Белые ночи

Дорога из деревни в город оказалась намного короче, чем из цивилизации к ее истокам, и граф фон Кролок никак не мог решить для себя, рад он тому или же нет. Плечо его все еще чувствовало приятное тепло живой девушки, а во рту ощущалась неприятная сухость. Сонные же глаза княжны не выдавали никаких ее чувств, а прочитать мысли девушки у графа отчего-то никак не получалось — явно на княжне был оберег, который действовал и на трансильванского вампира. Впрочем, от его руки княжна не отказалась, что было графу очень приятно, и они первыми вошли в гостиную княжеского дома, который встретил вернувшихся музыкой. Княгиня сидела за роялем, а Федор вальяжно развалился на диване и лишь кивнул вошедшим трансильванцам, но тут же поднялся, когда в гостиной появился хозяин дома. — Мы без вас нисколько не скучали, — улыбнулась княгиня то ли мужу, то ли всем и, наиграв весёлый мотивчик, пропела*: — «Всё в усадьбе исправно, — Слуга отвечает, — лишь только издох Любимый ваш сокол недавно»… Федор Алексеевич, простите мне мою назойливость, но сразите виконта не своим взглядом, а своим голосом… Пойдите ко мне… И княгиня продолжила играть, лукаво глядя на трансильванских гостей. — Ах, бедный мой сокол! Он дорог был мне… — Федор вальяжно облокотился на рояль. — Какой же с ним грех приключился? — Сидел он на вашем издохшем коне, Съел падаль и с жизнью простился, — пропела княгиня. — Как, конь мой буланый? Неужели пал, Но как же погиб он, мой боже! — Когда под Николу ваш дом запылал, Сгорел вместе с домом он тоже. — Что слышу? — Федор приложил руку к сердцу. — Скажи мне, мой терем спален, Мой терем, где рос я, женился? Но как-то случилось? — Да в день похорон В усадьбе пожар приключился…  — О, если тебе жизнь моя дорога, Скажи мне как брату, как другу: Кого ж хоронили?  — Покойную вашу супругу… Княгиня взяла последний аккорд и поднялась из-за рояля в своем полупрозрачном кружевном одеянии, в котором первый раз увидел ее виконт. — Надеюсь, вы тоже не скучали… Да, я тут позаботилась о наших гостях и купила билеты на нашу национальную гордость — первый балет на русскую тематику — Конёк-Горбунок… Надеюсь, граф оценит хотя бы ножки Матильдочки Кшесинской, нашей несравненной царь-девицы, если русской темой после дня в деревне он сыт… Хотя, дочь моя ещё жива… Иди ко мне, моя девочка. У меня для тебя тоже есть маленький сюрприз, чтобы твой отец не говорил, что я плохая мать. Княжна только сейчас отпустила руку графа, или же только сейчас тот позволил ей это сделать, и подбежала к княгине, и та что-то шепнула ей на ухо: от слов матери княжна заметно покраснела. — Да, и мне неважно, с кем ты туда пойдёшь… Она подмигнула графу фон Кролоку и зло посмотрела на князя. — Мирослав, даже не надейся, что это будешь ты. Кстати, два часа до рассвета и не надо, зараза, буравить меня взглядом! Можешь записать фразу, вдруг в будущем кому-то пригодится! А сейчас ступай проверять свои статьи — Федька полночи корпел, а я даже портьеры опустила — видишь, какая я заботливая супруга. Надеюсь, ты уснёшь над своими статьями после бурного дня… Князь не изменился в лице и молча покинул гостиную. Граф было пошёл следом, но княгиня остановила его: — Постойте, Ваше Сиятельство… Если вы сейчас нас так по-английски покинете, то я найду иного сопровождающего для своей дочери, и вы так и не узнаете русскую цену смерти и любви. — Я не понимаю вас, сударыня, — обернулся к ней граф, стараясь смотреть в лицо и не опускать свой взгляд на те выдающиеся детали ее тела, что совсем не были скрыты тонким шелком ее одеяния. Княгиня взяла со столика книгу и вальяжно подошла к графу. — Вот, вы же любите сказки… Ну не надо смущаться — вы, видать, давно с вампиршами не общались и подзабыли, что женщины тоже умеют читать мужские мысли, а вот мужчины не всегда, ведь так? Но вы не расстраивайтесь, моя дочь обычно что думает, то и говорит — она еще слишком наивна, чтобы лукавить, — княгиня Мария протянула графу книгу. — Почитайте Островского, чтобы днём не скучать, а послезавтра проводите Светлану в театр. И тут граф вздрогнул, потому что губы княгини не шевелились, но он продолжал прекрасно слышать ее слова: — Вы же знаете, как научить холодную девочку любви, чтобы при этом она ещё и не растаяла… Станьте сладкоголосым Лелем для моей маленькой девочки. Только остерегитесь становиться Мизгирём — пощады не будет. И граф увидел острые клыки, блеснувшие между коралловых губ княгини. — Язычество нашей семье ближе, — сказала Мария в голос. — Так что мы быстро