Белые ночи

Княжна Светлана открыла глаза лишь тогда, когда вновь почувствовала под тонкой подошвой своих ботинок грубый камень мостовой. Сердце ее продолжало бешено колотиться, а когда она увидела приглашающе распахнутые двери гостиницы «Астория», оно замерло вместе с дыханием. Княжна нервно сжала пальцы, не сомневаясь, что коснется холодной кожи графских перчаток, но поймала лишь воздух. Она подняла глаза от носков своих красных ботинок, едва видневшихся из-под красной юбки, но увидела лишь черный плащ, и ей ничего не оставалось, как шагнуть следом за графом в «Асторию». И пусть они зашли в фойе на почтительном расстоянии друг от друга, словно вовсе не были знакомы, княжна понимала, что игра проиграна. На мгновение трансильванец обернулся, но улыбнуться Светлана не смогла, как и подавить вздох отчаянья. Такая демонстративная отчужденность еще сильнее опустила княжну в ее собственных глазах, ставя в один ряд с падшими героинями господина Арцыбашева. Граф теперь может играть с ней, как ему вздумается, ведь ей действительно никуда от него не деться. Светлана вновь зажмурилась, почувствовав на ресницах слезы, которыми ей было уже не смыть последствий своей глупой игры с темным трансильванским жеребцом. Вскочить сейчас и убежать, пока граф не держит ее за руку? Но он и не держит лишь потому, как понимает, что княжна трезво оценивает риски, связанные с прогулкой по ночной столице Российской Империи в одиночку, ведь маршрут от Исаакиевской площади до Фонтанки по последним сводкам городовых грозил ей тем же, что и день в «Астории», или того хуже. Если граф не пожелает воплотить в жизнь свою угрозу взять ее в путешествие по далёким трансильванским лесам, то она даже сможет отомстить за себя, когда отец призовет нахального гостя к ответу за поруганную честь дочери. Светлана тяжело опустилась в кресло и сжала в замок руки, желая не поворачивать головы к стойке, у которой граф забирал ключи от своего номера. Впрочем, ход ее мрачных мыслей был прерван положенным перед ней листком бумаги и ручкой. — Напишите отцу записку, что мы вернёмся домой с закатом. Я могу себе представить, как он сейчас волнуется за вас. — Издеваетесь? Проступившие слезы высохли сами собой, и в глазах девушки зажегся злой огонек, но граф в ответ лишь опустился в соседнее кресло, чтобы княжне не приходилось задирать голову. — За кого вы меня принимаете, милая барышня? — граф старался убрать из голоса сарказм, но у него не очень-то хорошо это получилось. — Вы можете просидеть до вечера здесь. Однако, смею заметить, тут у вас намного больше шансов попасть в неприятную ситуацию, чем в моем номере. Подумайте об этом, пока пишете записку. Светлана непонимающе смотрела на графа, который нервно поглядывал в окно на серое небо. — Еще не рассвет, — прошептала девушка, все еще не смея поверить в то, что можно более не опасаться ни за свою жизнь, ни за свою честь. — Если я дождусь вашего пробуждения, то… Вы забыли про театр? Он, конечно, в трех шагах отсюда, но билеты остались у матушки. Так что я пойду домой, как только добрые люди встанут, а все недобрые улягутся спать. Глаза графа сузились, и девушка тут же закусила губу. — Простите меня, Ваше Сиятельство, это наша местная поговорка. Я не вас имела в виду, я… Вы потом «Муравьев» Зиночкиных прочтете и все поймете. У нас тут такие ужасы по ночам творятся… И упыри тут совсем ни при чем. Она схватила ручку и вывела своим красивым почерком на фирменном бланке гостиницы: «Рассвет застал врасплох, потому что у Корнея вдруг лопух в уму пророс! Дождусь, когда откроются кондитерские, и вернусь домой! С.