Белые ночи

Граф фон Кролок проснулся, если вообще засыпал этим днем, с определенной мыслью, которую тут же решил воплотить в жизнь, пока кто-нибудь из русских хозяев не смешал ему и так не козырные карты. — Светлана, мне надо с вами поговорить, — граф пытался постучать, но рука его нервно отдёргивалась несколько раз, так и не коснувшись дубовой двери: слишком близко за дверью — скорее всего на половичке — лежало распятие. Предусмотрительный секретарь, все-то у них имеется — небось, и Библия на латыни есть, и Ветхий завет на арамейском. Победим полынь латынью и ударим по вампирью… Нет, стихи сегодня вечером не пишутся… Кстати, стоит заглянуть в библиотеку князя — и одолжить пару книг до отъезда, лучше сборников стихов. Но сначала надо закончить то, зачем пришёл. Граф принюхался, но запаха чеснока не уловил — наверное, висит у изголовья. Раз княгиня пообещала угостить его чесноком — значит, точно обложила им дочь. — Обождите, Ваше Сиятельство, я не одета. Граф отошёл к противоположной стене и было прислонился к ней, но отскочил как ошпаренный, потому что его плечи обожгла серебряная рама огромного зеркала, в котором он увидел княжну в лёгкой белой кружевной кофте и красной юбке в виде колокола, из-под которой едва выглядывали носы красных ботинок. На шее у нее было серебряное колье с жемчугом, а волосы свободно спадали с плеч и были схвачены наверху заколкой-шляпкой в виде букета цветов. Да и была ещё одна маленькая деталь туалета — в руках Светлана держала распятие. Граф оказался зажатым с двух сторон: сзади предательское серебро, впереди — то же самое, если не хуже, а между ними слишком маленькое расстояние коридора, поэтому предательскую дрожь в теле было уже не унять, как и онемение пальцев — пока только пальцев. Он из последних сил обернулся к княжне и замер. Какое долгое мгновение — как сама вечность — она изучала его плотно стиснутые губы и частое нервное моргание и только потом улыбнулась и отшвырнула распятие в дальний угол комнаты. — Простите, я подняла его машинально, — улыбнулась княжна. — Я не желала причинить вам боль. Отойдите, пожалуйста, от моего зеркала. Оно единственное в доме. Княжна поправила шляпку и снова улыбнулась графу. — Вы хотели что-то мне сказать? — Вы сразили меня своим видом, и я уже не помню, зачем к вам шёл, — граф сжимал и разжимал пальцы, проверяя их на гибкость. — Впрочем, я хотел пожелать вам доброго вечера. — Вы первый вампир, страдающий потерей памяти, — вновь нервно улыбнулась княжна. — Вы думали, я никогда не снимаю сарафана? Князь был бы этому несказанно рад, но княгиня позволяет мне хоть иногда побыть женщиной наперекор всему. — А как же обереги? Граф уже вновь смотрел на княжну, спрятав руки за спину. — Их же можно не только на рубахе вышивать. Впрочем, вам-то какое дело до оберегов? Вам должно понравиться моё колье. Маменька не поленилась вчера сама принести. Интересно, чем вы ее так напугали после нашего с Федькой ухода? Граф продолжал молча стоять в коридоре и беспардонно разглядывать княжну. Та даже покраснела, но сумела задать вопрос: — Вы ждёте моего приглашения, чтобы войти? Прошу вас, только у меня не прибрано. Ко мне никто не заходит, — она указала рукой на свисавшие с потолка засушенные ветки полыни, — поэтому я позволяю себе творческий беспорядок. Так что можете чувствовать себя первооткрывателем моих чертогов. Граф прикрыл за собой дверь и остановился, окинув взглядом светлую комнату с шелковыми обоями салатного цвета с витиеватыми растительными орнаментами, отметив лёгкие занавески на окнах им в тон, раскрытый секретер, на котором были разложены бумаги и открыт письменный прибор, стопки журналов, раскиданных на полу. Взгляд его задержался на неубранной кровати с