Белые ночи

Дверь тихо притворилась, но в темноте тут же что-то довольно громко грохнулось, и княжна Светлана поспешила скатиться с сена вниз, чтобы стоя встретить незваного дневного гостя. — О, святой Ангел! Герберт пытался выругаться тихо, но тут же взвыл от боли, получив второй раз по лбу какой-то деревяхой. — Два раза на одни грабли! — Светлана помогла виконту подняться. — Скажи спасибо, что они не из осины! Сказала же, не лезьте ко мне в сени… — Я не могу больше! Что за бред отец читает? — Почему сразу бред? — в голосе Светланы даже послышалась обида. — Это классика! Меня в честь героини назвали, а потом князь мне эту поэму вместо колыбельной пел. Я в детстве там страницу первую вырвала, где гадание описано — хотела про жениха узнать… Только ко мне мертвецы сразу вошли, и я их в зеркале не увидела… Получила я тогда, вместо жениха, лекцию до рассвета за порчу книги… Федька, правда, пообещал приворотным зельям меня обучить, когда подрасту. Он у нас мастак в этом, самого царя при жизни приворожил, вона как… — Расскажи, — попросил виконт, залезая за княжной на стог и устраиваясь там поудобнее, закинув руку за голову. — Чего рассказать-то? — пожала плечами княжна, глядя в темные потолочные балки, чтобы не видеть блестящих в темноте глаз трансильванского гостя. — Он так и не научил… Привораживать некого пока. — Да не о зельях! О самом Федоре расскажи. — Что, втюрился? — хихикнула княжна, но головы не повернула. — Вот, я о том же — зачем ему какие-то зелья нужны, все и так к его ногам падают — что живые, что мёртвые! Да не затыкай ты уши — пусть твой отец лучше Жуковского читает, чем стихи собственного сочинения. Если бы в его стихах хотя бы форма была или содержание на крайний случай, а тут ни того, ни другого. Такое услышишь, точно умереть захочется — похлеще любых приворотных зелий будет. — Да ладно, для дочерей трактирщиков нормально… — Бедные девочки… Слушай, ну ты бы посоветовал ему прекратить стихи писать, а то мой намёк он не понял… Или хотя бы никому их не читать. А может ты тоже пишешь? Чем в вашей деревне ещё заняться-то скучающим вампирам. — Я… я девушкам не читаю стихи, — смутился виконт. — А так балуюсь немного, но, в отличие от отца, точно знаю, что моё творчество — ночной кошмар. — Да, это у вас семейное… О, уснул похоже… Можно выдохнуть… Хочешь молока? — Я молоко не пью, вообще-то… — Я коктейль предлагаю — только по очереди: кровь уже выпил, теперь молоком запей — а внутри все перемешается. Но не хочешь, как хочешь. Это подруженьки для меня принесли. Наверное, опять какую-то заблудшую корову из леса вывели. Хлеб не предлагаю. Герберт сделал пару глотков из кувшина. — О, вкусно… — А я что говорила… А теперь спи. Кто знает, что завтра мой папенька ещё придумает… За это я вас, мужчин, и не люблю, вы не предсказуемые… — Это мы-то не предсказуемые? Да нам всегда только одно надо… — А нам, женщинам, — другое. Поэтому я о женщинах пишу, чтобы такого бреда как у твоего отца не получилось… — Ну, а я для мужчин. Вот, например: Как попка прелестна твоя. Ах, эти глазки… — Что глазки? — спросила княжна. — Ты чего мужские вопросы задаёшь?! Да и вообще что вы все этот вопрос задаёте?! — Да потому что — где эпитеты? — Чего? — Средства выразительности… — Чего? — Прилагательные где, спрашиваю, деревня! Вот ты пишешь — глазки… реснички… Так вот — какие они? — Густые как в сказке… — И все? А что не добавить — в них полыхает пламя… Они покров ночной очей твоих… их веер томный сердце ранит… взмах бабочки крыла и то красою не сравнится… Ну это так, прозаический бред… Вот послушай настоящего поэта: Сначала — тоненькою кистью Искусный мастер от руки, Чтоб фон казался золотистей, Чертил кармином завитки. И щеки пухлые румянил, Ресницы наводил слегка Амуру, что стрелою ранил Испуганного пастушка. И вот уже омыты чашки Горячей черною струей*… Да… замени на красную… — А пастушок — это кто? Я, что ли? — Ну, а кто ты ещё? Когда возьмёшься охмурять очередную овцу. — Мне девушки не нравятся, я же уже сказал… — Овца — это символ, состояние души… Слушай, спи уже… Надоел! Княжна отвернулась от виконта и, похоже, уснула, а виконт