К.» — Светлана, в таком случае я не хочу, чтобы вы бродили по городу одна даже днем. Попросите Федора прислать билеты сюда. Или… Забудем про театр. Я остался абсолютно равнодушен к Снегурочке. Светлана стойко выдержала взгляд графа и принялась трясти листком в воздухе, чтобы чернила быстрее просохли. — Не тревожьтесь напрасно, я сяду на Невском на конку. Поймите же, я умираю тут летом от скуки. Театр — моя единственная отрада, а с понедельника начинается пост, не будет ничего. В лучшем случае упрошу Федьку покатать меня на лодке. К тому же, это будет первый раз, когда я пойду в театр не с отцом… Откуда такая щедрость от матушки, ума не приложу. Светлана отвела взгляд и, свернув листок трубочкой, прижала его пальцем, чтобы написать адрес. Затем она отколола от волос шляпку, и те свободным каскадом посыпались ей на плечи. Граф еле удержался, чтобы не протянуть руку и не убрать с ее лица непослушные пряди. От Светланы не укрылся его порыв, пальцы девушки вдруг затряслись, и ей с трудом удалось вытянуть ленту из шляпки, чтобы перевязать записку. Затем она принялась рыться в карманах плаща в поисках денег. За ними уже давно наблюдал мальчишка-посыльный и тут же вырос подле ее кресла. В десятый раз сказав ему адрес и потребовав от того, чтобы тот его повторил — да заодно напомнив, что бежать надо прямо сейчас и именно бежать, а не плестись, Светлана вложила значительную для такой простой просьбы сумму в его руку и поднялась из кресла. Шляпка плавно скользнула по ее юбке вниз, но не коснулась пола, потому что граф ловко подхватил ее, оказавшись перед княжной почти что на коленях. Только шляпки он не вернул, театрально прижав ее к груди, и княжне даже показалось, что он ей нагло подмигнул. Светлане вновь стало не по себе, и прежние страхи вернулись, но она все равно сделала первый шаг к лестнице, чтобы подняться во второй этаж гостиницы. — Сколько у нас есть времени? — спросил граф, закрывая дверь номера на ключ. — Для чего? — спросила побледневшая княжна, казалось, одними губами. Граф смерил ее суровым, почти отцовским взглядом, задержался на мгновение на сжатом в руках поясе плаща и ответил: — Не для чего, а до чего. Надо правильно задавать вопросы, а то я подумаю лишнее, а это совсем не в ваших интересах. До того, как вы покинете меня? — Часов пять… — едва слышно ответила княжна. — Дни у нас сейчас очень длинные, а ночи очень короткие. — А вы так и будете стоять в плаще все пять часов? Здесь не то что тепло, здесь просто жарко, потому что три дня в номере никого не было. Граф положил шляпку на стул и медленно подошел к окну, чтобы убедиться, что портьеры плотно задернуты. — Простите, что не могу проветрить, — обернулся он к девушке. — Но зато на время могу предложить вот это. Он откинул с кровати одеяло, и княжна вновь похолодела, ощутив, как свело виски, словно от промозглого ветра. Граф достал из-под подушки скомканную ночную рубаху и, встряхнув ее, протянул девушке. — Жутко пахнет цветочными духами, но этот запах, увы, не выводится. — Зачем у вас женская ночная рубашка? — она смотрела на него полными ужаса глазами, и голос ее дрожал, словно натянутая до предела гитарная струна. Граф улыбнулся, забавляясь состоянием девушки. — Это не моя, это Герберта. Зачем она ему, вы можете догадаться сами. Но, поверьте, он не расстроится, если вы ее примерите. К тому же, у него есть теперь рубаха вашей матушки. Княжна дрожащими пальцами расстегнула плащ и повесила его на спинку стула, где лежала ее шляпка. Граф бесшумно подошёл к ней и вновь протянул