белоснежными простынями и воздушным скомканным одеялом. Все три подушки валялись в разных углах комнаты, а сама кровать была усыпана конвертами и исписанными листами. Княжна перехватила взгляд графа и спросила: — А вы почему завтрак проспали? — Что? — он растерянно взглянул на княжну, словно только что ее заметил. — А… Я у вас тут с белыми ночами потерял счёт времени. Вообще-то я полдня читал «Снегурочку»… Вы ведь и сами, похоже, недавно встали… — Ну я полдня проревела, а потом спала сном младенца. Слезы мозг очищают — во всяком случае женский. Подойдя к кровати, Светлана принялась собирать исписанные листы и складывать их обратно в конверты. — Вам помочь? — граф сделал первый шаг от двери. — Если только читать не будете. — Я не читаю чужую корреспонденцию, — улыбнулся граф, которому было достаточно одного взгляда на кровать, чтобы знать все содержание писем — в них-то он и погрузился настолько, что вопрос княжны застал его врасплох. Светлана усмехнулась и нервно поправила на плечах волосы. — Я отлично знаю ваши возможности, просто надеюсь на вашу порядочность, — она тяжело вздохнула, опуская очередной листок в очередной конверт. — Да и вообще, какое вам до меня дело и до моих душевных терзаний… *О письма женщины, нам милой! От вас восторгам нет числа, Но в будущем душе унылой Готовите вы больше зла. Когда погаснет пламя страсти Или послушаетесь вы Благоразумья строгой власти И чувству скажите: увы! — Отдайте ей ее посланья Иль не читайте их потом, А то нет хуже наказанья, Как задним горевать числом. — Почему женщины? — спросил граф, протягивая княжне аккуратную стопку конвертов. — Глупый вопрос, Ваше Сиятельство. — Не женщины, а ЭТОЙ женщины. Кто ж виноват, что меня понимала только она. У нее нет детей, я ей как дочь… Была… В какой-то момент моё восхищение ей переросло во что-то большее, и все… Это не было взаимно. Она сказала, что это нормально так горько плакать над своей первой любовной неудачей. Вот ее последнее письмо. Княжна нервно расправила мятый лист бумаги и прочитала по памяти, глядя графу в глаза: — Милый мой Светлячок, я как и ты, была с детства ранена любовью и смертью. Не бойся своих слез и знай, что на смену одной любви приходит другая. Но ты счастливее многих, потому что всякая любовь побеждается, поглощается смертью, а у тебя нет этой последней черты, за которой пустота. Ты пронесёшь ее в вечность, и будет счастлив тот, с чьим именем на устах ты в нее вступишь». Княжна замолчала, перевела взгляд на раскрытое окно и сказала: — Ровно десять строчек и другой какой-то почерк. Все, немецкая скрупулезность. Правда, от немецкой крови у нее остались только бледная кожа и рыжие волосы. — Федор предупреждал меня о ней, так ведь? Зиночка… — Хотите дам вам почитать «Лунных муравьев»? — оборвала его княжна. — Вот, вчера прислала. Даже записку не приложила. Этот зараза мне вчера перед сном читал — ещё спросил, нравится ли мне, что она пишет от мужского лица? Нравится. И ещё нравится, что «мы все не думаем о смерти, не видим ее, — потому что слишком она близко, слишком — вот она». Это цитата из рассказа. Светлана обернулась к секретеру и взяла с него книгу. — Возьмите, там много других рассказов, хороших. Этот она пару лет назад написала, но считала, что мне рано читать. А теперь, значит, не рано… Да, вот она смерть — стоит совсем рядом в готическом плаще. Такую смерть только пером описать можно. Граф молча взял у нее из рук книгу. — Дайте мне в обмен ваш платок. Я сейчас опять разревусь. Граф все так же молча протянул девушке чёрный платок. — Как готично, — улыбнулась княжна, — мне что-то плакать сразу расхотелось. Да вы присаживайтесь на кровать. В ногах правды нет, да и нигде ее нет… — Я постою, — ответил граф. — Вдруг