Белые ночи

Заросли крапивы были настолько густы, что можно было бы играть в них в прятки. — Да она же жжётся! — завизжал Герберт фон Кролок, когда вырвал первый куст у частокола. — Ну и чувствительный же ты, — фыркнула княжна и, оттолкнув виконта в сторону, завернула руку в подол сарафана и стала быстро срывать крапиву и кидать ее в кадку. — Хочешь, я тебе пальцы поцелую, болеть перестанут? Герберт тотчас спрятал руки за спину и чуть ли не закричал: — Уже не болит! — У кошки не болит, у собаки не болит, а у Герберта болит, — начала по-детски коверкать слова Светлана. — Чего издеваешься-то? — насупился Герберт, дуя на свои тонкие пальцы, покрывшиеся волдырями. — Зачем ты меня крапивой обожгла! Знаю я о вашем поверье, будто она нечисть отпугивает, ну и желания всякие притупляет… — Герберт даже отвел глаза от ставшего вдруг красным лица княжны. — Но я-то и так к тебе ничего не испытываю, даже желания укусить! Иди лучше отца моего ей отстегай! — Бешеные вы какие-то, трансильванцы, — насупилась княжна. — Все у вас не как у нормальных упырей. Наши вон в кровь для витаминов ее добавляют, а вы оказывается… Впрочем, твой отец сейчас способен только книжку читать после крови-то с донником… Хотя постой, они ж из графина пили, шаманское зелье, выходит… Понятно тогда, почему матушка их в баню отправила… Виконт перестал дуть на пальцы и не столько потому, что волдыри уже исчезли, а потому, что княжна вновь произнесла это незнакомое ему русское слово да еще с таким странным придыханием. — Да что за баня у вас такая? Что там делают? — Да что только не делают, — княжна как-то на глазах погрустнела и из красной превратилась в белую. — Ты там что-то про воскрешение говорила, — начал робко виконт. — Это для твоего отца только. Он же на труп ходячий после вчерашнего похож! — Ну так он и есть то самое, — хохотнул виконт и заправил за уши волосы. — Да-да, а должно было быть наоборот после оленьей-то крови… Светлана сорвала мяту и бросила поверх крапивы. — А это для чего? — обречённо спросил виконт, поднимая с травы кадку. — Для цвета лица, все русские барышни пользуются, — пояснила Светлана и быстрым шагом направилась к колодцу. — Мы с тебя сейчас всю эту мерзость смоем и будешь выглядеть человеком — это и будет твоё воскрешение. — Не стану смывать! — отскочил от княжны виконт, будто она вместо мяты распятье вытащила. — Ты представить себе не можешь, как тяжело без зеркала краситься! Княжна бросила ведро в колодец, выпрямилась, отряхнула сарафан и прищурено посмотрела на виконта: — Я тебе зеркало волшебное подарю, чтобы ты точно был уверен, что на свете всех милее, всех… это не важно… и белее… Оно, правда, тоже вас не отражает, но ты ведь для комплиментов красишься? Вот оно тебя будет ими осыпать, хоть ты как скоморох размалюешься. Давай доставай ведро водицы студеной. Виконт осторожно коснулся веревки и стал собирать ее в руках. — А теперь мяту выжимай, — продолжила отдавать приказания княжна, когда ведро, не расплескавшись, оказалось на земле. Виконт все покорно сделал и подтянул княжну к себе за подол сарафана. — Ты первая… — Не могу, — она вырвала у него свой подол. — У меня на все случаи жизни полынь, а ты умывайся. Неужто хочешь раскраску Пьеро получить, когда в бане с потом белила с тушью начнут с тебя стекать? Виконт весело хохотнул, с радостью убедившись, что даже жизнь с вампирами девушкам особо ума не прибавляет. — Вампиры, к твоему сведению, не потеют. — В русской бане и мертвецы потеют. Герберт пожал плечами — ну с женщиной ведь спорить бесполезно, а с живой и подавно, поэтому он зачерпнул ладонью воду и брызнул себе в лицо. И тут чья-то сильная рука схватила его за волосы и окунула в ведро с головой. Он попытался было вырваться, но не тут-то было. Через пять минут отмокания его голову достали и насухо вытерли вышитым рушником. — Ну вот, хоть на парня похож стал! — князь Мирослав стоял перед ним босой, в одних шароварах и с топором в руках. — Ладошкой он, ладошкой, как красна девица! Так ты до рассвета умываться будешь! А ногти у тебя не отмываются? Виконт