рубаху. Светлана вскинула на него глаза, и тот заметил, как та вздрогнула, когда увидела, что на хозяине номера осталась лишь кружевная чёрная сорочка. — Ваше Сиятельство, позвольте мне остаться одетой. — Я ни в коем разе не желал вас смутить. Конечно же, воспользуйтесь ширмой. Но если все же вам нужна моя помощь, то, поверьте, я видел достаточно женских тел, чтобы не позариться на ваше. Так что можете быть покойны, спешу в который раз заверить вас в этом. — А когда вы в последний раз раздевали женщину? — не дрогнувшим голосом вдруг спросила княжна. Граф так и остался стоять с вытянутыми руками, с которых ночная рубаха мягко соскользнула на пол. — Вы задаёте слишком странные вопросы, не находите? Слишком странные для юной леди. — Простите, я не то ляпнула, — Светлана опустила глаза и покраснела. — Я совсем не то хотела сказать, я… Просто если вы знакомы с современной женской одеждой, то зачем предлагаете мне снять все это всего на пять часов? Я ведь час потом буду на себя это обратно надевать, а в это время вы точно будете спать и никакой помощи предложить мне не сможете. Я посижу тут в одежде, — и она тут же присела на краешек кресла. — Поверьте, что мне действительно не жарко. — Тогда все же я бы хотел предложить вам полежать, пусть и в одежде, потому что я хочу воспользоваться этим креслом для сна. — Отчего бы вам не воспользоваться кроватью? — Я не могу лежать, если дама сидит. Я прошу меня простить, Светлана, но ваше упрямство выглядит сейчас совсем глупо. Я ужасно хочу спать. Такое чувство, что Федор подсыпал в кровь снотворное. Глаза так и закрываются. Княжна покорно встала из кресла и пересела на кровать. Граф захватил от двери стул, на котором висел короткий плащ княжны, сел в кресло и закинул на него ноги, не снимая сапог. — Мне очень неловко за свое такое варварское гостеприимство, — устало улыбнулся граф. — Не подумайте, что мы в деревне все такие… Просто это не мой день, наверное. Я даже не в силах почитать вам стихи. Не свои, конечно. Гейне, например, в оригинале… — Не переживайте, не переживайте, — поспешила заверить его княжна. — Я сама вам почитаю, чтобы вы быстрее уснули. *Липы душистой цветы распускаются… Спи, моя радость, усни! Ночь нас окутает ласковым сумраком, В небе далёком зажгутся огни, Ветер о чем-то зашепчет таинственно, И позабудем мы прошлые дни, И позабудем мы муку грядущую… Спи, моя радость, усни! Бедный ребёнок, больной и застенчивый, Мало на горькую долю твою Выпало радости, много страдания. Как наклоняется нежно к ручью Ива плакучая, ива печальная, Так заглянула ты в душу мою, Ищешь ответа в ней… Спи! Колыбельную Я тебе песню спою! О, моя ласточка, о, моя деточка, В мире холодном с тобой мы одни, Радость и горе разделим мы поровну, Крепче к надёжному сердцу прильни, Мы не изменимся, мы не расстанемся, Будем мы вместе и ночи и дни. Вместе с тобою навек успокоимся… Спи, моя радость, усни! Княжна не знала, как долго сидела на кровати прежде, чем решилась спрыгнуть с нее, чтобы на цыпочках подойти к креслу — глаза графа были закрыты, но она все равно задержалась на мгновение, боясь, что тот лишь притворяется, что уснул. Сердце ее бешено колотилось, и девушка впервые почувствовала, насколько душно в комнате, или же ее просто бросило в жар от запретных мыслей. На мгновение Светлане даже захотелось, чтобы граф проснулся. Однако тот никак не отреагировал на ее приближение. Тогда она осмелилась подойти вплотную к креслу и впервые без тени румянца взглянуть ему в лицо. А оно было чертовски прекрасным в спокойствие смерти — чёрные длинные