приобщим вас к русской культуре — читать, читать и ещё раз читать, как завещал великий и ужасный князь русичей Мирослав. Княгиня вернулась к роялю и взяла первые аккорды чардаша. — Граф, вы ведь танцуете венгерские танцы? — Чардаш — это слишком вульгарно для меня, — сухо отозвался граф и опустился в кресло. — Да неужто! — передёрнула плечами княгиня. — И это я слышу из уст вампира? Вам сколько лет-то? — Триста. — Совсем мальчик, а уже устали от жизни? Я вот через двести лет только ее почувствовала! А сын-то ваш хоть танцует? — Да, я танцую! — подпрыгнул к роялю Герберт, чтобы отец не вздумал отказываться и за него. — Вот и отлично. Подойдите ко мне. Виконт неловко наклонился к княгине и внутренне сжался, когда она отвела в сторону его светлую прядь и коснулась губами уха. — Я не могу этого сделать, — отпрянул от княгини Герберт. — Вот, ещё один моралист нашёлся! Если бы мы с Федькой могли это сделать сами, мы бы вас и не попросили о помощи. Я же не целовать ее прошу… — Княгиня, мы, кажется, уже договорились, — вмешался в разговор граф, не поднимаясь из кресла. — Оставьте моего сына в покое. — Вас я об этом как раз и не попросила бы. Знаю я вас, мужчин, останавливаться вы не умеете. Герберт, ну неужели так сложно! Она ведь танцевать не может в этой рубахе! Ну разорви хотя бы по швам, если подол оторвать мораль не позволяет! — Княгиня, оставьте обоих детей в покое, — не унимался граф. — Светлане подобные танцы точно ни к чему. — Позвольте мне самой решать, что дозволено моей дочери, а что — нет. Я, кстати, меньше ей позволяю, чем вы своему мальчику. Вообще, граф, садитесь-ка вы за рояль, раз танцевать не желаете. Герберт, мне до рассвета ждать? Виконт покорно опустился на колени подле княжны, которая стояла подле Федора с опущенными глазами, то краснея, то бледнея, когда мать с трансильванцами обсуждали ее, словно той не было в комнате. Герберт ухватился зубами за подол и рванул его на себя — через секунду в зубах у него осталась длинная льняная лента с аккуратным вышитым красными нитями узором.  — Дарю на память, — сказала ему тихо княжна. — И я, кажется, должна тебе уже два посвящения. Я думала, что ты воспользуешься ногтями, но ты, как все мужчины, не предсказуем. — Оставь свои посвящения себе, — прорычал виконт. — Мне ногти было жалко. Виконт поднялся с колен и протянул княгине «откус» ткани. Она отскочила от него как ошпаренная и зло обнажила клыки на виконта. — Убери эту гадость подальше, — голос Марии с высокого перешёл на низкий рык. Однако тут же она обернулась на скрежет стула по паркету, и ее чёрные глаза вспыхнули еще большей злобой, потому что граф поднялся из-за рояля, куда уже успел сесть, и направился к ним, небрежно задевая своим плащом сдвинутые в сторону князем две ночи назад стулья. — Я решил, что танцую чардаш, — сказал граф с победоносной улыбкой. — Если дух гнетёт мораль, значит, надо покончить с нею. Герберт, сядь за рояль, пожалуйста. Виконт позеленел, но подчинился. Он опустился на стул, положил на рояль свёрнутый в тоненькую трубочку оберег и несколько раз расправил ноты. Он не хотел поднимать глаза на Федора, который очень быстро подал руку княгине, не оставляя графу выбора. Но тот и не глядел в сторону Марии, идя прямо к Светлане: — Надеюсь, вы научите меня шагам, — улыбнулся граф фон Кролок, протягивая княжне руку. — Что может быть проще, — отозвалась девушка дрожащим голосом. — Надо кверху поднять глаза и запрыгать ну как коза… козел. Но я больше предпочитаю падепатинер — для него рубаха не помеха. Обещайте не смотреть мне на ноги, пожалуйста… — Обещаю. И граф обернулся к роялю, чтобы узреть белокурую макушку. Он на миг закусил губу, а потом громко ударил в ладоши, имитируя привычный жест виконта, оповещающий о начале бала. Герберт вздрогнул и тут же взял первый аккорд — раз танцевать не дали, так хоть ритм им собью — с удовольствием подумал Герберт и тут же получил мысленную оплеуху от отца. Граф никогда не поднимал реальную руку на сына, но мысленная длань оставляла синеватые подтеки на щеках сына по нескольку раз в день. Однако, мысли нереальны — главное, в это верить, и чем толще слой пудры, тем меньше у отца желания даже мысленно касаться сына… Опаньки, а пудры на нем нет, и тут настроение виконта испортилось полностью и непоправимо, но на весёлой музыке чардаша это никак не отразилось — тапёр Герберт был превосходный, школа призрачных балов, ангел их всех дери… Граф же был превосходным танцором — и пары взглядов в сторону Федора было достаточно, чтобы