Белые ночи

Светлана замерла перед дверью номера, который снимал в «Астории» граф фон Кролок, и еще раз провела по своим плотно затянутым платьем бедрам ладонями, но те все равно остались влажными. Она смотрела вниз и считала декоративные пуговицы, прорезавшие весь перед малинового платья вплоть до красных сапожек — на двадцатой девушка сбилась и принялась нервно поправлять белый пояс, которым до невозможного утянула свою талию: быть может, потому княжна и не смогла съесть предложенный дядей Ваней пирожок и ограничилась лишь чашкой иван-чая. Руки ее полностью были затянуты в узкие рукава, и Светлана с трудом сгибала их в локте, а белые круженные манжеты прекрасно скрывали рассеченное утром запястье так же, как и белый отложной воротничок с кружевным жабо — серебряное колье. Убрать волосы наверх Светлана не успела, потому те свободной косой спускались вдоль ее спины до пояса. Еще раз выдохнув, Светлана подняла кулачок, чтобы постучать, и тут же заметила, что дверь не была плотно затворена. Она легонько толкнула ее и протиснулась в образовавшийся зазор. Казалось, ничего не изменилось с ее утреннего побега — граф фон Кролок продолжал спать в той же позе, что она его оставила. Только, пожалуй, цвет портьер стал ярче под натиском лучей заходящего солнца. Замок в могильной тишине комнаты щелкнул слишком громко, и Светлана даже вздрогнула и осторожно дошла до кровати, которую она так и не заправила, бросила на нее свою простенькую прямоугольную сумочку на тонкой цепочке и принялась, постоянно оборачиваясь к креслу, расправлять покрывало и вдруг почувствовала, что из уголка ее глаз выкатилась непрошенная слеза. — Дура, — процедила она сквозь зубы то ли себе, то ли слезе, и уселась на край кровати. В сумке лежала врученная ей вчера тетрадь. Князь Мирослав решил скоротать день в своем кабинете, но проститься с дочерью не вышел, а оставил рукопись у дяди Вани, и вот теперь княжна принялась читать то, что было навеяно журналисту реальными событиями годовалой давности, которых он имел счастье не видеть лично, а лишь слышал в смелой интерпретации Федора, который умел развлечь литературную публику, которая иногда собиралась в гостиной дома на набережной реки Фонтанки. — Светлана, вы плачете? Граф фон Кролок присел на кровать рядом с девушкой, положил руку ей на голову и притянул к себе. Она ухватилась за кружево его сорочки и продолжила всхлипывать. Его рука уже легла ей на спину, но княжна, вздрогнув от холода, тут же отстранилась от трансильванца и вытерла рукавом глаза — благо никакими косметическими средствами девушка не портила свою природную красоту. — Это от смеха, — сказала она и захлопнула тетрадку, которая лежала у нее на коленях. — Простите, я зачиталась и не заметила, как вы проснулись. Вообще простите меня, что я неосмотрительно не закрыла на замок дверь, когда уходила утром. Светлана сунула тетрадь обратно в сумку и щелкнула замком. — Да, — она вдруг покраснела, а пальцы ее, сжимавшие дамскую сумочку, побелели.- И вот за это простите меня, дуру… Граф проследил за ее взглядом и улыбнулся, когда увидел кровавые письмена на своей руке. — А если я заплачу от смеха, вы меня обнимете? — спросил он. — Нет! — резко сказала княжна и вскочила с кровати, выронив сумочку. — Я уже попросила прощения и сказала, что я дура. Этого не достаточно? Глаза ее продолжали блестеть от недавних слез, и граф был уверен, что его гостья готова вновь зареветь. — Да успокойтесь, Светлана! Мне очень приятно, что вы слушаете то, что я вам говорю. Но, боже ж ты мой, мне до безумия жаль, что я не смог проснуться