густые ресницы скрывали предательскую синеву вокруг глаз, губы не плотно сжаты, а расслаблены, и принятая перед сном оленья кровь придала им здоровый цвет, руки свободно лежали на груди, зарывшись пальцами в чёрное кружево сорочки. Княжне вдруг до безумия захотелось повторить ресторанный поцелуй, на который она не понимала, как осмелилась. Она тут же наклонилась к графу, но губы ее замерли в миллиметре от его губ, и княжна резко выпрямилась, окинула взглядом комнату и подошла к столу, на котором заметила нож для открывания писем. Она взяла его и, пальцем проверив остроту лезвия, прикоснулась им к своему запястью, но остановилась. Светлана с опаской обернулась к графу: тот все так же мирно спал. Лезвие ножа оставалось у ее запястья, и, продолжая смотреть на спящего, княжна полоснула себя по руке. Положив нож обратно на стол, Светлана взяла перо, которое на столе играло лишь декоративную роль, и вернулась к креслу. Порез оказался неглубоким, и всего несколько капель успели выступить на ее бледной коже. Она опустилась на колени подле графа, осторожно отвела его руку в сторону, закатала манжет, обнажив холеную белую кожу. Тяжело вздохнув, княжна выдавила из пореза каплю побольше, обмакнула в нее оточенный кончик пера и вывела на руке графа первую букву «Н». Спустя час на руке трансильванца красовались три строчки. Для четвёртой надо было перевернуть руку, но княжна боялась смазать уже написанные слова: «Не умилённые, не оскорбленные, Мёртвые люди, собой утомлённые… Я им подражаю. Никого не люблю»**. Она вернулась к кровати, скинула ботинки и забралась под откинутое покрывало, потому что жар вдруг сменился ознобом. Она зарылась носом в подушку в надежде уловить запах графа, но его не было, потому что тот, похоже, не успел воспользоваться кроватью. Светлана обняла подушку и коснулась ее губами. Глаза ее были закрыты, но она знала, что все равно не уснет. Она лежала и вслушивалась в нарастающий шум пробуждающегося города, проклиная себя за то, что отправилась на прогулку с этим странным деревенским графом, совсем не похожим на упырей, которые пытались последние два года добиться ее расположения. Любой из местных мерзавцев на все сто воспользовался бы сложившейся ситуацией, чтобы заполучить дочь князя Мирослава Кровавого. Значит, она просто не нравится трансильванцу, ведь не может же эта деревенщина быть настолько хорошо воспитанным? Ничего, уже вечером все прояснится — тогда и узнаем, насколько ему не нравится Снегурочка. Шум нарастал, в голове гудело от мыслей, а ноги уже искали ботинки. Княжна на цыпочках подошла к стулу и взяла шляпку, которую граф перевесил на спинку. Ей вдруг захотелось, чтобы граф проснулся и помог ей заколоть волосы, но тот мирно спал, и Светлане пришлось отправиться за ширму и пальцами пригладить волосы. Плащ она решила не застегивать, потому что утро обещало быть теплым, да и тетрадь с рукописью неприятно щекотала тело через тонкий шелк кофты. К тому же, она запихнула в рукав оброненную графом рубашку, чтобы был повод зайти к Герберту, который мог бы пролить свет на странное поведение своего отца. Княжна осторожно прикрыла дверь номера и поспешила вниз, чтобы зажмуриться от яркого солнца, уже успевшего пробиться сквозь серое небо. Надо было спешить домой. — А что это вы не спите? — спросила княжна, зачем-то на цыпочках входя в гостиную, уже зная от дяди Вани, что родители ждут ее. Княгиня сидела на стуле рядом с роялем и перекладывала свои перчатки с крышки на клавиши и обратно. Князь сидел на диване к ней спиной и изучал дверной проем, в