еще долго лежал и думал — как хорошо, что у них в деревне таких барышень нет… Иначе бы на балах голодать пришлось… Но долго лежать он не смог, потому что мысли его вертелись вокруг приворотных зелий и зельевара, поэтому виконт растолкал спящую княжну. — Расскажи! — Ну что тебе рассказать-то? — зло прошептала княжна спросонья. — Ступай в баню к моему отцу, он тебе всю систему штилей расскажет — от низкого до высокого и чем отличается немецкое стихосложение от русского… А я спать хочу… — Да причём тут литература! Ты мне про Федора расскажи. Я только и знаю, что он толмачом при жизни был… Княжна тут же проснулась и села. — Толмачом? Это он сам тебе сказал? Ну ладно, пусть будет толмач… Он на язык любви прекрасно все переводит… Ты ж о нем плохое хочешь услышать, так ведь? А я вот о мёртвых плохо не говорю. Да и вообще пусть он сам тебе расскажет, если захочет, а то историки эти такого понапишут, что со свечками будешь потом спать. Думаю, если пропорционально смотреть, то он на тот свет людей при жизни больше отправил, чем после… Да, с живым бы я с ним встретиться никому не пожелала, но смерть человека облагораживает. А вообще чего тебе в его прошлом-то копаться? Тебя, думаю, тоже копни — ничего хорошего не откопаешь… — Я при жизни только на клавесине играл… — Заметно… Похоже, ничего не изменилось… А Федька и мечом вырубить, и метлой вымести умел. Сейчас, кстати, так быстро осколки ваз подметает, сноровку за почти три столетия не потерял! Вообще он такой, такой… Знаешь, они с отцом партизанили против французов сто лет назад — попроси, он тебе расскажет. Только теперь французской крови не пьёт, перебрал… Впрочем, может тебя что другое про него интересует? — Если и интересует, то тебе откуда знать, — надулся виконт. — Как сказать… Он при жизни девушками не брезговал, даже женат был… Что так надулся, это ж при жизни было, сколько веков прошло! И по правде сказать, я даже жалею, что ему мальчики нравятся, он так целуется… Только ты князю не рассказывай, ладно? Это вообще давно было, год назад… Убежала я из дома с русалками — меня отец не пускает с ними, говорит, наклонности у них дурные — ну в общем он прав, конечно. Пошёл меня тогда Федька искать — ну и заодно решил показать, что мужчины лучше. Что ты так на меня смотришь? Целовались мы с ним только — я ж вся в оберегах, будь они не ладны! Хочешь покажу? — Обереги? — Ты перепарился, похоже… Чему он меня научил! — Не надо, — отодвинулся в дальний угол виконт. — Я с девушками и при жизни-то не целовался. — И неужели не хочется попробовать? — Светлана, отойди, я отца на помощь позову… — Да чего ты боишься-то? Я же не кусаюсь, — подползла к нему вплотную княжна. — Давай тогда ты меня поцелуешь, а? Ну пожалуйста, мне же интересно. — Ступай к отцу, у него лучше получится… — Да ну тебя, меня такие не интересуют — я все равно с Буниным не смогу соперничать. Да что там с Буниным, мне и до Арцыбашева далеко — сначала надо самой познать цену смерти и любви, а потом писать про это. Герберт, ну утоли мой литературный интерес, пожалуйста, чтобы я потом описать смогла, вдруг придётся для красивого словца вставить… Действительно нельзя же писать о том, чего не знаешь! — Ну так и быть, если для дела, — сдался виконт и слегка коснулся губ княжны. — И все? — обиделась Светлана, — Так это на одну строку, а мне на всю страницу надо… Не поцелуешь, князю скажу, что ты меня укусить хотел, а Федьке вообще скажу, что… Но договорить она не успела, потому что губы виконта закрыли ей рот, и они оба скатились вниз с сеновала, увлекая за собой все сено. Герберт попытался оторваться от княжны, но она не отпустила его, вцепившись тонкими пальцами в его плечи. — Предложение не закончил, точку не поставить… Виконту ничего не осталось, как писать продолжение, но чернила, как и терпение, все же имеют свойство заканчиваться. — Ставь многоточие, только отпусти уже меня! — попытался вырваться из цепких объятий княжны виконт. Но с пунктуацией разобраться они не успели, потому что оба подскочили от жуткого грохота. — Твой отец похоже с печи свалился, — вскочила на ноги княжна. — Ты не иди, я сама