сориентироваться в рутине танца, только вот избавиться от мешавшего плаща уже не было никакой возможности. Нет, это совсем не готический танец, и красное платье с кринолином для него не предназначено, как, впрочем, и обкусанный сарафан, потому что обещанья оказались все ложными, и граф так и не смог поймать взгляд княжны, потому что его собственный был намертво прикован к ее подпрыгивающим коленям. А этот несносный мальчишка, несмотря на пылающие щеки, играл чардаш по пятому кругу — может, все-таки одолжить у князя веник? Вдруг вместо тёплых рук княжны граф ощутил холод тонких белых пальцев княгини, и краем глаза заметил, что Федор увёл княжну ближе к роялю. — Вы немного увлеклись, Ваше Сиятельство, и забыли, что надо меняться партнёрами, — сказала княгиня. — Простите, я не знал, — с лёгким поклоном ответил граф. — Вы уж извините моё любопытство, но это вы только моей дочери в глаза смотреть боитесь или всем женщинам? — Простите, княгиня, такого больше не повторится. — Да, да, держите свои клыки втянутыми, если не желаете расстаться со своей свободой или с жизнью, — улыбнулась княгиня. — Впрочем, в случае Светланы, я даже не знаю, какой из вариантов предпочтителен. Я вот совсем не горю желанием с вами породниться. Знаете, мы, русские, за два столетия как-то немного устали быть под немцами. Последние полвека Русь-матушка стонет совсем не от удовольствия, и терпение ее на пределе. Да, я отвлеклась на политику. Вернёмся к любви — целую вечность в ваших объятьях я своей дочери не желаю… — У меня только фамилия немецкая… — Да, а у наших царей наоборот — только фамилия русская… Пока наши императрицы учили русский, мы учили немецкий, поэтому я прекрасно читаю ваши мысли, любезный граф. У нее в спальне не только полынь, но и распятие есть… Чесночка желаете? Так и это у нас найдётся. — Простите, княгиня, я никогда не злоупотреблял гостеприимством и не собираюсь это делать впредь. Завтра же мы с сыном покинем ваш дом и не будем досаждать вам своим обществом. Наш разговор перед чардашем я тоже могу посчитать несостоявшимся. — Нет, нет… Роль Леля для моей дочери я очень хочу, чтобы вы сыграли… Меня, как мать, не очень устраивают ее увлечения… У нас на этот счёт с вами, как я посмотрю, разные взгляды. Поверьте, граф, я бы ни в смерть не попросила вас о подобной услуге, но таких обворожительных иностранцев у нас редко встретишь. — Зачем вам иностранцы? — Вы забыли про обереги, которыми завесил ее князь? Русские упыри к ней и на пушечный выстрел не подойдут — боятся. А люди… Они ещё страшнее упырей, от них вообще нет спасения… Да, вы уедете, и она вас забудет. — А отчего такая уверенность? — Я позабочусь об этом. — А что делать с моей памятью? — Вы меня своей правильностью поражаете. Вы, небось, ещё и на могилах жертв рыдаете? Граф отпустил руку княгини. — Простите меня, но уже слишком рано. Пора спать. Он оглянулся к роялю, но кроме Герберта, который уже не играл, никого не увидел. — Вы кого-то потеряли, граф? — княгиня вальяжно уперла руку в бедро. — Время не детское, ей пора спать… Федор Алексеевич расскажет ей сказку. Граф побледнел. — На ней же нет оберега… Княгиня рассмеялась. — А вы в коленки кусаете? Да не смотрите на меня так! Вот наши армянские упыри предпочитают пятки. Что с них возьмёшь, не так давно с Арарата слезли, а у вас там тоже Карпаты под боком… Так кто же вас, трансильванцев, знает, — она звонко расхохоталась. — Вы думаете, что столько лет ее тут обереги спасали? Тогда вы никогда не любили. Обождите здесь минутку. Княгиня покинула гостиную и вскоре вернулась с бутылкой. — Двухсотлетняя выдержка, чистая чухонская кровь… Такое вы нигде не отведаете. У нас в городе есть специальный бар — в выдаваемой Федором книге должен быть адрес — без подобных изысков, но все же безопасно, потому что у нас тут на улице всякое подцепить можно после того, как все флаги у нас в гостях побывали… Доброго дня и держитесь подальше от спальни моей дочери — у вас будет целый вечер в театре, только и там прошу не увлекаться. Княгиня направилась к лестнице, но вдруг обернулась и приложила свой тонкий палец к ярким губам: — И ни слова князю в целях вашей же безопасности. Ни один мускул на лице графа не дрогнул. Быть может, он и не может читать мысли княгини, но у него достаточно опыта общения с женщинами, чтобы сделать правильные предположения и выводы. Нет, милая Мария, он тоже не рукавица, а Светлана — не игрушка. _____________ * Отрывок из «На борзом коне воевода скакал…» Дмитрия Минаева 1868 г.