову, понял, что стоит прямо перед старым дубом, из-за которого всё и случилось. Но сердце Коннора забилось, будто в час смертельной опасности, вовсе не из-за проклятого дуба.       — А вот и ты, me Weddin,— сказала женщина, сидевшая под великим древом. Она медленно опустила к себе на колени пяльца, над которыми трудилась, и взглянула на Коннора. — Я ждала тебя. Звала.       — Я… умер, матушка? — тихо спросил Коннор, и она ничего не ответила. Только вздохнула, взглянув на своё шитьё, а после спросила:       — Хранишь ли ты мой подарок, мальчик? Ах, как бы он мне сейчас пригодился. Взгляни… — На её белых, почти полупрозрачных пальцах, протянутых к Коннору, выступили капельки алой крови — так жестоко они были исколоты вышивальной иглой. — День и ночь я вышиваю. День и ночь. И не оторваться, не бросить. Это моё вечное наказание за то, что я покинула родной остров и уплыла на Большую Землю за чужаком. Как только оставлю я свою работу, так и прорвётся ткань Мира, Хаос Ночи и Вечного Хлада хлынет на землю и всё живое погибнет, превратится в мёрзлый камень. Но я устала, Коннор… Так устала… Помоги же мне…       И он упал у её ног, поспешно расстегивая дублет на груди. Рванув с шеи кручёную нить, на которой висел заветный мешочек с тем самым, что следовало отдать старухе-эльфке. Но Коннор не размышляя раскрыл его дрожащими пальцами и достал то, чем мать когда-то одарила его. Подарок не на погляденье, не из тех, что горделиво показывают, не из тех, каким завидуют. Не для рыцаря подарок, а скорее для девы, и всё же Коннор многие годы носил его, пряча на себе и никому не рассказывая, чем мать его одарила.       Маленький серебряный напёрсточек блеснул в закатном луче и сел на израненный палец. Матушка улыбнулась, счастливо вздохнув, будто освободилась от тяжкого груза. Она подняла руку и поглядела на напёрсток так, будто залюбовалась этой простенькой вещицей по размеру едва ли больше желудевой шапочки. Свет заходящего солнца, отчего-то слишком яркий, почти ослепительный, залил фигуру матери и её лицо так, что Коннор почти вовсе перестал различать её милые черты, будто она была беломраморной статуей. Едва-едва были видны малокровные губы, сложившиеся в задумчивую улыбку, снежно-белая кожа лба и щёк, на которых не стало и тени румянца. И только тут Коннор увидел, что волосы матери более не были уложены в знакомую косу, которую она, верная обычаям женщин из клана Тордаррох, носила всю жизнь. Тёмные пряди посветлели, будто летучим пеплом покрылись, и собрались в невиданный, искусного плетения убор, какой не видал он ни у одной прекрасной туссентской девы. Глаза на сияющем, будто жемчужном лице были черны, и ни одного отблеска в них не было. Будто весь свет мира пропадал в них, так они были темны.       — Ах ты, ведьма! — крикнул Коннор, но ответом ему был лишь весёлый колокольчатый смех, умноженный насмешливым эхо.       Его рука сама собой метнулась к поясу, к перевязи, но пальцы схватили лишь пустоту. И точно, откуда же там было взяться ножнам с мечом? Коннор уж год как ходил, будто лесной разбойник, то с луком, то с лёгким топориком, то с кинжалом, и всё по милости этой змеи, которая хохотала ему в лицо, оскаливая ровные белоснежные зубы. Коннор хотел было схватить её за тонкую лилейную руку, сорвать с пальца подарок, который она выманила таким жестоким обманом. Но она вся заискрилась, будто снежная пыль, танцующая в зимнем воздухе, образ её заколыхался, задрожал и распался, а напёрсток с глухим тихим стуком упал посреди корней старого дуба, покатился, покатился и сгинул...       Коннор, припав к старым корням, тщился поймать оброненный серебряный напёрсток с травлёным чёрным узором, вьющимся по ободку, но тот будто сквозь землю провалился. Коннор загребал горстями сухие листья, перемешанные с чернозёмом, просеивал их сквозь пальцы, глядя, не блеснёт ли его пропажа среди пряно пахнущего лесного тлена. Но всё было напрасно. Уж и свет сошёл на нет, и ветер поднялся, волнуя крону дуба и роняя листья, застилавшие, как ковром, то место, где пропал напёрсток.       Только тогда Коннор поднялся и увидел, что не стало по-боклерски богатой галереи, светлых колонн и широких ступеней. Одни только серые обломки камня, бывшего когда-то круглой сводчатой беседкой. И, не видя иного пути, он пошёл вглубь леса: искать ту, что похитила у него дорогую сердцу вещь, ничего не дав взамен.