ваш отец прибежит. Как мы потом с вами объясняться будем? — Не прибежит. Его дома нет, и княгини нет. Как бы они не ругались, но пятничный семейный завтрак — традиция, которую нарушать нельзя — на этом их брак и держится. Если вообще это можно назвать браком. Сами вчера видели… Мне порой очень жалко отца, тогда я злюсь на мать. А потом мне становится жалко ее, и тогда… А вы… Что с вашей женой? — Я вдовец, уже триста лет, — сухо ответил граф. — Кстати, я вспомнил, зачем шёл к вам. Я Герберта не мог найти. — И вы надеялись его найти в моей спальне? — усмехнулась княжна. — Мне одного дня с ним на сеновале хватило, я больше его не выдержу. Федора вы встретили? Нет? Значит, они вместе ушли, что и следовало ожидать. Пятница все-таки, день любви… Граф резко сел на кровать и принялся вновь разглядывать княжну, которая продолжала стоять и мять в руках его черный платок. — Все ушли, оставив нас одних? — он сам поразился тому, как нахально прозвучал его голос. — Неосмотрительно в пятницу… — Отчего же одних? — княжна тут же бросила графу его платок. — У меня нянюшка рядом. Поверьте, как начнёт сказки рассказывать, сразу про свои клыки забудете. Но думаю, до этого дело не дойдёт. Я вам охоту вчера обещала. Идёмте, я вас в отличный ресторан отведу — «Поцелуев мост» называется. Уверена, что ваш сын уже успел там позавтракать. Да-да, и лучше туда сходить до прочтения рассказа Зиночки, а то аппетит испортится и будете, как моя матушка, только отфильтрованную кровь пить. Княжна подошла к корзине с полынью, вынула оттуда пару листочков и выйдя в коридор стала добавлять их в шляпку к искусственным цветам. Граф перехватил ее руки и сам просунул полынь под резиночки. — Отчего же вы, мужчины, считаете, что женщина без вашей помощи не справится даже со шляпкой? — Я просто хотел помочь, — устало протянул граф, приваливаясь к косяку двери. — А я разве просила вас о помощи? — княжна обернулась к графу и взглянула ему прямо в глаза. — Я разве вас вообще о чем-то просила? Как же мне надоело, что здесь все и все за меня решают. Даже те, кто не имеют на меня никакого права! Какой мерою печаль измерить? О, дай мне, о, дай мне верить, Что это не навсегда! А Враг так близко в час томленья И шепчет: «Слаще — умереть…» Душа, беги от искушенья, Умей желать, — умей иметь. Княжна направилась по коридору к лестнице и спустилась в гостиную. В передней она обернулась к графу, который молча следовал за ней. — Вам нравятся ее стихи? Только она меня понимает, но даже она не любит. Не знаю я, где святость, где порок, И никого я не сужу, не меряю. Я лишь дрожу пред вечною потерею: Кем не владеет Бог — владеет Рок. Позвольте мне взять у вас плащ? У нас, конечно, всякого сброда на улице достаточно, но в белые ночи вы будете выглядеть чудаковато, оставьте его для своей деревни, где время, похоже, остановилось в момент вашей смерти. Она была так мила в своей злобе, что граф даже не улыбнулся. Бедное дитя… Он расстегнул брошь и бросил плащ на руки княжны, та чуть не присела под его тяжестью, но, выдохнув, повесила на вешалку, однако, плащ тут же оказался на полу. После третьей безуспешной попытки зацепить плащ за крючок, княжна сложила его вдвое и повесила на спинку стула, а затем краем глаза взглянула на графа, который стоял, прислонившись к стене и изучал свои длинные ногти — граф наконец-то понял, почему взгляд виконта постоянно сфокусирован на ногтях — он не желал, чтобы отец прочёл в его взгляде все, что виконт думает по поводу очередной лекции. Так и сейчас граф фон Кролок мучительно пялился на свои ногти, чтобы не нарушить законы гостеприимства, ведь впервые за эти три ночи он почувствовал, что находится на пределе, и дело было совсем не в голоде, который после