и хоть одним глазком посмотреть, как вы это писали. Вы, надеюсь, не стояли передо мной на коленях? Светлана вспыхнула еще больше и прижала стиснутые пальцы к груди, чтобы граф не видел, как часто та начала вздыматься. — И ещё, — тянул трансильванец каждый звук, — мне жаль, что вы никого не любите… Это неправильно. — Нет, отчего же! — выкрикнула девушка и тут же растерянно покосилась на дверь. — Я себя люблю. Я же вам, мёртвым, подражаю, а вы никого кроме себя не любите, ведь так? Неужели в ее голосе вновь зазвучал вызов? И вчерашний урок прошел даром? Граф склонил голову набок и до жути игриво закусил нижнюю губу, заставив княжну в страхе отступить ещё на три шага назад. — Не надо отвечать! — прошептала она. — Идёмте скорее, а то совсем опоздаем, и так из-за белых ночей я ни одного первого акта не вижу… Княжна хотела подойти, чтобы взять сумку, но вальяжно сидящий на кровати граф не давал ей никакой возможности это сделать. — Идёмте! — чуть ли не топнула ногой княжна. — Ой, вот, забыла отдать. Там, в сумке… Граф щелкнул замком и заглянул в женский тайник. — Светлана, — граф так ничего и не достал из сумки, — я хочу посмотреть хотя бы второй акт «Снегурочки». Я не хочу вновь уснуть, чтобы вы снова не подумали, что у нас в деревне одни невежды и невежи. — Это другое, это кровь с донником, — протараторила девушка. — Простите, ничего другого не нашла. Это у нас прямые поставки из Москвы для посетителей. Знаете, когда только открылась Кунсткамера, туда водкой заманивали, так вот и князь так поступает — наши упыри напьются и все обо всех разбалтывают, ведь что у трезвого на уме… — Княжна, да я и так вам все скажу, не надо меня спаивать, — продолжал улыбаться граф, но теперь, как показалось княжне, даже как-то гаденько. — Я вот до глубины души… Ну это так, образно говоря, потрясен, что вы пожертвовали для меня своей кровью. Даже чувствую себя тем самым пауком, который вонзил свои острые зубы в сердце бедной невесты… — Зачем вы прочитали! — вскричала княжна. Граф щелкнул замком и протянул княжне сумку. — Простите, Светлана, но вы же прекрасно знаете, что мы это не контролируем. Мы сейчас пойдём к автору? Вы мне позволите объяснить ему, что обманывать детей плохо — в сердце только осиновый кол вбивают, а кусать мы в шею предпочитаем… — При чём тут дети? — вымолвила княжна, не решаясь взять протянутую сумку. — А это что, сказка для взрослых? — похоже искренне удивился граф. — Я вообще считаю, что не стоит прививать детям любовь к комарам-кровососам, мы и без литературной помощи с этим справимся… Да, и что же случилось, позвольте мне спросить, с победителем? — Не было победителя, не было паука и не было комара, было много вдрызг пьяных упырей. И после этого не надо меня спрашивать, почему мне не нравятся мужчины. — Да, Светлана, так отчего же вам не нравятся мужчины? Протянутая рука с сумкой исчезла. — Ваше Сиятельство, не желаете пить, не пейте, только пойдёмте скорее! Да, и руку помойте… Она даже опустила глаза и подняла их только, когда услышала, как скрипнула кровать. Она с ужасом увидела, как кровавые буквы исчезают одна за другой под напором языка графа. — Очень вкусно, — сказал граф, расправляя рукав сорочки. — Запёкшаяся кровь — это для нас как цукаты. Жаль, что вы не дописали четверостишие. И все же я хочу получить ответ в обмен на вашу сумочку. Сумка вновь лежала подле графа на кровати, а рядом с ней его пальцы приглашающе разглаживали покрывало. — Присаживайтесь, Светлана, или вы забыли, что в ногах правды нет? Она вновь вспыхнула. Это было всего лишь вчера, когда она пригласила