втянул голову в плечи и с опаской покосился на топор, который князь держал в руке. Мирослав рассмеялся и отбросил его в сторону — тот прямехонько вошёл в пень. — Я тебе ничего не задолжал, так что рубить мне тебя незачем, — улыбнулся князь. — Папенька, так можно ведь быть дельным человеком и думать о красе ногтей, — вступилась за виконта княжна, ставя пустое ведро на край колодца. Князь сурово посмотрел на дочь. — Солнце наше делал ударение не на последнее слово, а на слово «дельный», а это слово к нашему юному гостю имеет отношение ну очень отдалённое… Ты что делать-то умеешь? — На клавесине играю, — начал робко Герберт, — пою… — А еще что? — насмешливо спросил князь. Герберт даже задумался, и решил, что он больше ничего не умеет, если не считать… Но князю говорить это все же не стоит. Князь покачал головой. — Вот Федька, кроме этого, ещё и мечом владеет, и говорит красиво, и пишет без ошибок… Оставил бы мне тебя твой батюшка на лето, я бы из тебя нормального мерзавца сделал… — Да я и так не ангел, — расправил плечи Герберт. — Так, дочка, растолкуй тут ему пока тонкости русского языка, а я пойду графа поищу. — Он в избе Азбуку читает, — отозвалась княжна. Князь заметно побледнел. — Не надо было мне ему вчера последнюю стопку наливать… Надеюсь, банька ему поможет… И князь бодрым шагом направился к избе, а княжна взяла Герберта за руку и повела в баню. — Мерзавцами папенька упырей называет, и употребляет он его не в значении гаденький, а в значении холодненький… Впрочем, он веничком из вас всю мерзость выпарит, будь покоен. — Это как? — побледнел виконт. — А это даже я, словоплетка, словами не опишу… Это надо прочувствовать. Вот тебе сейчас холодно? — Да нет, как обычно… Ну холодно, конечно. Я ж, как твой отец любит выражаться, мерзавенький… — Ну так, будет тепло. — Не может быть! — воскликнул виконт и, когда княжна отвернулась от него, чтобы отворить дверь бани, покрутил у виска пальцем, но решил, что свистеть не стоит — девушка все-таки, да еще и хозяйская дочь, так что надо приличия соблюдать. Они вошли в предбанник, и уже здесь Герберт почувствовал жар, а когда княжна распахнула дверь в парилку, то Герберт даже отпрыгнул обратно к двери. — А банькой твой отец адскую жаровню называет? — Да лучше русской бани ничего нет! — с пафосом выкрикнула девушка. — Как говорит князь, жар до костей пробирает — снова себя живым чувствовать начинаешь, а после веника так вообще покажется, что кровь по венам вновь бежит. Не смотри так на меня. Я ведь только в теории вопрос знаю, со слов папеньки. Княжна сняла с крючка пару веников и потрясла их перед носом виконта. — Ты бы с розог листочки хотя бы оборвала… Тебя что, отец лупит? — спросил виконт даже с какой-то жалостью в голосе. — Меня вот ни разу не ударил. Так что кто из нас дикари — русские или немцы — ещё поспорить можно. — С каким бы удовольствием, я сама тебя веником отходила! — тут же зло выкрикнула княжна. — Это же массаж! — Вы что, русские, совсем варвары… Для массажа руки используют. Не будь ты женщиной, я бы тебе показал… А, впрочем, я могу закрыть глаза и представить на твоём месте… Пока виконт грезил черными кудрями, княжна юркнула в парилку, сгребла с полоков разложенные серые рубахи с аккуратной вышивкой и вынесла их в предбанник. — Выбирай любую! — Я голубой цвет предпочитаю, — замялся виконт. — Ну извини, подруженьки мои сейчас только из крапивы шьют. — Опять ты со своей крапивой! Да не нравятся мне девушки, не нравятся… Графа давай в крапиву ряди! — Не хочешь, не надо! Ходи голый после бани. Я вообще не понимаю, как ты в свои штаны влезаешь, но после бани они тебе и на руку не налезут. — А зачем мне раздеваться? — Ты чего? — с недоумением уставилась на него княжна. — Ты как мыться-то собрался? — Моюсь я в ванне! — А мы моемся в бане. Можешь уже начинать раздеваться, пока ты там все свои пуговицы расстегнёшь… Вон, уже отцы наши идут. — Я не стану перед ними раздеваться! — вжался в угол виконт и тут же добавил шепотом: — Да я отца своего никогда без плаща-то не видел! — Ну вот и увидишь! — хихикнула