Белые ночи

Ночной город шумел мучительно-игриво, не спеша засыпать и отказываться от ночных развлечений. Уличные фонари безразлично тускнели среди листвы, подобно бледной июньской луне. Голос Светланы то и дело пропадал, но она с упорством пыталась окончить стих: — Ничто не изменилось, с тех пор как умер звук. Но точно где-то властно сомкнули тайный круг. Они сидели возле Медного всадника, и граф фон Кролок играл пальцами княжны, которые она больше не вырывала из его рук. — И все, чем мы за краткость, за лёгкость дорожим, — Вдруг сделалось бессмертным, и вечным — и чужим. Застыло, каменея, как тело мертвеца… Стремленье — но без воли. Конец — но без конца. Граф сильно стиснул ее руку, и княжна даже поморщилась, но высвободиться все равно не попыталась. — Вам не надоело напоминать мне, что я мёртв? — вдруг сухо спросил граф, положив руку княжны ровно на мелкие, обтянутые такой же малиновой материей, как и само платье, пуговицы на ее подоле, где четко прорисовывались ее коленки. — А вам не надоело уподобляться моей матери и в каждом прочитанном мной стихе видеть намёк на себя? — Светлана тут же сунула пальцы в свои кружевные манжеты и уставилась на копыта медного коня. — Вы чертовски эгоцентричны, Ваше Сиятельство. Впрочем, это свойственно всем не-мёртвым. А в том, что я вторую ночь читаю вам стихи Зиночки, нет ничего странного. Она постоянно думает о смерти — и я тоже с рождения готовлюсь умереть, и что-то последнее время эта мысль меня не отпускает ни на миг. Конец, но без конца… Мне просто показалось, что этот стих до жути чётко описывает то, что я сейчас чувствую. — И что же вы чувствуете? — голос трансильванца перестал быть сухим, но остался холоден. — Ничего, — тихо и безжизненно сказала княжна. — Мне страшно, что я ничего не чувствую. Ничего, кроме горечи, что все это закончится с рассветом. — Вы сами хоть поняли, что сказали? — усмехнулся граф, хотя почувствовал, что девичья грусть отчего-то передалась и ему. — Ничего не может ни начаться, ни закончиться. Это ничто вечно, как жизнь после смерти. Так что же вы чувствуете? — Только то, что это все закончится с рассветом. Идёмте, не будем терять время. Наши белые ночи такие короткие… — Зачем куда-то идти? — Я хочу показать вам город, вы же за этим сюда приехали. Княжна поднялась со скамейки и вопросительно посмотрела на графа, который и не думал подниматься. — Так как мы не досмотрели спектакль, у нас в запасе два часа для свободной программы, чтобы мои родители не подумали, что я гуляю по городу с мерзавцем, которого знаю три с половиной ночи. Ой, вы не думайте, что я оскорбить вас хотела, просто в русском языке… — Мы это с князем уже обсудили, так что я не обижаюсь. Впрочем, ваш отец предпочитает говорить о мразях, и мне эта тема, признаться, больше по душе… Простите, все не могу живые выражения из речи убрать, особенно когда говорю на вашем великом и могучем… Может, мы проведём эти два часа здесь? Или вы знаете другое укромное местечко? Княжна понимала, что заливается краской под его нахальным взглядом, но ничего не могла с этим поделать. — С укромными местечками, Ваше Сиятельство, мы на сегодня закончили, — сухо и вновь зло почти что выкрикнула девушка, нервно перебирая пальцами цепочку, на которой висела ее сумка. — Впереди у нас культурная программа, чтобы вам было, что в вашей деревне вспомнить. — Поверьте, Светлана, мне будет в миллионы раз приятнее вспоминать об укромных местечках, чем об исторических местах. — Ваше Сиятельство, пишите прозу! — уже спокойнее, но все еще слишком громко из-за волнения сказала княжна. — Вы же мастер слова, это просто рифмы вас не любят… — Да меня никто не любит, Светлана. Всем от меня что-то надо, а вот сам я не нужен никому. У вас для меня стиха на эту тему нет случайно? Княжна, не задумываясь, ответила, продолжая стоять перед сидящим графом: — И скучно и грустно, и некому руку подать В минуту душевной невзгоды… Желанья!.. что пользы напрасно и вечно желать?.. А годы проходят — все лучшие годы! Любить…, но кого же?.. на время — не стоит труда, А вечно любить невозможно. В себя ли заглянешь? — там прошлого нет и следа: И радость, и муки, и всё там ничтожно… Что страсти? — ведь рано иль поздно их сладкий недуг Исчезнет при слове рассудка; И жизнь, как посмотришь с холодным вниманьем вокруг — Такая пустая и глупая шутка… * Граф зааплодировал. — Ну вот, это и есть моя культурная программа. Как точно кто-то из ваших описал состояние моей… То, что я чувствую или не чувствую. — Знаете, я чувствую то же самое и по отношению к вам, и по отношению к себе. Ваше Сиятельство, лежать при сидящей даме вам воспитание не позволяет, а сидеть при стоящей даме — нормально? — Да я все жду, когда вы сойдёте со сцены и вернётесь в зрительный зал. Мой плащ ждёт. И граф с улыбкой раскинул крыло плаща на всю скамейку. — Ваше Сиятельство, вы пропустили звонок с урока. Ученице пора возвращаться домой. Если культурная программа вас не интересует, то проводите