его присесть на ее собственную кровать, а казалось, что минула вечность. — Мы опаздываем в театр. Идемте! — Чем быстрее вы присядете со мной рядом и поведаете мне свои сокровенные девичьи думы, тем быстрее мы окунемся в мир прекрасного. Ну же… Неужели вы боитесь меня? Если это так, то чего же вы вернулись ко мне? — Я вернулась не к вам. Я хочу в Панаевский театр, — дрожащим голосом сказала княжна и осторожно присела на край кровати подальше от графа, который все же не пожелал сократить между ними расстояние, но вальяжно откинулся назад, подперев рукой ухо. Светлана смотрела, как струятся по его бледным пальцам черные смоляные волосы и ощущала предательскую сухость во рту и молила свой живот не напоминать о том, что его оставили с чаем. — Я возвращаюсь в Петербург, сниму там для нас квартиру и приеду за тобой, — вдруг сказал граф каким-то другим, не своим голосом, от звука которого Светлана вздрогнула и уставилась на трансильванца огромными глазами. — Откуда вы… — Простите, это было в ваших вчерашних письмах… Вы ревнуете к Диме? Или вы ждете, что кто-то вот так же нагло сделает вам предложение, не признаваясь в любви и не принимая ответа — нет. Знаете, а я понимаю господина Мережковского, когда наконец-то находишь женщину своей мечты, то просто не допускаешь мысли, что та может отказаться. Он сделал паузу, и княжна поняла, что настал ее черед отвечать. — Для таких, как Мережковские, не нужны предложения. Они не расстались еще ни на один день… За столько лет. Вы можете себе это представить? — Легко, — улыбнулся граф. — А я вам не верю! Как и не верю, что, как Зина, буду когда-нибудь способна войти в ступор при одном лишь взгляде на мужчину и очнуться только на паперти церкви, когда меня станут поздравлять с законным браком. Граф рассмеялся, и княжна, вздрогнув, плотно сжала губы. — Еще бы… Вряд ли вы когда-нибудь пойдете к алтарю. — Да, я знаю. А так же знаю, что мне когда-нибудь придется покориться отцовской воле и принять его выбор, потому что толку любить…. Не буду… Вернее, я уже любила, и любовь эта принесла мне лишь боль… — Так это была неправильная любовь, княжна. Правильная любовь приносит лишь радость. А вы опять подражаете, да и то исковеркано. Ваша Зиночка хотя бы коллекционировала женатых мужчин, а вы вот — замужних женщин… — Прекратите! — вскочила на ноги княжна, так и не взяв своей сумки. — Вы не смеете… Но она осеклась и отвернулась, потому что глаза предательски защипало. Кровать скрипнула, и Светлана увидела, как граф подошел к креслу, снял с него камзол, аккуратно застегнул все пуговицы и накинул плащ, но замер с расстёгнутой застёжкой. — Я могу оставить плащ, чтобы меня вдруг за актёришку не приняли, — сказал он наигранно весело, заставив княжну обернуться к нему и покраснеть. — Ваше Сиятельство, вы желаете, чтобы я всю ночь извинялась? Берите плащ, вдруг дождь, а я вновь без зонта. Светлана быстро схватила с кровати сумочку и направилась к двери, чтобы первой спуститься в фойе. Но на улице граф все равно нагнал ее и протянул руку. — Не надо, — тут же остановила его княжна. — Я опять без перчаток. Все забываю, что я не с отцом и не с Федькой иду. Но прятать руку было некуда, и она тут же оказалась в ладони графа. — К Богу все формальности, Светлана. Неужели подвернуть ногу заманчивее дурацких слухов? Вообще, почему вас волнует чье-то мнение, кроме вашего отца, а раз он доверил вас мне на эту ночь, так не станет же он сокрушаться по поводу вашей обнажённой руки, сколько бы записок ему не написали? — Кстати, про доверие, — княжна сжала руку трансильванца. — Разве