тихо княжна и тут же осеклась, потому что в предбанник уже вошли князь и граф. И по виду графа она поняла, что у них с отцом состоялся похожий на их с виконтом разговор. Увидев княжну, граф посерел ещё больше. Та быстро скинула на скамью три рубахи, собрала остальные в охапку и подняла на отца глаза: — Папенька, русалки перестарались — похоже не только по пятницам работали. Вы уж с ними поласковее сегодня днём… Князь сурово посмотрел на нее, и княжна тут же потупила взор. — Ступай за полынью, и чтобы до рассвета духу твоего здесь не было! И если прознаю, что опять… Княжна тут же вспыхнула и стала пробираться по лавке к двери. — Куда ж вы ее одну ночью в лес отправляете, — начал робко виконт, хватая тонкими пальцами подол сарафана. — Можно я с ней пойду? — Вся нечисть у меня в бане под присмотром будет, — грубо оборвал его князь Мирослав. — А за полынью она не одна пойдёт. Светлана, живо — его конь от нетерпения опять нам яму выроет, а потом твой волк серый… — Бурый, — поправила отца княжна. — Да хоть серо-буро-малиновый, а все равно в нее провалится, и куры туда же, когда соберутся над ним посмеяться… И дёрнуло Ягу этого восточного красавца с его гаремом приютить… Да иди уже отсюда. Не видишь, смущаешь… До рассвета не беспокоить. Да и на рассвете можешь только Герберта забрать, ему продолжение ни к чему… — Князь, можно я все-таки со Светланой пойду? — не унимался виконт, уже схватив девушку за руку. — Из моей бани ещё никто по собственному желанию не уходил. Живо раздевайся! В России быть и в баньке не попариться, это как укусить и кровь не высосать! Княжна тяжело вздохнула, вырвала руку и побежала в избу, где быстро бросила рубахи в сундук, схватила корзину побольше и ринулась к частоколу, где бил копытом огромный белый конь с развивающейся в безветрии белых ночей гривой. Такой же белый всадник в шлеме с опущенным забралом поклонился княжне и подсадил ее на коня, а сам повёл его под уздцы на лесную тропку, которая вывела их на поляну, где их тут же окружила стайка девушек с очень бледной кожей, распущенными русыми волосами, увенчанными венками из крапивы, и в длинных рваных рубахах. Они быстро оттеснили белого всадника, который так и не вымолвил ни единого слова, стащили с коня княжну, ловкими руками быстро сорвали с ее головы повязку, расплели косу и увенчали голову таким же, как и у них самих, венком из крапивы. Светлана с весёлым смехом присоединилась к их хороводу, бросив беглый взгляд на всадника, который отвернулся к лесу, чтобы не видеть девичьего бесстыдства. Они рьяно закружились по поляне, затем сошлись в середине и стали гладить друг друга по волосам, щекам, шее, груди и касаться губ друг друга лёгкими поцелуями. Вдруг они все набросились на Светлану и стали щекотать ее, неистово хохоча при этом. Княжна пыталась увернуться от них, но только она откатывалась от одной, как на нее тут же наскакивала другая и жадно целуя в губы, продолжала щекотать, пока княжна не замерла, будто жизнь в единый миг покинула ее тело. Русалки тут же взялись за руки и закружили вокруг нее хоровод, шепча при этом: «Спи-усни, наша Светлана…» Вдруг они разжали руки и рассыпались по поляне, а через минуту уже окружили белого всадника и наполнили корзину полынью. Всадник подошёл к неподвижной княжне, поднял ее на руки и вскочил вместе с ней в седло. Русалки молчаливой стайкой последовали за конем. Самая высокая из них, в длинной белой рубахе, шла впереди, неся корзину над головой. У частокола мертвые девушки остановились, будто ожидая приказа от своей предводительницы. Всадник спешился и поставил княжну на ноги. Она тут же открыла глаза и обернулась к высокой русалке, которая опустила к ее ногам корзину. Обе девушки — живая и мёртвая — смотрели друг на друга, а потом не сговариваясь бросились друг другу в объятья и замерли. Потом русалка аккуратно сняла с княжны венок и стала заплетать ей косу, затем скрутила со своей руки повязку и вернула ее на голову княжны. В тот же миг дверь бани распахнулась, и на двор выскочил виконт — как будто после солнечного