чухонской крови он совершенно не ощущал. Ему вдруг до безумия захотелось заглянуть в зелёные глаза и заставить их зажечься восхищением, к которому он привык и которого он заслуживал. Только княжна оставалась неприступной скалой, благодаря какой-то магии, и прекрасно знала про это, отсюда и вела себя слишком вольно для смертной девушки, да и вообще для девятнадцатилетней особы, пусть и княжеского рода… Он шел к княжне, чтобы поговорить с ней про предложение княгини, но сейчас граф вдруг понял, что предложение Марии не совсем идет вразрез с его моралью, уж слишком хороша и свежа была Светлана без косы и сарафана. Княгиня предложила ему игру. Отлично — только играть он будет по своим правилам. Граф оторвался от созерцания своих ногтей и увидел, что на княжне уже был надет серый плащ, и она стояла у открытой двери и держала в руках его плащ. — Наденьте его, пожалуйста, обратно, потому что… — она опустила глаза и улыбнулась совсем по-детски. — Потому что я не могу найти свой зонт. Если вдруг будет дождь, вы разрешите мне укрыться под вашим плащом, ведь правда? — Дождя нет и не будет, — ответил граф, принимая свой плащ обратно. — Петербургский дождь непредсказуем даже для вампиров, увы. Граф застегнул брошь и вышел на улицу следом за княжной. Под козырьком стоял дворник в красной рубахе и чистом белом переднике. Он как-то неловко поправил свой картуз и даже уронил метлу, пытаясь им поклониться. — Доброй ночи, дядя Ваня, — улыбнулась княжна. — Все вернутся только к рассвету, так что можешь спокойно поставить самовар или поспать. Он снова неловко поклонился, хотел что-то сказать, но только крякнул и, подхватив свою метлу, вытянулся по стойке смирно, несмотря на то, что метла упёрлась в его запылённый сапог. — Не обращайте внимания, Ваше Сиятельство, — сказала княжна, когда они отошли немного от дома, заметив, что на лице графа блуждает странная улыбка. — Наш дворник просто впервые видит, что я покидаю дом с незнакомым конвоем. Вы уж простите такое сравнение, но это правда жизни… моей. Вы готовы к часовой прогулке? Я надела эти дурацкие башмаки и эту дурацкую юбку — они совсем не предназначены для пешей прогулки бодрым шагом, а последний трамвай мы с вами проспали. Все петербургские вампиры по вечерам забывают про крылья и пользуются электрическим трамваем. Некоторые, правда, и в конки залезать пытались — столько лошадей погибло под вагонами, когда кучера не могли удержать их на спуске — князю потребовалось много трудов, чтобы проучить хулиганов. Остаётся только гадать, какими методами он вёл борьбу. Русич в обличье петербуржца — это взрывоопасная смесь. Они перешли реку Фонтанку и вышли на Гороховую улицу. Вдруг княжна резко остановилась. — Обождите, Ваше Сиятельство. Она присела на тротуар, вынула ногу из ботинка и руками вытащила каблук, застрявший между отбитыми плитами. — Цел! — весело сообщила она, возвращая ботинок на ногу. — Иначе пришлось бы мне идти босиком. — Я бы отнёс вас на руках, — улыбнулся граф и подал ей руку. — Может все-таки обопретесь о меня. Княжна отряхнула подол и виновато улыбнулась. — Простите, но мы не дома, а на улице — и я без перчаток. — Но я-то в перчатках, да и никто ведь нас не видит. — Это вам кажется, — они уже вновь шли друг подле друга, и княжна каждый раз пыталась увернуться от развевающегося плаща графа. — Завтра отец получит кучу писем от доброжелателей с сообщением о том, что те видели его дочь в обществе сомнительного мёртвого субъекта интеллигентной наружности, и каждый посчитает необходимым что-то там додумать от себя, так что не станем давать лишние поводы для сплетен. Город-то у нас маленький, все друг-друга, то есть меня, знают. Опять между ними повисло неловкое молчание. Неловкое со стороны