котором сейчас возникла дочь с кульком, в содержимом которого можно было не сомневаться — и князь даже улыбнулся, но лишь на краткое мгновение, но княжна с радостью подхватила эту улыбку, не на шутку встревоженная хмурым видом родителей. — Я битых четверть часа упрашивала абрикосовских жадин продать мне глазированные фрукты до открытия! — выпалила Светлана и сделала еще один шаг в гостиную. Она подошла к отцу и протянула ему аккуратную стопку писем, которые успел насобирать от различных посыльных дворник. — Только там правды нет, — как-то виновато улыбнулась девушка. — Можете у Федьки спросить. Кстати, а они с виконтом успели добраться домой? — Они-то успели, — князь больше не улыбался. — В сложившейся ситуации виконт посчитал, что безопаснее подняться наверх и не попадаться мне на глаза. Федору Алексеевичу тоже было рекомендовано не спускаться вниз, если он желает сохранить свои кудри в первозданной красе. Что делать с твоей матушкой — я ещё не решил. Что же касается графа, то с ним у меня предстоит очень долгий и неприятный разговор, в котором он узнает все прелести русского гостеприимства. Если, конечно, он осмелится появиться на пороге моего дома после того, как… Что же касается тебя… Почему ты здесь? Он посмел выгнать тебя, будто ты… Я спрашиваю, где он? Светлана впервые видела на лице князя румянец, который был вызван явно не чрезмерным крововозлиянием. — Папенька, о чем вы думаете? Неужто вы могли усомниться во мне? — захлопала глазами княжна. — Мы же послали вам записку. — Какую записку? — князь поднялся с дивана и теперь смотрел на дочь сверху вниз. — Я послала к вам мальчишку с запиской, что мы боимся не добраться домой до рассвета, и я дождусь в гостинице, когда город проснется и будет безопасно вернуться домой одной. Я, конечно, должна была сесть на конку, но тогда бы у меня не хватило денег для кондитерской. Я все отдала мальчишке, чтобы тот пулей летел к вам. Но вот ещё одно подтверждение, что нельзя доверять мужчинам… Она замолчала, заметив, что взгляд князя не прояснился. — Твоя мать поведала мне иную версию, да, дорогая? Мирослав не обернулся к супруге, но та даже не смотрела в сторону мужа и дочери, продолжая перекладывать перчатки. — Мирослав, я и помыслить не могла, что граф способен зайти так далеко… Я просто хотела, чтобы он показал ей прелесть мужского ухаживания… Ну, я уже тебе объяснила, отчего же ты принимаешь меня за мадам Мармеладову? Княжна скомкала кулёк и сунула его за пазуху, достав перед этим оттуда тонкую тетрадь. — Похоже, что только граф фон Кролок тут остаётся порядочным мерзавцем, потому что трансильванской деревни ещё не коснулось городское тление нравов. Вот, — княжна протянула отцу тетрадь. — Николай просил передать. Из-за этой тетради мы и опоздали, но вы все равно не поверите в литературу. Она развернулась к княгине. — Если мы с графом все ещё идём в театр, то не могли бы вы мне сейчас дать билеты? Я хочу оказаться в «Астории» до заката, чтобы мы не опоздали к началу. Но если мы не идём, то соблаговолите сами послать графу записку, потому что лично я не стану объяснять ему, что в Петербурге принято судить о людях по себе, не зная о человеке ровным счётом ничего. Ещё и виконту досталось ни за что, а он в тысячу раз приятней в обхождении, чем все приглашённые в прошлом году на бал сливки упырьской Руси. Да-да, почитайте рукопись — там как раз про прошлогодний бал. Я не читала ещё, но уверена, что будет много крови и мало такта. Князь три раза ударил в ладоши: — Браво, Светлана. Тебе надо переходить на критику. Тут в гостиную