ожога — смертельно-красный — и рухнул ничком на землю. Русалки, в миг перескочив частокол, окружили его, перевернули на спину, а белый всадник притащил из колодца ведро холодной воды и окатил ей виконта. Тот приоткрыл глаза и, увидев склонённых над ним девушек, снова закрыл глаза и простонал: — Я умер и попал в ад? — Ещё нет, а уже хочется? — присела подле него княжна. — С лёгким паром… Виконт не нашёл ничего лучше, как спрятать голову у нее на груди, а высокая русалка подняла брошенный венок из крапивы и водрузила его на мокрые волосы виконта. — Терновый? — спросил тот. — Почти, — рассмеялась княжна. Русалки между тем набрали свежей крапивы, выжали сок и стали смазывать им обожжённое тело виконта. — Пусть они ко мне не прикасаются! — завизжал Герберт. — Опять вы со своей крапивой! Мне сейчас не то, что девушки, мне и юноши уже не нравятся… И он рухнул обратно на руки княжны. — Твой отец-то как там, ещё мёртв или уже воскрес? — спросила та, поправляя на его волосах венок. Виконт ничего не ответил. Высокая русалка взглянула на княжну, кивнула и направилась к бане. Через минуту она вышла и что-то шепнула на ухо княжне. Та поманила к себе белого всадника, уже успевшего вернуться к своему коню, и переложила голову виконта тому на колени, а сама побежала к избе и вытащила из-под крыльца огромного цветастого петуха. Когда она вернулась к колодцу, виконт уже сидел самостоятельно и заправлял волосы за уши, с интересом поглядывая за забрало белого всадника. Русалки же отошли к бане и уселись рядком около входа. Княжна опустила на землю петуха и ласково попросила того: — Спой, светик, не стыдись! При красоте такой и петь ты мастак. Петух отрицательно мотнул головой, достал из-под крыла колоду карт и стал сдавать на четверых — себя, княжну, Герберта и всадника. — Что это? — спросил Герберт. — Князь сказал до рассвета отца твоего не выпустит, а рассвет у нас только с петухами — вот и думала упросить этого франта прокукарекать пораньше, но он, шельма восточная, в карты с мышами по ночам режется и даже минуты не уступит, но у меня есть идея! Она взяла в руки свои карты и изрекла: — На правах единственной дамы, я выбираю игру… Будем играть в дурака на раздевание. Все трое уставились на нее с невысказанным интересом, а петушок даже спросил по-человечьи: — Я, конечно, никогда в дураках не остаюсь, но если вдруг беда какая, то что мне, позвольте узнать, моя милая, снимать с себя? — Самое красивое! — усмехнулась Светлана. — Мы будем выдёргивать по одному перу из твоего хвоста. Если взять во внимание тот факт, что под тебя будет ходить наш трансильванский гость, который прекрасно видит твои карты, то хвост быстро закончится, увы… Петушок склонил голову на бок и задумался, а потом изрёк: — Кукарекать, значит, велите, ну что ж! Кири-ку-ку, царствуй, лежа на боку! * Белый всадник тут же вскочил на ноги и поспешил к своему белому коню. — Торопись! — крикнула ему в спину княжна, — а то красный братец догонит! Жару задаст! Да, и привет передавай старшему чёрному, коль под Москвой встретишь. Скажи, что соскучилась — жду-не дождусь августа! Затем она обернулась к виконту, который задумчиво накручивал себе прядь на палец. — А вот мне было бы интересно посмотреть, что у него под латами… — И что ж ты за сын такой, что любопытство дороже собственного отца! Да и нечестно было бы — с тебя-то что снимать? У тебя и хвоста нет, но вот волосы… Только тут виконт вспомнил, в каком виде из бани выбежал, но неловкости при этом никакой не испытал. — Вот только попробуй прикоснуться к моим волосам — тогда ваши веники тебе сказкой покажутся… — Ой, как испугалась! Ступай обратно в баню, оденься… Он отрицательно мотнул головой. — Я к князю больше на пушечный выстрел не подойду! — Да что ж ты за сын-то такой! Ступай в избу, там в сундуке одежду возьми. Я отца твоего приведу. Настоящий рассвет совсем скоро. — И не боишься за отцом идти? — усмехнулся виконт, и княжне даже показалось, что глаза того коварно блеснули, а, может, то блеснули клыки… — На себя посмотри! После папенькиной баньки он тоже