Белые ночи

Герберт фон Кролок просыпался раза три за день, приподнимал крышку гроба и, так как было светло, опускал ее обратно. Как же они в Петербурге понимают, когда безопасно встать, если у них круглые сутки светло? Бедный виконт надеялся, что кто-нибудь придёт и разбудит его, когда все-таки зайдёт солнце. И где-то там, внутри, где таилась раньше душа, он надеялся, что увидит чёрные кудри и озорные чёрные глаза… Однако, когда виконт открыл глаза в четвёртый раз, он увидел смерть… Только без косы и почему-то в белом платке, завязанном на огромный узел под самым подбородком. Скрюченными пальцами она заплетала виконту косу и бормотала: — Что ж ты, дитятко неразумное, в гроб-то отцовский залезла… Он ж, поди, не хрустальный, царевна ты моя мёртвая… Герберт попытался дёрнуться, но Смерть в цветастой юбке и белом переднике быстро осадила его: — Ну-ка сиди смирно, покуда косу доплету… Сколько раз говаривала, чтоб не ложилась спать растрёпой… Герберт перестал дёргаться, но тут случилось ещё более страшное — кто-то с жутко приторным живым запахом проскользнул к нему в гроб и накрыл своим телом. — Не дёргайтесь, Ваша Милость, я вас сейчас спасу… — прошептал девичий голос ему в самое ухо. Виконт почувствовал, что волосы ему вернули, и вновь услышал девичий голос: — Нянюшка, вот уже коса готова, ты не серчай на меня… Пойдём, милая, я клубки тебе приготовила, свяжи мне носочки, будь добренька… Виконт вслед за девицей выскочил из гроба и увидел, как та в белой рубахе уводит скрюченную старушку вдаль по коридору. Вдруг он услышал за своей спиной звонкий смех и, обернувшись, увидел Федора, вальяжно прислонившегося к косяку двери соседней спальни. На нем был серый костюм, выгодно подчёркивающий талию. Чёрные кудри небрежно касались плеч, и он демонстративно заводил непослушную прядь за ухо. — Добрый вечер, ладушка. Тебе очень идёт девичья коса… Ничего, что я на ты? Федор шагнул к виконту и принялся расплетать тому косу. — Будто жених перед брачной ночью, — прошептал он виконту в ухо, и тот даже мысленно покраснел. — Я тут подумал, что бы было, если бы Арина Родионовна спутала со Светланой твоего отца… — Она бы живой из его гроба не ушла… — Кто, Родионовна? — рассмеялся Федор. — Да он бы клыки об нее обломал! — Я про ту девушку… — Так княжна бы его спасать не бросилась… Ее брутальные мужчины не привлекают… Шучу-шучу, не пугайся… Ее вообще мужчины не привлекают. Но я бы дорого дал, чтобы посмотреть на твоего отца с косой! — Добрый вечер. Федор отпустил волосы виконта и лёгким наклоном головы ответил на приветствие графа фон Кролока, который вышел в коридор, полностью завернувшись в плащ. Но когда он почувствовал приближение живой девушки, он инстинктивно отбросил плащ назад, и вампиры увидели, что граф был не просто бледен, а мертвецки бледен, а под глазами у него залегли глубокие фиолетовые круги. Как по команде, все трое обернулись на легкие шаги княжны. Та до сих пор оставалась в нательной рубахе, подпоясанной плетёным пояском-оберегом. — Отец приготовил пареную репу, — тихо сказала она, обращаясь только к Федору, который заметно побледнел, потому как явно знал тайный смысл этой фразы. — Надо было нам вчера забрать графинчик. Совсем сноровку кравчего с этими писульками растерял. — Ну и как бы ты это сделал? — усмехнулась княжна. — Вернее, мне больше интересно, что бы отец потом с тобой сделал. — Совсем меня не любишь, да… — Да что ты, Федорушка, я ж тебя больше жизни люблю, — все так же усмехалась девушка, опуская свою маленькую руку на широкую грудь отцовского секретаря. — Это ты сам от меня отказываешься… — Да я ж без роду-племени, — вторил ей Федор. — Ты-то! — вдруг стала серьезной княжна. — Да твой род, в отличие от многих ныне здравствующих… Она вдруг осеклась и бросила короткий взгляд в сторону графа, который наполовину успел прикрыть лицо плащом. — Так что я не о вас, граф! Я о ныне здравствующих, а вы к ним явно не относитесь даже внешне… Ну так, Федор, твой-то род, я знаю, мы можем проследить аж до… какого там колена, а? Это просто папенька родным отцом тебе боится становиться, а вдруг по старой памяти укокошишь… Ой, прости меня, я не хотела этого говорить… Что-то меня язык не слушается… Ладно, меня, как филолога, очень интересует, насколько отцовская брань образная… Вот у матушки образное мышление напрочь отсутствует. Она что говорит, то и делает. Поэтому я бы вам, господа, не советовала спускаться вниз. Хотя матушка уже одета к выходу, так что все ещё может обойтись — она только на днях забрала костюм от Поля Пуаре и вряд ли станет им рисковать. К тому же, они с отцом уже, похоже, перебрали все византийское семейное право и, похоже, обсуждают перемирие, потому что говорят про репу, а все вазы, на удивление, целы. Да, у нас все по Домострою, только в точности до наоборот — у нас жена мужа бьёт. — Так, быть может, нам следует спуститься, ведь при посторонних… — начал было граф, отнимая от лица плащ. — А в вас, Ваше Сиятельство, мужская солидарность взыграла? — спросила княжна. — Только спешу огорчить, судя по вашему виду… Я понимаю, что в зеркале вы не отражаетесь, но возьмите моё слово на веру! … могу сказать, вы отцу после ночного как родной, а если уж мы, русские, посторонних не стесняемся, то что говорить про родных… Или вас лично ещё что-то связывает с моралью? Так ещё пару дней с папочкой и его графином, и вы с ней точно покончите… Княжна отвела взгляд от графа и уставилась в пустоту коридора. — Что-то подозрительно тихо. Интересно, они там ещё мертвы или уже преставились? — Так пойдёмте проверим, — вставил робко виконт. — Вы что вчера пили, что такой смелый с вечера? — спросила княжна. — Не знаю, что-то вкусное… — Медовуху, значит… Ещё и с матушкой, небось, целовались. Тогда понятно, отчего крылышки выросли… Виконт потупился. — Ее любовью, как сказал поэт, многие гордятся… И что я такое несу. Это ж семейные тайны! Ладно, с учётом, что они, по византийскому праву, давно в разводе… Моя матушка жена не рукавица, с белой ручки не стряхнёшь, да за пояс не заткнёшь… Услужу я вам советом, езжайте-ка вы, граф, обратно в Трансильванию… И вообще вы… Вы совсем не в мамином вкусе… Она любит свои полные противоположности — блондинов с голубыми глазами… В общем-то, она вообще никого не любит… Даже меня… Слушайте, Ваше Сиятельство, если ещё меня о чем-нибудь спросите, то я вас поцелую и утолю свое филологическое любопытство по поводу отцовской брани стократ, и не только филологическое… Княжна уже было шагнула в сторону графа, но Федор быстро схватил ее за руку и потащил по коридору к лестнице. — Слушай, Федь, а что это было? — спросила девушка совсем тихо, опуская ногу на первую ступеньку лестницы. — Тебе образно или прямым текстом? — Прямым, мы ж с тобой теперь филологи… — Неутолимая жажда… Фон Кролоки остались одни в коридоре. — Papa, и что это было? — спросил виконт достаточно грубо, на манер княжны. — Ты что маленький! — оборвал его граф, и виконт робко потупился. — Неутолимая жажда после вчерашнего. И не только жажда… И чем меня князь вчера напоил… — Papa, я все спросить хотел, а выражение «что русскому хорошо, то немцу смерть» образное? — Нет, не образное, но только наоборот… Впрочем, какая тебе разница… Немецкой крови в нас уже триста лет как нет, все трансильванская… Хотя, со вчерашней ночи во мне, похоже, только оленья… Пойдём, мне даже стало интересно, что происходит там внизу. А внизу в прихожей неподвижно стояла княгиня в узкой лиловой юбке со шлейфом и бирюзовой кофте, пышные рукава которой были собранные на узком запястье и заканчивались воздушными кружевами. Руки были затянуты в белые перчатки с открытыми пальцами, и эти белые пальцы нервно сжимали сумочку. Чёрные волосы были собраны наверх и венчались шляпкой с цветами, а тонкая шея была обёрнута в жемчуга и представляла для стоящего против нее в простой рубахе князя желанную цель — только не для клыков, а для пальцев. — Ты не будешь травить ребёнка своей пареной репой, — в сотый раз спокойно сказала княгиня, — Сколько раз уже просила тебя не лезть на кухню… Вот она и бегает от твоей стряпни за бутербродами в «Собаку», будь ты ещё тысячу лет неладен! — Слушай, Марфа… — Меня Мария зовут… — Слушай, Марфушка, ты бы вместо того, чтобы шляться по ночам непонятно с кем, дочери бы сказки почитала… — Твоя дочь давно сама сказки пишет. Да такие, что мне страшно становится… И про белое платье, и про голубое… Да, ты даже не в курсе про соловья, критик ты наш кровавый… — Ты что забыла, что ещё Тютчев сказал, что мысль изречённая — есть ложь, а бродяжки эти ненавидят обыденное слово, вот их и тянет выражаться посредством аллегорий и символов. Ты сама подумай, ведь голубое платье может означать… — Да иди ты в баню! — сказала княгиня и хлопнула дверью так, что люстра в передней упала, но князь по привычке успел ее поймать. — А вот это идея! Да, это именно то, чего не хватает сейчас нашим гостям… Князь отложил люстру в сторону и обернулся к застывшим на лестнице фон Кролокам — Федор со Светланой уже сидели на нижней ступеньке. — Итак, все едем в деревню! — изрёк князь, но увидев радостный блеск в глазах секретаря, тут же добавил, — А тебя, Федька, я попрошу остаться — все-таки у нас приёмный день. К тому же, надо начисто переписать две мои критические статьи перед отправкой в редакцию… И ещё, что-то было ещё… А, люстру надо повесить! — А смысл… — робко начал секретарь. — Все равно завтра упадёт. Да, и если вы меня оставите в городе, то кто ж виконта будет развлекать? — Светлана. Ей как раз голубой цвет нравится, — сказал князь, а Герберт нервно вцепился в полы своего расстегнутого голубого пальто.