княжны, потому что граф просто молчал — и не испытывал при этом никакого дискомфорта. Он вообще не привык говорить с девушками — достаточно было одной серенады под окном, и они были у его ног, а потом слова уже были ни к чему — в ход шли клыки. А с этой княжной он уже слишком много говорит и, более того, получает от этого удовольствие. — Хотите я вам стихи почитаю? — не выдержала Светлана. — Буду премного благодарен, — улыбнулся граф. Они уже вышли к Екатерининскому каналу, и княжна, остановившись на мосту, оперлась о решётку и продекламировала: — Ночь, улица, фонарь, аптека **… — Да я и так все это вижу, — снисходительно сказал граф, — или вы сомневаетесь в моем владении русским языком? Княжна захлопала на него ресничками и обиженно сказала: — Что вы перебиваете, я же стих читаю! Ночь, улица, фонарь, аптека… Бессмысленный и тусклый свет. Живи ещё хоть четверть века — Всё будет так. Исхода нет. Умрёшь — начнёшь опять сначала И повторится всё, как встарь: Ночь, ледяная рябь канала, Аптека, улица, фонарь. — Это-то хотя бы вашего авторства? Граф стоял позади княжны, и, чтобы пропустить подвыпившую молодёжь, ему тоже пришлось опереться о перила, и Светлана оказалась в плену его плаща. Оттого вопрос прозвучал почти в ухо — почти, потому что граф держал дистанцию от предательского серебра, коварно сверкавшего на шее девушки. — Вам не понравилось? — княжна стояла вплотную к перилам, отступать ей было некуда, и от близости вампира ее начала пробивать дрожь. — Неплохо для девятнадцатилетней девушки… Только вечная жизнь страшнее фонаря, намного. Она — наше проклятье… Хотите я … прочту вам… — Не надо! Светлана нашла в себе силы проскользнуть под рукой трансильванца, чтобы сбежать с моста, и они продолжили свой путь на прежнем расстоянии. — Это стихи, написанные тридцатидвухлетним мужчиной, не имеющим никакого отношения к вампирам. Но я послушаю ваш стих, если в нем будет день, солнце, церковный крест и ещё… Ай, больно! Она пыталась вырвать руку, но граф крепко сомкнул свои холодные пальцы вокруг ее левого запястья. — Мне тоже больно, — сухо сказал граф. — От ваших слов, Mein Schatz. Они ранят больнее моих клыков. Возьму на себя смелость посоветовать вам не практиковаться в остроумии с трёхсотлетним вампиром из глухой деревни. Он может быть лишён светского такта. И да, в моё время, которое как я помню с ваших слов, остановилось для меня вместе с последним ударом моего сердца, подобные оскорбления было принято смывать только кровью. Он видел, как побледнела девушка, но не выпустил ее руки. — Я прошу извинить меня, — пролепетала Светлана едва слышно, — если я имела неосторожность задеть ваши чувства, просто… Она осеклась. Граф усмехнулся. — Что просто? Просто петербургская княжна ставит себя выше деревенского графа, не взирая на разницу в возрасте, не взирая на то, что она ровным счётом ничего про него не знает — просто потому, что тому не довелось родиться на брегах Невы. Да, я тоже немного знаком с поэзией вашего солнца. — Ещё раз меня простите. — Не прощу, потому что вы не чувствуете раскаянья. Вы не можете со мной играть, я ведь вижу вас насквозь — образ деревенской девушки вам давался намного лучше. До высот своей матери вы еще не дотягиваете. Но, думаю, что я смогу научить вас не дерзить старшим — и уверен, князь только скажет мне спасибо. — Я бы не была так уверена, он вас, кажется, предупредил в бане, — уже более смело отозвалась девушка. — И отпустите мою руку, я же говорила вам про соглядатаев. Если вы продолжите упорствовать, у вас с папенькой очень скоро состоится не очень-то приятный разговор… И ваши белые ночи могут быстро закончиться. — Да я и свои черные ночи люблю, в них больше романтики, — усмехнулся граф, не