справлюсь… Да, и как хорошо, что ты не был накрашен… Княжна провела рукой по губам и попыталась пригладить волосы. Затем, взглянув на беспорядок, который в сероватом воздухе был прекрасно виден, сказала:  — Да, прибери тут, а то у родителей фантазия больная, они в литературу не поверят. Княжна стряхнула с сарафана сено и отворила дверь в избу. — Ваше Сиятельство, с вами все в порядке? Граф уже поднялся с пола и теперь с нескрываемым удивлением глядел на одетую румяную княжну с аккуратно заплетённой косой. — Да вы не переживайте, с этой печи все падают… Я вот даже половик постелила. Да, вам же не больно, это я для… Ладно… Она вытянула соломинку, запутавшуюся в ее плетёной повязке, и глаза графа загорелись странным огнём. — Вы сына как-то плохо воспитали… Граф перевёл взгляд на пустую скамью и побледнел. — Да он весь день со мной на сеновале провёл — мы с ним литературу обсуждали, — улыбнулась княжна на вопросительный взгляд графа. — Не мог он ямба от хорея, как я ни билась, отличить. Бранил Гомера, Феокрита и не читал Адама Смита… Он, кроме маркиза де Сада, что-то вообще читал? Ладно, пойду проверю — солнце зашло или нет. Герберт даже не подумал собрать сено. Он обиженно взглянул на девушку, когда та вернулась в сени. — Зато я знаю науку страсти нежной. — Да и эту науку тебе ещё познавать и познавать, — прошептала княжна. — Но ты советов у Федьки попроси. Его только злить нельзя, а то метлой огреет. Побольнее граблей-то будет. Вообще тебе ещё повезло, а то и сбруя могла бы свалиться. Сразу бы всю охоту к девушкам на сеновал лазить отбило бы! — Не нравится, как я целуюсь, так пошла бы к отцу… — Вообще-то это ты ко мне пришёл, а я спать хотела, а не литературным творчеством заниматься. И разве я сказала, что мне не понравилось — я сказала, что нет передела совершенству. И целуешься ты лучше, чем стихи пишешь. Отойди в сторону. Она выглянула во двор и оставила дверь открытой. — Герберт, мы похоже с тобой на целую повесть нацеловались… Уже глубокий вечер. Я обязательно поставлю посвящение — для Белокурого Ангела… Она вернулась в избу. Граф продолжал стоять подле печи. Княжна нагнулась к его ногам, подняла лоскутное одеяло и аккуратно свернула его. — Надеюсь, вам никакие кошмары не снились? — Кошмары нет, но вот… Их взгляды встретились. — Ну и фантазия у вас, Ваше Сиятельство, сразу литератора в вас выдаёт с головой, — княжна закинула одеяло на полати. — Простите меня, дуру. — Мне очень понравился сон, — улыбнулся граф, но не решился протянуть к девушке руку. — Да это просто я вас отцовским одеялом укрыла, а это вещь древняя, почти волшебная. Он по молодости лоскутки от сарафанов своих жертв отрывал и в сундук складывал. Я нашла их недавно и, не зная, что это такое, сшила лоскутное одеяло — делать-то тут в деревне нечего. — А у меня есть коллекция нательных крестов, — невпопад вставил граф, чувствуя, как его начинает трясти от близости живой плоти. — Вы тоже перерастёте скоро свое увлечение, — попыталась улыбнуться княжна, теребя пальцами свою косу. — Кстати, мой батюшка начинал, когда крестов ещё не было, так что, если вам коллекция надоест, можно серебряную кольчугу сделать ему в подарок. — На него и серебро не действует? Так как же от него уберечься можно? — Никак, — улыбнулась княжна уже не так натянуто. — Впрочем, вот смотрите, вышивка у меня по всей рубахе — на вороте, запястьях, по подолу — это оберег ещё с поганых времён. Действует безотказно на всех упырей, хотя эти рубахи мне хуже полыни надоели. — А где князь-то? — В бане… — прошептала девушка и покраснела. — До сих пор! — не смог скрыть своего удивления граф, но тут же схватился за края рубахи, будто за плащ. — Говорю же — на него ничего не действует, даже мёртвые девушки, — сказала княжна и тут же, даже с как-то с вызовом добавила: — Завидно? Впрочем, можете пойти дров поколоть. — Со мной все хорошо, — сухо ответил граф, отступая от княжны на шаг. — А мне печь растопить нечем! У нас сейчас в моде воздушные барышни. Поэтому когда столько мужиков в доме, я сама колоть не буду… Впрочем, вас не так и много — двое, ведь Герберт не в счёт, да, впрочем, и отец