вошёл дворник, неловко шаркая своими большими сапогами, и, как бы извиняясь, откашлился. В общем-то он хотел войти и раньше, но, помня, какая гробовая тишина здесь стояла, когда первые лучи солнца пронзили белую ночь, он ждал развития событий в безопасном отдалении. — Простите, барин. Тут мальчишка прибежал, сказал срочно. Дворник прошаркал к дивану, подле которого продолжал стоять князь, и с поклоном подал свёрнутый в трубочку и закрепленный шляпной лентой листок. — Прямо скорая голубиная почта, — усмехнулась Светлана. — Лучше бы я ещё шоколадок с сюрпризами купила. Князь достал из нагрудного кармана конверт и протянул его дочери. — Ваши билеты. Надеюсь, граф ничего не узнает. Иди немного поспи, а дядя Ваня тебя к вечеру разбудит. Княжна поплелась наверх, оставив князя с раскрытой тетрадкой в руках. На княгиню она решила даже не смотреть, понимая цену чухонской крови. Но графу Светлана послала благословений больше, чем было ступенек на лестнице — и в добавок каждую ступеньку она заедала конфетой. Княжна уже хотела сунуть пустой кулёк за пазуху и обнаружила прихваченную из номера ночную рубашку. Она постучалась в комнату к виконту, надеясь не застать там Федора. Герберт моментально открыл дверь, и она с порога сунула ему в руки скомканную ночную рубашку. — Возьми, в ней спать, наверное, приятно. — А без нее ещё лучше, правда? — лукаво спросил виконт, беря из рук княжны свою ночную рубашку. — Я предпочитаю свою рубашку и свою кровать. Не ожидала, что ты об отце такого же плохого мнения, как и моя родня. — Святой Боже! Да я впервые подумал об отце хорошо! — всплеснул руками виконт. — Только не говори мне, что он тебе стихи все утро читал! — Чур меня-чур меня… Это я ему читала, а он слушал. — И все? — А что ты ожидал, что он мне пальцы целовать начнёт? Она вошла в спальню и закрыла дверь. — А откуда ты про пальцы знаешь? — Так это ж стандартное соблазнение, — честно соврала княжна. — Ничего оригинального. Ты что, тоже этот штамп используешь? Мог бы придумать что-то пооригинальнее. А впрочем, — она протянула ему руку, — может ты делаешь это иначе, чем все остальные? Виконт перехватил ее пальцы и осторожно совместил их со своими, затем наклонился к ним, но поцеловал лишь воздух. — Герберт? — княжна смотрела на него в недоумении. — А что ты хочешь? Я никогда не касаюсь пальцев губами — я же могу их прокусить! Это так, элемент игры, чтобы выказать свой интерес. — То есть, ты хочешь сказать, что если бы интереса не было, то ты мог бы поцеловать, не боясь укусить, так? Виконт пожал плечами. — Откуда мне знать. Я всех подряд за руки не хватаю! А зачем тебе это? Ты уже предыдущий рассказ закончила? — Не рассказ, а роман… И только начала, но похоже он останется только в замысле… Знаешь, мне начинает казаться, что все-таки мерзавец происходит не от слово «холодненький», а «гаденький», как ты и предположил… Да, а что означает слово «вампир»? — А Бог его знает! Меня этимологические изыскания никогда не привлекали. — Ну если верить работе Рэлстона «Песни русского народа», которая была опубликована в начале 70-х годов прошлого века, то происходит оно от двух литовских слов — пить и ворчать. Если раньше я сомневалась в этом, то твой отец развеял все сомнения. — Ну ты права, мы все пьянеем от вкуса крови… Вон сербы пьяниц вампирами зовут. — И правильно делают! Только твой отец очень странно пьянеет. Это же надо было выпить фляжку оленьей крови и даже не поцеловать! Мне самой пришлось его целовать! Слушай, ну что, я совсем желания не вызываю? — Так значит, все-таки… — Ага, он от меня