понимая, отчего теряет выдержку перед этой живой пигалицей. — А чего мне вдруг бояться вашего батюшки? Я ведь готов смыть оскорбление вашей кровью — я уже триста лет вдовец, сколько можно! Мне даже не с кем в пятницу позавтракать! И где в деревне я найду себе жену, умеющую отличать ямб от хорея — вы и меня искусству стихосложения научите, не так ли, Main Liebe? И еще, у меня совсем не осталось места в библиотеке для новых книг, так что я с удовольствием выброшу ненужные энциклопедии… — Зачем? — Ну как, моя жена будет знать ответ на любой вопрос, так ведь Mein Liebling? Княжна вновь побледнела и сделала очередную безуспешную попытку высвободить руку. — Я вам подарю энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона — все те тома, что уже вышли в свет, а остальные буду вам присылать к Рождеству. — Я предпочитаю говорящую энциклопедию. Но если брак со мной вас настолько пугает… Все это время они продолжали идти, уже давно свернув с Гороховой по направлению к реке Мойке. — Спасибо, — сказала княжна, когда на ее очередную попытку вырвать руку, граф наконец отпустил ее. — Достаточно смиренно урок ваш выслушала я? Браво! Ваше Сиятельство, пишите прозу, у вас отлично получится. — Вы плохая ученица, Светлана, — граф опять нашёл ее руку. — Лучше бы князь отдал вас в Смольный институт, если не смог самостоятельно привить вам хорошие манеры. — Я и без этой казармы прекрасно говорю по-французски, шью, пою, танцую, знаю химию и медицину. Чего боле? — княжна опять стала пытаться вырвать руку и все так же безуспешно. — Что же касается холода и постоянного голода, то и это у меня имелось дома в достатке — у меня был и есть постоянный пост. Пожалуй, единственное отличие — спала я не на соломе, меня не били и тварью не обзывали… До сегодняшней ночи! — Sternenkind, немецкий может звучать грубо, но я прекрасно воспитан, в отличие от вас, чтобы опускаться до оскорблений. Как вы предпочитаете, чтобы я к вам обращался? — Никак, — отрезала княжна. — Не начинайте хамить мне снова. Я ведь действительно могу попросить вашей руки у князя. Вы только подумайте, какой ужас оказаться замужем за деревенщиной, вдали от белых ночей, в холоде готического замка… Да-да, ещё придётся сменить сарафан на чёрное платье со шнуровкой. Хотя сарафан можно оставить, это будет даже сродни нынешним модным течениям — такой вампирский кич — назовём его неоготический славянизм. Надо же тоже становиться прогрессивными — вложим новое содержание в старые формы или наоборот предадим старым формам новое содержание. Поверьте, это на улицах Петербурга невозможно представить бледные тёмные готические фигуры в ужасных чёрных нарядах — такие ходячие лики смерти, а в Трансильвании смерть в сарафане будет очень органично смотреться. — Ваше Сиятельство, — запинаясь, выговорила княжна. — Это вы ведь все для красивого словца говорите, да? Вы же не подумаете воплотить свои угрозы в жизнь? — Отчего же? Я, кажется, нашёл спасенье от печали своей и скуки. — Ваше Сиятельство, вы забыли, что мне не нравятся мужчины? — А это очень даже хорошо. Главное, чтобы вам понравился я, а я умею нравиться женщинам. Граф не сводил с княжны глаз и увидел, как у той вдруг затряслась нижняя губа. Он тут же разжал пальцы на ее руке и осторожно коснулся ими подбородка девушки. — Светлана, успокойтесь. Я… Я пошутил. Вы просто немного забылись, и у любого нормального мужчины есть предел терпению, вам бы следовало об этом знать. Давайте вы не станете плакать, а расскажете мне про ваш мост с таким аппетитным названием. Я, как-никак, у вас тут в гостях… Граф убрал руку, а княжна, шмыгнув носом, согласно кивнула, поспешив спрятать свои руки в рукава серого плаща. ____________ * Н.А. Некрасов ** Александр Блок, 1912 г.