занят, так что вы — единственный. Пошевелитесь, Ваше Сиятельство, а то холодную кровь на стол подам, а она холодной, со слов отца, только после баньки хороша. Дрова в сенях, ведь у нас постоянные дожди. Да, Герберт помочь мне с дровами хотел, но только сено все рассыпал… И княжна демонстративно протянула графу топор, который вытащила из-за печи. Через минуту трансильванец уже вернулся с охапкой дров и стал закидывать их в топку. Княжна протянула спичку. — Я ногтями искру выжигаю, — ответил граф, не глядя на девушку. — Кстати, Светлана, на меня ведь славянские обереги и полынь не действуют… Княжна отскочила от печи, будто ошпаренная, и едва слышно вымолвила: — Разжигайте скорее тогда, не будем с завтраком тянуть… Граф растопил печь, но с пола не поднялся и потому смотрел на стоящую в отдалении княжну снизу вверх. — У вас должен действовать инстинкт самосохранения, — протараторила Светлана. — Князь и Федор ещё при жизни с моралью покончили, особенно Федька… Отойдите от меня на безопасное расстояние — всем лучше будет. Мы сегодня — я надеюсь — в город вернёмся, пойдёте на охоту, и будет вам счастье. Смысл меня кусать? Кто вообще знает, что за кровь во мне течёт? Может, вообще каких-нибудь нигилистов… — Вы здесь конфликт отцов и детей обсуждаете? — спросил неожиданно вошедший в избу князь, поймав последнее слово дочери. — Твоя проблема, граф, от меня спряталась в дальнем углу на сеновале. Скажи ему, чтобы слезал. Если ему так нравится Марфушкина рубаха, пусть носит. Княгиня все равно ее ни в жизнь, ни в смерть надевать не желает. Да, вот ваша одежда, если пожелаете переодеться — выстирано и высушено. Надо было чем-то девиц занять, пока я детский журнал до дыр зачитывал… Мирослав положил одежду на лавку и подошёл к княжне. — Русская банька думу думать помогает, и я наконец-то докумекал, кто твой прототип женщины в белом. Не слушаешь ты отцовских наказов, строптивое дитя. Запах тины я ни с чем не попутаю. Княжна опустила глаза долу и покраснела. Князь резко поднял руку, но граф, все ещё стоявший у печи, успел перехватить ее в воздухе. — Я не знаю, что у вас там написано в Домострое, — зло сказал он, — но при мне вы не посмеете ее ударить. Князь вырвал руку и рассмеялся. — Какая прыть молодецкая, граф. Я ж крапиву из ее волос только вынуть хотел, но твоё рвение похвально. Мало у нас на Руси богатырей осталось, мало… А, может, и все повывелись… Да и девиц красных с огнем не сыщешь. Он вытащил запутавшийся лист крапивы и вложил его в руку княжны. — В содержание я не лезу — автор-барин, а вот над формой Светлячку надо ещё работать и работать. В следующий раз дай прочесть хотя бы Федору, прежде чем отправлять в «Тропинку». Стыдно, Светлана, стыдно… Если там будут печатать подобное, то до следующего года журнал не дотянет, чует моё мёртвое сердце. Да что же за дочь у меня такая — ни писать не умеет, ни на стол собрать. Живо! Я хочу до рассвета успеть перечитать свои статьи. И не вздумай реветь, — он прижал дочь к своей широкой груди и погладил по волосам. — Я пометки сделал на полях и положил журнал в корзину. Будь так добра, дай мне рукопись о женщине в голубом, хотя я даже представить не могу себе, кто это… — Это моя буйная фантазия, — ответила княжна, отстраняясь от отца. — Это все, что у меня есть в жизни. Глаза ее блестели, но Светлана сумела сдержать слезы и, быстро собрав на стол, выскочила в сени. Граф с князем не проронили и слова за едой, а виконт, молча осушив свою чашу, ушел переодеваться в сени. Когда князь с гостями через четверть часа подошли к экипажу, Светлана сидела с раскрытым на коленях журналом — на одной руке она крутила светящийся череп, а другой утирала слезы. Князь оперся рукой о козлы и тихо сказал: — Слёзы людские, Льётесь вы ранней и поздней порой… Льётесь безвестные, льётесь незримые, Неистощимые, неисчислимые**, —… порою ночной. Не плачь, моя Светлана. Пролистни журнал, я всем твоим друзьям пожелания написал, и если ты заметишь, то у тебя меньше всех исправлений. Но ты забыла свое предназначение, и мне очень грустно. У нас с тобой великая миссия — вернуть заблудших овец к истокам земли