можно доверять мужчине, которого знаешь ровно три дня? — Ночи, — поправил ее граф. — День вы даже один не захотели со мной провести. И я действительно бы не доверял, но вы, русские, открытые души — вы такой сброд в страну напускали и такие жемчуга ещё выкинете вон, что… Да ладно, давайте на прекрасное настроимся — все-таки в театр идём. Вам надо в «Вену» завернуть? — Нет, нам надо бегом в театр, а потом рядом с Адмиралтейством есть небольшое кафе — там и найдём Николая. Все равно, думаю, он не будет в восторге от совета отца сменить свадьбу на именины, да и напечатать это по меньшей мере лет через десять, а то упыри народ злобный, увидят ещё на себя шаржи. Вот матушке моей они везде мерещатся… — А я бы посоветовал вообще не печатать… Упыри увидят одно, люди другое, а дети потом уснуть не смогут… — Каждый видит то, что желает видеть, в любом виде искусства. Вот, к примеру, наш художник Николай Рерих от авторства декораций к «Снегурочке» почти отказался, потому что в театре их плохо перерисовали с эскизов, а мне вот так даже больше нравится. Сами увидите, что красиво… Вдруг княжна резко остановилась и уставилась перед собой, будто что-то вдруг увидела. — Слушайте, а может мы вообще не пойдём в театр? Ну зачем нам смотреть, как девочку убивают. Она только на людей посмотреть хотела, а они нагло обвинили ее во всех своих проблемах. Мне вот тоже очень тяжело жить среди вас, но и к людям мне уже не вернуться. — А все от того, что вы никого не любите, — повторил граф и опустил ей руку на плечо, чтобы мягко развернуть к себе. — А кого любить? Вас, что ли? Не получится ничего у вас, потому что я знаю цену чухонской крови. Совсем уже моя семейка докатилась, если первого встречного заставляют любви меня научить… То же мне, Снегурочку нашли! Княжна дернула плечом, чтобы скинуть руку, и граф даже отступил на шаг и тихо сказал: — Светлана, я вас разве чему-то учил? Повисло молчание, и девушка лишь нервно моргала в ответ, кусая губу. — Неужели вы думаете, что я пойду на поводу у вашей матери? Поверьте, я привык сам выбирать себе учениц. И, если уж быть до конца честным, вы выбрали себе в учителя моего сына, и это совсем в духе современности — тот, кому нравятся мальчики, учит любви ту, которой нравятся девочки. Вы не думали написать рассказ на эту тему? — Думала! — огрызнулась княжна. — Я же сказала вам, что для этого и целовалась с вашим сыном, и сегодня, кстати, тоже… Последнюю фразу княжна выпалила с такой же гаденькой, как была у графа, ухмылкой. Трансильванец тут же схватил княжну за запястье, как вчера, и как раз за то, которое служило той источником кровавых чернил. Однако, хотя девушка и почувствовала боль, но не дернулась и с вызовом уставилась в бледное лицо трансильванца. — А вы не боитесь увлечься Гербертом? — спросил граф медленно. Княжна передёрнула плечами и постаралась сказать, как можно непринужденнее: — Делов-то, вы ведь все равно скоро уедете. Граф промолчал и даже ослабил хватку на ее руке, и княжна продолжила: — И вообще, ну где возьмёшь в Петербурге вампира, который ни на полынь, ни на серебряное колье не реагирует… Она внимательно смотрела в лицо графа, но то осталось бесстрастным. — Действительно, — начал он медленно. — Если это касается девушки, то Герберт не реагирует ни на что… Они молча пошли дальше, прошли скверик и вышли к Неве. У входа в здание театра княжна опять остановила графа. — Так мы пойдём или нет? Вы признались, что не любите Островского, да и к началу мы уже опоздали. Лучше зимой схожу с отцом, посмотрю с первого акта. Граф молчал, и девушка