✤

      Очнулся он у подножья склона, в час, когда уже выпала роса и протянулись через поля длинные белые полосы тумана. Мелкие холодные звёзды помигивали и то и дело скрывались за вуалями прозрачных облаков. Коннор бесстрастно поглядел на них и встал, чуя в костях такую нестерпимую ломоту, будто его кто бил палками. Ноги едва слушались, налитые жгучей болью, будто от долгого многодневного похода. Язык присох в глотке, и лицо будто маской сковало: то ли от налипшей грязи, то ли от крови. Пить хотелось нестерпимо: была б рядом лужа, так он бы и из неё напился не размышляя.       Но видно, что счастливая была его судьба: увидел Коннор знакомый столб с добротной, изукрашенной доской, указывавшей путь в Найнси. Значит, до дома всего две сотни шагов. А там и вода, и подмога, и утешение…       Дворовые псы начали было брехать, как только он ступил на подворье, но сразу замолкли, признали Коннора и, крутя хвостами, умильно глядели блестящими глазами на то, как, едва передвигая ноги, молодой хозяин бредёт к колодцу. Горстями зачерпывая воду из ведёрка, Коннор напился, ополоснул саднящее лицо от пота и пыли. Глянул на поместье. Темно в окнах. Тихо. Верно, все спят уже. Не дожидается его никто. И всё же до смерти захотелось пойти к брату, разбудить и пожалиться на то, как жестоко его обманули, о привидевшейся матери рассказать, о старой легенде клана Тордаррох… Пусть даже и при ведьмаке. Это ничего. Нордлинг и так уж знает более, чем ему следовало. Видно, без этого никуда, придётся нынче рассказать и про напёрсток, и про то, как умыкнула его эльфка, обведя Коннора вокруг пальца.       И, вспомнив о маленьком серебряном напёрсточке, он почуял, как горячая слеза прочертила на лице жгучий след. Ничего более не осталось от неё. Только память, которая туманила образ всё сильнее с каждым годом, с каждым днём. Коннор шагнул прочь от колодца и поплёлся в дом, чая встретить на пути хоть одну живую душу. Не зазорно ему было, что вернулся он посрамлённый, с пустыми руками и сердцем, полным горечи. Потускнела рыцарская гордость Коннора, отцвела и, как пышная листва, убитая жестокими зимними морозами, опала наземь, истаяла и исчезла.       Но, как назло, и в комнате брата было пусто. Ни ведьмака, ни Ричарда, ни слуг, которые бы готовили постель или прибирали после умывания или ужина. Постель не смята. Свечи на широких кованых подставках не затеплены. Где хозяева спальни и скоро ли вернутся, Коннор не ведал. Тяжко было идти обратно, в ночную мглу, блуждать в ней, искать Ричарда. И, смирившись с тем, что такая слабовольная, никчёмная мысль родилась в его голове, он вздохнул, сам зажёг свечи и сел в любимое креслице брата.       Может, он так бы просидел до самого утра, если б вдруг не заметил, что оба ведьмачьих меча, стальной и серебряный, мирно покоились у изголовья кровати. Видно, что суровые нордлингские привычки не подчинялись местным мирным обычаям. Спать при оружии могли в Туссенте только разбойники, у которых совесть была нечиста, или подмастерья кузнеца, прикорнувшие в мастерской с таким товаром. Коннор хотел отвести усталый взгляд, но всё ж задержался и через короткий миг напрочь забыл все свои тревоги, заглядевшись на Сва’арт, оставленный ведьмаком без присмотра.       Меч был по-прежнему упрятан в неприметные старые ножны, не приличествующие такому знатному клинку. Но уже по рукояти, по узорчатому тыльнику и гарде видно было, что никому не зазорно будет взять такое оружие в руки. Коннор порывисто встал, забыв об усталости, и быстрым шагом решительно подошёл ближе. Оглянулся на дверь. Прислушался, не возвращаются ли ведьмак с Ричардом. Но в дому было тихо и он легко погладил ладонью истёртую кожаную шнуровку ножен.       Так гладят верного коня, взявшего высокий барьер или обошедшего всех в скачке. Или же так гладят прекрасную, но смертельно опасную бестию, которая может вспороть брюхо одним ударом сильной когтистой лапы, но пока подпускает к себе неосторожного любопытного человека.       