мухи не обидит, — рассмеялась она наигранно и поспешила к бане. Высокая русалка протянула ей кувшин, и княжна, глубоко вздохнув, толкнула дверь бани, но тут же налетела на графа, который стоял у стены, полностью завернувшись в свой плащ. Граф подхватил княжну, а князь кувшин. — Не то хватаешь, Ваше Сиятельство, — усмехнулся князь. — Из этого кувшина пить не дозволю. На, глотни, чтоб остыть. Граф, продолжая прижимать к себе девушку, правой рукой взял у князя кувшин и сделал пару глотков. — Может останешься? — спросил князь, отставляя в сторону возвращенный графом фон Кролоком кувшин. — Благодарю, князь, но они ведь мёртвые… — Да и мы с тобой не так, чтобы очень живы… Не пожалеешь ли потом? — Ни о чем не стоит жалеть, — рука графа продолжали лежать на плече княжны, — Я живых предпочитаю. — А ручку бы ты убрал, а то я сожалеть-то тебя быстро научу. Это нас, русских, со свету не сживёшь, а с вами, немцами, мы быстро справимся. Твой замок ещё не построили, когда я ваших в мир иной отправлял. — Папенька, — вступила княжна, освободившись от хватки графа, — рассвет… Позвольте мне гостя в избу отвести, да и виконта страшно одного с кикиморой оставлять… Что ей на ум со скуки-то придёт, кто знает… — Ступайте… Княжна с графом вышли на улицу. — Вы простите отца, — сказала Светлана, отстраняясь от протянутой графом руки. — Он тысячу лет сбросил, а русичи особым тактом не отличались. Вот вернёмся завтра в город, он снова воспитанным европейцем станет. На крыльце топтался петушок. Завидев княжну, он взвился в воздух и прыгнул ей на голову. — Не клевать! — приказала княжна и взяла петуха в руки. — Петь-то мне по-настоящему надо или так солнышко встретим? — спросил петушок. — У вас и петухи разговаривают? — удивился граф. — Наши петухи ещё и ваших вампиров спасают! Да, Петенька, не поленись уж по-настоящему прокукарекать, только позволь мне сначала ставни затворить. Княжна пустила петуха на землю, он взвился и сел на крыше. Княжна отворила перед графом дверь и плотно закрыла ее за ним. В сенях было темно, и она поспешила в избу, где на столе светились глаза черепа. В тусклом свете она нигде не могла отыскать виконта. — Где мой сын? Княжна обернулась к графу, и тот увидел, что она закрыла ладонью рот, чтобы не смеяться в голос, но плечи ее все равно выдавали еле сдерживаемый смех. Граф схватил ее за плечи и легонько потряс — княжна прокашлялась и сказала: — В сундуке, — она показала в дальний угол избы, где обычно висят образа. Граф отпустил княжну, быстро откинул крышку и вытащил виконта, замотанного в шерстяную нитку как в кокон. В зубах же он держал веретено. Княжна протянула графу нож, и тот быстро разрезал сыновьи путы. Герберт выплюнул деревяшку, но ничего не сказал. — Герберт, — улыбнулась княжна, — и чем же ты нашу кикимору так обидел? Ну она может руки спутать, но чтобы вот так, ещё и в сундук запихнуть. — А она меня туда не запихивала, я туда сам залез, пока в рубахах копался. Да и где они все? — Виконт оглядел избу. — Я ж их на пол выкидывал… — Тогда понятно… Я же говорила, что наша девочка порядок любит. Вон они, на лавке сложенные лежат. Тебе какую дать-то? — Да вон ту, где вышивки побольше и цветные вставки есть… Герберт оделся и аккуратно пригладил волосы. Княжна опять прикрыла рот ладонью. — А теперь ты что хохочешь? — разозлился виконт. — Тебе маменькина рубаха очень идёт… Только князю на глаза в таком виде не показывайся. Княжна затворила ставни, затем отодвинула заслонку печи и достала горшок. — О, ещё тёплая… Смотри, Герберт, как кикимора о тебе позаботилась, а ты рубахами швыряешься, неблагодарный… Знаешь, русских женщин злить нельзя, они себя в гневе не контролируют… Она поставила горшок на стол, вернулась к печи, взяла большую ложку и две чашки. — Вы плохо слуг воспитываете, — сказал граф, присаживаясь к столу. Княжна посмотрела на него долгим взглядом и наконец изрекла: — Они не слуги, они тут хозяева, и вообще она — женщина, и этим она права, и в наших безднах она образ божества. Вы уж сами как-нибудь себе послужите за столом, а то кикимора