как ошпаренный отскочил. Пытался все на серебряное колье списать, но вот ты-то от меня не шарахаешься. Ты шоколад любишь? — Триста лет прошло, я и вкуса не помню. — А я вот с горя шоколада наелась. Так что если ты сейчас меня поцелуешь, то почувствуешь вкус шоколада. — Светлана, я тебя уже целовал. Ты не обижайся, но второй раз для меня уже будет слишком — не нравятся мне девушки. — А шоколад? Попробуй! Виконт припал к ее губам и с неистовством слизал весь шоколад. — А ещё есть? — едва слышно прошептал Герберт, почти не отрываясь от ее губ. Княжна тут же оттолкнула его. — Нет, весь съела, пока сюда поднималась. Ненавижу твоего отца! — она потрясла своим колье. — Ну вот, тебе хоть бы хны, а он врёт, что поцеловать меня не может из-за него! — Знаешь, не врёт он. Он девушек только в шею целует. Его как бы ничего другое не интересует, насколько мне известно… Поэтому я так и обрадовался, когда вы не вернулись, но зря… — Как это, совсем не интересует? — Ну старомоден он — жениться ему сначала надо — во всяком случае мне хочется верить в подобное объяснение. А если учесть, что первый поцелуй в шею у него оказывается и последним, то невесты до свадьбы не доживают. — А вампирши его почему не интересуют? — А с вампиршами он не знакомится, а к тем, кого сам обратил, он как-то сразу после укуса интерес теряет и идёт под чье-то окно петь свой бред про ангела. Ему, наверное, сам процесс нравится… А ты сама, что, на папочку моего запала? — Нет, конечно — мне же не нравятся мужчины. У меня сердечное расстройство было, твой отец влез со своими нравоучениями и разозлил меня. Я решила отыграться на нем, а он в кусты! Сейчас, когда я уже успокоилась, я, конечно, понимаю, что это очень хорошо, что он не взял на себя инициативу — иначе бы князь его на мне женил. Но, как женщине, мне все равно обидно. Виконт подошёл к княжне вплотную и зашептал прямо в лицо: — Хочешь дам тебе совет? Отцу нравится, когда им восхищаются. Тогда он весь мир к твоим ногам положит. — Да у меня и так весь мир у ног: направо пойдёшь — в Венецию попадёшь, налево пойдёшь — в Париж попадёшь, не туда свернёшь — в Египет к сфинксу попадёшь… Чего нам в Петербурге ещё желать надо?! Не в вашем же готическом замке оказаться! Мы за своей готикой в костёл ходим… — Тогда я вообще не понимаю, чего тебе от моего отца нужно?! — Чтобы он меня в театр отвёл. Я не могу больше ходить туда с князем — он весь спектакль комментирует. — А целоваться зачем лезешь? — А кто нас, женщин, поймёт… Ну как зачем? Да я вот только с вами тремя и целовалась. Ну с Федькой, тобой и твоим отцом, если это вообще можно было назвать поцелуем. Мне просто интересно. — Тогда дам ещё один совет: не играй с моим отцом. Обычно ничем хорошим это не заканчивается. — Да ну тебя — напугал! Мы вас, немцев, не боимся! Кто от кого ещё драпать будет — посмотрим! Княжна демонстративно развернулась и открыла дверь, чтобы столкнуться лицом к лицу с Федором. — А что ты тут делаешь? — спросили оба одновременно и рассмеялись. — Хорошего дня… — бросила княжна Герберту. — Передам от тебя отцу пламенный привет… Светлана прошмыгнула в коридор под рукой Федора, тот с улыбкой посмотрел на нее и спросил: — Без сказки уснёшь? — У меня было достаточно сказок на сегодня твоими с матушкой молитвами. Спасибо вам, такой пакости я не ожидала, чтоб тебе пусто было! Княжна чуть ли не бегом бросилась в свою комнату, закрыла дверь и стала с остервенением срывать с себя плащ, затем расстегивать пуговицы кофты, застёжку юбки — верхней и нижней — где она что снимала, там же и бросала. Оставшись