Осторожно, едва касаясь тёмной кожи, обтянувшей че́рен Сва’арта, одними подушечками пальцев, Коннор тронул сам меч, не удержавшись от соблазна. Вот сейчас же должна был прийти расплата! Сейчас же должно было опалить дерзновенную руку нестерпимым белым пламенем боли, которая не оставляла следов, но мучила, как раскалённый свинец, льющийся на обнажённое тело.       Коннор замер, не дыша и не отдёргивая трепетных пальцев от эфеса. Но меч всё равно не отзывался неистовым мстительным укусом, как в прошлый раз. Жадно глотнув воздуха, Коннор быстро огладил навершие, не веря сам себе, что не чувствует боли, а только дивную прохладу стали. Он осязал резные жилки тонкого гномьего узора и бархатистую кожу морского гада, плотно обтянувшую рукоять. Не зная, верить ли в это чудо, Коннор одним широким смелым движением выхватил меч из ножен и поднял его над головой, любуясь, как на острие играет тёплый свет, как искрится на тончайшей работе мастеров из Тир Тохаир разбитое на тысячи осколков пламя свечей. И в его ушах зашумело так, будто он воочию слышал, как стучат тяжёлые молоты в той самой кузне, где клинок был сработан. Он услышал пронзительный свист и знал, что то не ветер, а звук воздуха, который некогда рассекал этот чёрный меч, стремящийся поразить соперника. Его рука привыкла к весу меча, сроднилась с ним так же скоро, как молния, ударившая в одинокое дерево, заставляет его полыхать.       Коннор сделал шаг назад. Описал в воздухе большую блестящую дугу, потом вторую, потом сделал пируэт, потом лёгкий кошачий отскок. Разворот. Замах. Удар! Одна из витых башенок, поддерживающих полог над постелью, упала, разрубленная пополам, но Коннор только засмеялся. Махнул ещё раз, почти не вкладывая в удар силы, и вторая башенка уронила полог, срезанная опасным клинком легко, будто сухой камышовый стебель.       И если бы кто видел это со стороны, то казалось бы, что в руке Коннора из Эйтси был не меч, а длинный коготь или серебряный хлыст. Всем, чем Коннор желал, был для него Сва’арт — Чёрный меч, ведьмачий меч.       Когда надо, он был иглой, коловшей насмерть, прошивавшей насквозь, когда надо — становился шёлковой лентой, обманно мелькавшей перед глазами, чтобы сбить с толку противника. Рубить, резать, бить плашмя, пронзать — всё было под силу этому мечу, и Коннор мог бы поклясться, что та жила, по которой текла кровь от самого сердца, проросла, как прорастают корни деревьев, в саму рукоять ведьмачьего меча. Никогда до этой минуты он не знал, что бывает такое. Но нынче уж узнал, что такое магия истинного единения с мечом.       Коннор, очарованный, счастливый, почти влюблённый, позабывший, что Сва’арт — меч для ведьмака, а не для рыцаря, поднёс зеркальную прохладу клинка к губам. Сталь затуманилась от его горячего дыхания, потеплела, и он не выдержал полноты чувств: поцеловал меч, зная наверняка, что правдой или неправдой он будет его. И вместе они будут разить зло, слившись воедино.       — Mor te, Beast Muire! — воскликнул он яростно, делая новый замах, но тут же кто-то жестоким ударом, едва не сломавшим запястье, вышиб Сва’арт из его руки.       Меч с жалобным звоном отлетел к стене, а жёлтые, бешеные глаза ведьмака вперились в лицо Коннора, и пальцы, вцепившиеся в горло, не давали продохнуть, душили совсем не в шутку, хоть и не до смерти. Пока рыцарь силился вздохнуть и освободиться, оттолкнуть нордлинга, ведьмак обвёл тяжёлым взглядом спаленку. Всё, до чего Коннор смог дотянуться, было порублёно, исколото, рассечено. Лёгкий пух из вспоротых перин вился в воздухе, оседая нетающим снегом им на головы. Разор был такой, будто Дикая Охота с гиканьем пронеслась по дому.       — Ах ты, дурная кровь! — заорал ведьмак, тряся Коннора, как грушевое дерево, и наконец бросив его душить, — три дни мы не спавши, не жравши, глаз не смыкая за ним по лесам носимся, а он!.. Да какая поганая болотная муха тебя укусила, мать твою так… Да как ты мимо нас в дом пробрался, змей?!       Но Коннор молчал и, глядя через плечо Гэвина на брата, стоящего в дверях, улыбался счастливо, как прежде.