почувствовала, что ее ладони вновь стали влажными, а лиф платья слишком узким. — Может, просто прогуляемся по ночному городу? — Светлана принялась нервно оборачиваться по сторонам, делая размашистые жесты, рискуя распустить рукава по швам. — Посмотрите, какая красота кругом — зачем нам декорации и костюмы?! Вдруг она шагнула к молчащему графу и осторожно коснулась пальцами пуговиц его темного камзола. — Я даже почти готова напроситься к вам в ученицы… — прошептала она, запрокинув голову, чтобы видеть его блестящие глаза. — Белые ночи, все-таки… И Поцелуев мост рядом… Лицо графа и в этот раз осталось бесстрастным, и в голосе не прозвучало даже усмешки: — Вам мало сына, вы теперь отца решили соблазнить? На улице вы намного смелее… Или же Герберт вас в чем-то разочаровал, и сегодня вы готовы все же сравнить меня с ним? Княжна тут же отступила от графа, но он поймал ее руку и оставил у своей груди. — Соблазнить меня у вас все равно не получится! Тем более на улице, тем более в серебряном колье. Так что идёмте в театр. Быть в Петербурге и не посетить театр — это будет похлеще пропущенной бани. — Ну вы же завтра на балет идёте в Мариинку, — процедила сквозь зубы княжна, пытаясь пошевелить стиснутыми пальцами. — Так то балет, а это драма. Мне вот драмы больше нравятся, — он осторожно коснулся губами пальцев княжны. — И если вам так уж хочется меня поцеловать, то сможете сделать это в ложе. Я даже плащом вас укрою от посторонних глаз — не зря же я его ношу. И граф потянул княжну к двери, которую с поклоном распахнул перед ними швейцар с длинной серебристой бородой, которой позавидовал бы даже сказочный пушкинский Черномор: — Просим господ, просим… Граф вложил ему в руку несколько купюр, ведь серебряных рублей граф с собой, конечно же, не носил. Они быстро вбежали по лестнице, настолько быстро, что лакей еле поспевал за ними. Когда он прикрыл дверь ложи, со сцены донеслись слова царя: — Сердит на нас Ярило. — Царь премудрый, За что б ему сердиться? — Есть за что. В сердцах людей заметил я остуду Немалую; горячности любовной Не вижу я давно у берендеев. Исчезло в них служенье красоте; Не вижу я у молодёжи взоров, Увлажнённых чарующею страстью; Не вижу дев задумчивых, глубоко Вздыхающих. Граф осторожно накинул на плечо княжны плащ, но та сразу дернулась в сторону. — Ваше Сиятельство, уберите свой плащ, пожалуйста, это была глупая шутка. Я ведь призналась, что я дура. Так что прошу впредь все мои слова так и воспринимать, будто говорите с полоумной. Светлана отсела на соседний стул. Граф расправил плащ на своих коленях и сделал вид, что смотрит на сцену. Княжна сделала то же самое, но лишь она поворачивала голову в сторону графа, тут же встречала его взгляд и улыбку. — Встретясь, целуемся, Сядем, обнимемся, В очи уставимся, Смотрим, любуемся. Батюшка, светлый царь, Видно, людское-то Счастье не на́долго. Светлана пересела на прежний стул и прошептала: — А, черт с вами, это ведь не навсегда. Граф тут же привычным жестом распахнул плащ и укрыл им княжну. Ей показалось, что и в кромешной тьме она видит, как блестят на его бледной коже огромные темные глаза, но тут они стали слишком близко, словно в водоворот затягивая все ее благоразумие, и она прикрыла глаза, чтобы тут же ощутить на своих губах его губы, отчего-то в этот раз слишком теплые для вампира. — Девица, не тужи! Печаль темнит лица живые краски. Забывчиво девичье горе, сердце Отходчиво: как в угольке, под пеплом Таится в нем огонь для новой страсти. Занавес с шумом закрылся, и зал потонул в аплодисментах. Граф тут же распахнул свой плащ, отстранил