русской. Сказка ложь да в ней намёк… А ты, что ты пишешь… Подумать только, как можно сказку извратить… Да не я тебе судья. Кони в нетерпении, и Петербург тоже, пусть и русского духа в нем не осталось, но я его люблю. Князь вскочил на козлы. Граф занёс ногу, но остановился. — Вы с кем желаете сидеть, Светлана? — спросил он. — Я буду посередине, — ответила княжна. — Мне нужны и пальто вашего сына, и ваш плащ, чтобы спрятаться от самой себя. Фон Кролоки сели по обе стороны от девушки. Экипаж тронулся. — Позвольте почитать? Граф уже протянул руку, но княжна резко закрыла журнал и бросила его в корзинку, стоящую у нее в ногах. Затем она сняла с руки череп и протянула графу. — Это вам, я обещания не забываю. — Я тоже, — улыбнулся граф. — Поэтому можете спокойно воспользоваться моим плечом для сна, а я сам буду ловить комаров. — Кто там спать собрался? — оглянулся к ним князь. — Спой, Светик, не стыдись… С песней и дорога веселее. — Папенька, пою я ещё хуже, чем пишу. — Светлана, что подумают наши гости? — Мы все учились понемногу чему-нибудь и как-нибудь, — ответила княжна. — Но если все же хотите песню, то вот… Чижик-пыжик, где ты был? На Фонтанке водку пил. Выпил рюмку, выпил две — Закружилось в голове. — Светлана, как ты можешь! — опять обернулся к ней князь. — Ну так это же не песня, а достопримечательность нашего города. Да, для справки, чижики — это не птички, а подвыпившие студентики. И вообще, папенька, надо быть ближе к народу, наслаждаться его устным творчеством, а не сажать репу зимой. Вот чижики переживут века, потому что это музыка, достойная народа и понятная ему, а вы хоть все ночи напролёт пишите свои разъяснительные статьи на высокие стихи, все равно их никто не поймёт — да ваши статьи никто и не читает, даже сами авторы… Вот если кому-то придёт в голову на музыку стихи эти переложить, тогда ещё народ будет слушать, но не внимать. А так вы только замучите, проклятый, ни в чем не повинных ребят годами рожденья и смерти и ворохом скверных цитат. Вот, Николай Андреевич ещё при жизни это понял, в отличие от вас, папенька, поэтому и дал господину Бельскому онародить Александра Сергеевича — вот она, наша новая классика… И княжна запела на тот же мотив «чижика»: Буду век тебя любить, Постараюсь не забыть. А как стану забывать, Ты напомнишь мне опять. — Светлана, — вновь обернулся к ней князь, — Ты зачем тратишь время на запоминания этих ужасных либретто? — Кто время тратит? Они же с первого прослушивания у всех на устах. Это символистов не только понять, но и выучить невозможно! И как жаль, что это была последняя опера господина Римского-Корсакова. Но у него будет море последователей, да-да, чтобы там всякие критики ни говорили… Культуру в народ толкать надо, а не народ в культуру — бесполезно… Вы, критики, вообще никому не нужны… Чукчи не читатели… — Светлана, вы не находите, что дерзите отцу? — не выдержал граф фон Кролок. — Какому ещё отцу? — демонстративно захлопала сказочными ресничками княжна. — Я разговариваю с неким критиком, подписывающимся С — точка — Мирный. Упырь ещё тот, столько кровушки у петербургских гениев попил… Да-да, а все на их же благо! А литераторы народ странный — такую высокую страсть для звуков жизни не щадить имеют, что даже на поклон к упырям идут… Я вот вам совет маленький дам — вы этому С. М. не читайте своих стихов, приберегите их для народа — им они ну очень понравятся — вы ж с ними на одном языке говорите, а не на странном таком, литературном… Только позвольте еще маленький совет — вы их пойте, тогда никто ямба от хорея точно отличить не сможет, и вы народные мечты воплотите стократ. Князь вновь обернулся к ним. — Светлячок, граф мне уже свои стихи пел… Очень неплохо, кстати. — О, ёб… — княжна закрыла рот ладонью, — А царица вдруг пропала, будто вовсе не бывало… Княжна быстро нырнула под плащ графа и прошептала: — До дома не будить… Лицо графа осталось каменным, но рука все же легла поверх плаща, где очерчивалось острое плечо княжеской дочери. _______________ * Георгий Иванов, датировано 1914-1915, но мы сделаем вид, что Светлане поэт прочел его в 1913-м. ** Ф. И. Тютчев.