в нижней рубашке, она стала пытаться расстегнуть колье, но замок не поддавался. Она осторожно вышла в коридор, огляделась по сторонам и, перевернув колье замком вперёд, стала перед зеркалом пытаться подцепить зажим, но тот не поддавался. Тогда она бросилась к соседней двери и стала неистово колотить по ней кулаками, пока та не отворилась, и княжна не рухнула на колени перед старушкой в белом платке. Она ухватилась руками за ее темную юбку и уткнулась в скрытый передником живот. — Нянюшка, милая, помоги мне снять этот ошейник. Христом Богом молю… — Тише, тише, дитятко… Не то отец услышит, прогневается за хулу на тебя. Не время, родненькая, еще, не время… Поживи еще, дитятко, а сыщут тебе суженого, тогда и помереть не страшно будет. Родионовна ласково гладила всхлипывающую девушку по голове и причитывала что-то тихо-тихо, едва шевеля губами, словно утешала младенчика. — Не понимаешь ты, родненькая, что сил моих больше нет. Свободы хочу от них от всех… Лучшей доли хочу, а лучшее — это смерть, нянюшка. Смерть — она вот рядом, только поймать за плащ надо, а упущу — только маяться буду. — Ну полно будет, горемычная моя. Что удумала! Прознает отец, под замок посадит. Ну-ка живо к себе, Снегурушка моя, и думать не смей о басурманине, срамница! Княжна чувствовала, что сейчас еще пуще разревётся. Она метнулась к себе, закрыла дверь и кинулась к стопке книг на полу, чтобы вытащить нижнюю и, закрыв глаза, наугад открыла страницу. Светлана принялась читать вслух, по привычке: Грех — легкочувствие и легкодумие, Полупроказливость — полуволненье. Благоразумное полубезумие, Полувнимание — полузабвенье. Грех — жить без дерзости и без мечтания, Не признаваемым — и не гонимым. Не знать ни ужаса, ни упования И быть приемлемым, но не любимым. Она захлопнула книгу и аккуратно вернула ее на самое нижнее место в стопке, затем взяла себя за запястье и посмотрела на молодую корочку, образовавшуюся вокруг небольшого пореза. Она подцепила ее ногтем и выдавила несколько крупных капель крови, которые слизнула и тут же проглотила. Затем она снова вытащила книгу и взглянула на красивый почерк посвящения: «Я — раб моих таинственных, необычайных снов…» Она вернулась с книгой к кровати, положила ее под подушку и так и залезла под одеяло в рубахе. С тяжелым вздохом Светлана закрыла глаза, потом снова вытащила книгу и опять наугад открыла страницу: «Не ведаю, восстать или покориться, Нет смелости ни умереть, ни жить… Хочу любви — и не могу любить.» Княжна во второй раз убрала книгу под подушку и во второй раз попыталась справиться с замком колье самостоятельно, но ничего не получилось — серебряное колье осталось на шее, а книга вновь оказалась в руках. — Все — хватит, Зиночка! — сказала Светлана сама себе и в то же время вслух. — Я и так знаю, что Беспощадна моя дорога, Она меня к смерти ведёт. Но люблю я себя, как Бога, — Любовь мою душу спасёт. Она ещё раз посмотрела на свое запястье с запёкшейся капелькой крови и сказала последнюю строчку четверостишия, которая не поместилась на руке спящего графа фон Кролока: «Ничего не знаю. Я тихо сплю». И добавила от себя: Дура! Теперь закрыть глаза в надежде, что во сне не придётся пережить все заново — Ночь. Улица. Астория… Впрочем, «переживать» было нечего в обоих смыслах этого слова, потому что ничего не произошло, а что и произошло переживаний не стоило — да, тяжело быть дочерью критика, да ещё с тысячелетним багажом знаний. Вечер утра мудренее. Может, к вечеру и помирать расхочется. __________ * Константин Бальмонт, 1894 г. ** Зинаида Гиппиус, 1901 г.