от себя девушку и сложил ладони для аплодисментов. Княжна подняла с пола оброненную сумку, положила ее себе на колени и заметила свою шляпку на коленях у графа. Она резким движением схватила ее и попыталась водрузить на волосы, граф перехватил ее руки и бросил шляпку на соседний стул. — Мы ещё успеем поправить вашу причёску, Светлана. Урок еще не окончен. Княжна подняла глаза на графа и покраснела: — Вы уверены, что хотите остаться на второе действие? — О, да, — улыбнулся граф, — мне там очень нравится фраза: «Деревня ты, деревня! Поди к нему, не бойся, не укусит». Княжна покраснела еще сильнее и все-таки принялась переплетать косу, затем застёгивать верхние пуговицы платья, по ходу поправляя серебряное колье. Чтобы не встречаться с графом взглядом, она взглянула тому на руки и испугалась — на них алели красные пятна ожогов. — Пустяки, — сказал граф, но лицо его было напряжено. — Это пройдёт, я лишь пару раз коснулся вашей шеи. Привычка, ничего не мог с собой сделать. Надеюсь, вам понравился спектакль? — Вы великолепный актёр, — сказала княжна и закусила губу. Граф повернул к ней голову. — Я про «Снегурочку» спрашивал. Княжна резко поднялась со стула. — Пойдёмте, пожалуйста. Вы все равно не смотрите спектакль, а мне достаточно одного урока. Чего-то я боюсь с тобой. Уйди! Оставь меня, прошу! Пусти! Ты добрый, Зачем пугать Снегурочку? — Постой! Что страшен я, то правда, — ответил граф словами Мизгиря, — Не напрасно ж Румяный стыд прорезал полосами Лицо моё; за горечь униженья Заплатишь ты. Светлана почувствовала, как ткань на ее спине стала влажной, а рукава прилипли к рукам. — О, если все такая, — княжна взяла со стула шляпку и наугад приколола на волосы, — Живёт любовь в народе, не хочу, Не буду я любить. — Поищем средства Желанного достичь по доброй воле. Княжна перехватила руку графа, когда тот попытался коснуться ее шляпки. — А вы не думали о том, чтобы играть в театре, Ваше Сиятельство? — спросила княжна дрожащим голосом. — Не отказался бы, так роли подходящей нет — ну какой из меня Мизгирь и какой Лель? Княгиня Мария сильно просчиталась. Я только вампира играть бы смог, да и то, кажется, не слишком удачно, судя по тому, что вы не желаете остаться на второе отделение. — Это просто… Не смотрите на меня так, у меня мурашки по коже от вашего взгляда. Вам ведь и говорить ничего не надо — достаточно взмахнуть плащом, и весь зал будет ваш. Так что играйте вампира — вон немцы оперу написали, давайте русскую версию сделаем. — Ну какой же из меня Лорд Рутвен, нет во мне английского такта. Я даже как Сэр Фрэнсис Варни в окно к спящим девушкам не залезаю. Кому интересен такой вампир! — Так создадим оригинальный сюжет, где вы будете залезать в окно ванной комнаты к принимающей ванну девушке, подходит? Граф рассмеялся впервые по-доброму. — Да, Светлана, бурная же у вас фантазия. Вы хоть знаете, какого размера делают окна в ванных комнатах в деревнях — я же не пролезу! — Мы дублёра вам поставим! И лазить не придётся. А зритель во все поверит! Он такой! — Светлана, пойдёмте на свежий воздух, вам охладиться стоит. Теперь я понимаю, зачем вы целуетесь с моим сыном — у вас гормоны любви в гормоны творчества переходят. — Чего? — уставилась на графа девушка, сжимая руками сумочку. — Что это за слово-то такое — «гормоны», на каком языке? Румынском? — На общенародном! Через пару десятков лет любую дурь на них списывать будут. Идёмте! Швейцар, памятуя купюры, с более чем низким поклоном распахнул перед ними дверь, и Светлана, порывшись в сумочке, достала пару серебряных монет и вложила их в