и вам кляп в рот засунет, пикнуть не успеете. Знаете, у нас художник один, Репин, если слышали, в наказание за помощь соседу за столом заставляет истории смешные рассказывать. Мои истории давно закончились, поэтому я больше никому не помогаю. Скажите спасибо, что я вас из бани вытащила, а то бы после воскрешения вы бы опять умереть успели. — Спасибо! — сухо отозвался граф и размашисто откинул назад плащ. — А я бы вот за вами, княжна, сам поухаживал — историй у меня много припасено за триста-то лет. Только вы ничего не едите. — Знаете, я как-то не привыкла есть при гостях. Я привыкла стараться быть не съеденной, — она запнулась, но быстро продолжила: — Когда б не смерть, а забытье, Чтоб ни движения, ни звука… Ведь если вслушаться в нее, Вся жизнь моя — не жизнь, а мука.** Не моего авторства, я стихи не пишу. Приятного аппетита. Там на печи одеяло есть — станет жарко, укройтесь им — остынете. А тебе, Герберт, наше божество уже на лавке вон постелила. Если что-то понадобится, я в сенях, но, надеюсь, до заката вы меня не потревожите. Княжна поклонилась гостям в пояс и направилась к двери. — Погоди, Светлана! Если мне безоглядно доверишься ты, я исполню все мечты. Княжна задумалась на секунду. — Если не захочешь покинуть свой тоскливый дом, — продолжал граф. — Не пожалеешь ли потом? Твоё предназначение в ином. — Люблю я грусть твоих просторов, Мой милый край, святая Русь. Судьбы унылых приговоров Я не боюсь и не стыжусь. И все твои пути мне милы, И пусть грозит безумный путь И тьмой, и холодом могилы, Я не хочу с него свернуть.*** Она выдержала паузу. — Вы меня с кем-то перепутали, Ваше Сиятельство, моё предназначение действительно в ином, но то не ваша забота. Хороших вам сновидений. Она тихо затворила за собой дверь, и больше из сеней не донеслось и звука. — И что это опять было, papa? — Герберт, ешь и ложись спать! Граф осушил свою чашку, снял плащ и залез на печь. — Здесь ещё какая-то книга есть. Хочешь я тебе почитаю, как в детстве? — Угу, — пробурчал Герберт с полным ртом. — Книга старая, страниц не хватает, но вот… Вот в светлице стол накрыт **** Белой пеленою; И на том столе стоит Зеркало с свечою; Два прибора на столе. «Загадай, Светлана; В чистом зеркала стекле В полночь, без обмана Ты узнаешь жребий свой: Стукнет в двери милый твой Легкою рукою; Упадет с дверей запор; Сядет он за свой прибор Ужинать с тобою… Граф читал вслух, хоть и понимал, что сын давно спит: Вот Светлане мнится, Что под белым полотном Мертвый шевелится… Сорвался покров; мертвец (Лик мрачнее ночи) Виден весь — на лбу венец, Затворены очи. Вдруг… в устах сомкнутых стон; Силится раздвинуть он Руки охладелы… Что же девица?.. Дрожит… Гибель близко… Граф замер над страницей, потому что почувствовал рядом горячее дыхание княжны: — Ваше Сиятельство, — прошептала она едва слышно, — вы очень громко читаете. Герберта разбудите… — Прости, — он закрыл книгу и отложил в сторону, — я разбудил тебя тоже? — Я не спала… Я думала над вашими словами и… — она опустила глаза и покраснела. — Нарушив все запреты, я пойду за тобой! Она в миг оказалась подле него на печи, и только сейчас граф заметил, что всю ее одежду составляют лишь распущенные русые волосы. — Отец никогда не отдаст меня вам добровольно. Но у русичей существовал обычай ещё до византийского права — просто забирать понравившуюся невесту. Князь не сможет не признать его. Берите меня прямо сейчас — всю, до последней капли. Граф провёл своим длинным ногтем по ее щеке. — Я ещё не прочёл до конца балладу… Княжна перехватила его руку и поцеловала ее. — Лучший друг нам в жизни сей Вера в провиденье, — сказала она, — А остальное не важно… Граф притянул девушку к себе и прошептал на ухо: — Так простись же с мирской суетой, И взамен обретёшь бессмертье. Повинуясь только страсти одной… Сомнения ложные прочь! Его губы спустились ниже по ее шее и нашли заветную пульсирующую точку… _____________ * Цитата из «Сказки о золотом петушке» А.С. Пушкина. ** Иннокентий Анненский, 1911 г. *** Федор Сологуб, 1906 г. **** «Светлана» В.А. Жуковского.