ладонь старика. На этот раз без лишнего препирательства она приняла руку графа, и они пошли в сторону Адмиралтейства. У низкого павильона с вывеской «Кофейный домик» они остановились, и Светлана попросила графа подождать ее на улице. — Я не думал, что княжна опускается до пития кофе? — улыбнулся трансильванец. — Конечно, я не пью эту мещанскую гадость. Я просто хочу отдать тетрадь Николаю и… купить пирожок… Ой, — она сунула руку в сумку, — у меня не осталось денег. У вас тоже нет? Так воспользуйтесь силой своего убеждения, я очень голодна, я не завтракала, то есть не ужинала. Да я, кроме шоколада, ничего сегодня не ела. Вы ведь должны понимать, что такое голод. Через пять минут они уже подходили к Александринскому столпу, потому что миссия передачи тетради и получения пирожка в присутствие графа фон Кролока была молчаливой — ни у буфетчика, ни у журналиста не возникло желания задавать вопросы ни относительно оплаты, ни относительно критических замечаний князя. Граф от лекции по поводу размера осинового кола и того, что находится между шестым и седьмым ребром, тоже воздержался. — Не хотите запить? — спросил граф, протягивая княжне фляжку, но та отрицательно мотнула головой, потому что воспитание ей не позволяло отвечать с набитым ртом. — Моё дело предложить… Граф сделал несколько глотков и сказал: — Знаете, Светлана, а полынь пахнет приятнее. Княжна проглотила пирожок и кивнула. — Точно, у нас, питерцев, аллергия на московский донник. Но он все равно остаётся самым дешёвым средством для спаивания упырьского народа. Вы не обижайтесь, все хорошее родители держат под замком — не от меня, конечно, а от гостей — у нас же, русских, после первой и сотой перерывчик небольшой. Княжна запихнула в рот последний кусочек пирожка. — Кстати, не желаете продолжить? Граф приглашающе распахнул крылья своего плаща. — Сейчас, только прожую, — улыбнулась княжна. Она сделала шаг навстречу графу, но оглядевшись по сторонам, замерла. — Простите, Ваше Сиятельство, но мне как-то неловко при всех. Посмотрите сколько народа кругом — у нашего ангела все, кому не лень, встречи назначают. — Так я же прикрою нас плащом. — У вас плащ — чёрный, а у нас ночи — белые, вот если бы вы взяли голубой плащ у Герберта… Граф быстро сложил крылья своего плаща. — А что ещё мне надо взять у Герберта, — сухо спросил он, — чтобы вам понравиться? Волосы? Ногти? Что ещё? Мне всегда казалось, что сыновья стремятся походить на отцов, а не наоборот. Я даже пару раз давал ему примерить свой костюм, но он как-то несолидно в нем смотрится… Все-таки голубой ему более к лицу. Княжна протянула графу руку, но тот даже не подумал взять ее. Тогда Светлана тяжело вздохнула. — Я совсем не то хотела сказать, Ваше Сиятельство. Глупо вас сравнивать, вы оба хороши по-своему. А я действительно стесняюсь окружающих. Целоваться — это же не петь. Вот петь при толпе я могу — такой шум вокруг, никто фальши не услышит. И вы уж простите, что я в духе контекста шарф на плащ заменю. Ах! Крутится, вертится плащ голубой, Крутится, вертится над головой, Крутится, вертится, хочет упасть. Кавалер барышню хочет украсть. Она схватила графа за руки, и тот не успел их спрятать, поэтому позволил ей закрутить себя в танце. Ах! Где эта улица, где этот дом? Где эта барышня, что я влюблён? Вот эта улица, вот этот дом, Вот эта барышня, что я влюблён. Уже несколько пар подхватили их танец, и кто-то другой допел последний куплет, потому что княжна исчезла под плащом графа. Всегда так на свете бывает. Окончился этот роман. Мужчина от страсти пылает, А женское сердце — обман.