меня до дома и распрощаемся. — Нет, нет и ещё раз нет. Вы не дослушали конец урока. Присаживайтесь. — Я больше не сяду с вами рядом. Я и так позволила себе лишнего, о чем завтра непременно буду сожалеть. Если вам есть, что добавить словами, то до Фонтанки дорога дальняя. Граф свернул крыло плаща и поднялся со скамьи. Княжна покорно вложила свою обнажённую руку в его руку без перчатки и тут же попыталась отдёрнуть ее. — Пустите меня! Где ваша перчатка? Граф удивлённо посмотрел на княжну. — Светлана, я не надевал перчатки после театра, у меня на руках ожоги… были. — Простите, я не заметила. Отпустите мою руку, пожалуйста. Вы можете надеть перчатку? — Могу, но не хочу, — граф крепко держал руку княжны в своей. — Светлана, ну не будьте вы смешной! Вы пишете кровью у меня на руке, вы целуетесь со мной весь спектакль, вы поёте вульгарную песню на площади и после этого боитесь коснуться моей руки? Светлана, я уверен, что князь получит к утру море писем, и в отличие от вас я готов ответить за свои поступки, а вы боитесь. Светлана, почему же вы постоянно прикрываете свои чувства чьими-то стихами? Почему вы сами не можете за себя говорить? Чего вы постоянно боитесь? — Себя, я боюсь себя! — вдруг закричала княжна и уткнулась носом в грудь графа, но прижать ее к себе трансильванец не успел, потому что девушка дернулась назад и выпалила: — Я боюсь жить. Я боюсь умереть. Я трусиха. Меня такой воспитали — мне постоянно говорили, что я должна делать и как я должна говорить. Мне только никогда не говорили, как я должна любить. А все потому, что вы, мёртвые, забыли как это — любить, и прекрасно живете без этого, потому что у вас нечему учащенно биться. А вот у меня сердце постоянно готово выпрыгнуть из груди. — Так может настало время отпустить его? Пусть скачет, куда хочет, и без сердца вам станет намного легче? — Что вы мне предлагаете, Ваше Сиятельство? — Тогда в вашей спальне вы назвали меня Смертью в готическом плаще. Я согласен стать вашей смертью, только попросите об этом. Княжна вырвала руку, которую граф все же сумел удержать в своей руке. — Похоже, оленья кровь на вас действует с опозданием. Наверное, она только сейчас ударила вам в голову, — Светлана нервно коснулась своего колье под белоснежным воротником. — Наденьте перчатку и проводите меня до дома, где, как я уже вам сказала, мы расстанемся навсегда. Знаете, вечер утра мудренее. Я это поняла как раз сегодня вечером. Граф надел перчатку и протянул руку княжне. — Светлана, простите меня. Похоже, я неправильно истолковал ваши слова. Давайте забудем последнюю четверть часа и продолжим культурную программу. — Забыть — забвенья не дал Бог. Любить — не доставало чувства. Простите, я опять говорю красиво чужими словами, потому что очень люблю красоту — она у петербуржцев в крови. Я вот с вами поделилась частичкой красоты — надеюсь, вы сами сумеете дописать четверостишие… — Светлана, забудьте про литературу хоть на мгновение. Что у нас по плану? — Что, что?! Да хоть взгляд на город с высоты Исаакия! — Светлана, ну почему вы не можете остановиться хамить мне? Вы меня боитесь? — Да не боюсь я вас и не хамлю! Пойдёмте на колоннаду. Уверена, что вы легко убедите сторожа открыть нам дверь. — Я не могу войти в храм, — граф крепче сжал тонкую руку княжны в своей. — Вы совсем забыли, что сотворило со мной распятие на пороге вашей спальни? — Простите, забыла, — глядя ему прямо в лицо, отозвалась девушка. — Я все время забываю, что вы вампир, а не упырь. Это для наших мерзавцев церковь — дом родной, они и мертвечиной не брезгуют. Впрочем, как и наши люди… Тогда я даже не знаю, что вам предложить? Кунсткамера? — Мы уже с Гербертом заглядывали туда перед тем, как пришли к вам. А вот на город с высоты птичьего полёта я согласен посмотреть, — он вновь распахнул свой плащ. — Только вам придётся очень крепко за меня держаться. — Простите… — недоуменно посмотрела на него княжна. — Как? — удивился в свой черед граф. — Ни отец, ни Федор ни разу не поднимали вас в небо? — Нет, меня же тяжёл камень на дно тянет… Это я про свое сердце. Граф фон Кролок медленно согнул указательный палец и проговорил ставшим вдруг низким голосом: — Сделайте ко мне шаг, не бойтесь. Это как танец. Положите руку мне на плечо, я буду крепко держать вас за талию, и главное — не смейте размыкать наши руки. Готовы? Нас на крыльях эта ночь унесёт, мы отправимся в полет… Граф запнулся. — Продолжайте, — попросила княжна, крепко сжимая руку графа. — Вы исправляетесь на глазах — сказала же, что моя кровь живительная. Рифма уже не совсем тривиальная, как Папа — мама, Дратва — жатва, кровь — любовь, Драма — рама — панорама, Бровь — свекровь — морковь… носки! Погодите, Ваше Сиятельство, не взлетайте, пока я не окончу читать стих, а то, не ровен час, вы сбросите меня вниз. Паралич спинного мозга? Врёшь, не сдамся! Пень — мигрень, Бебель — стебель, мозга — розга, Юбка — губка, тень — тюлень.** Вы все ещё хотите поднять меня в небо? Граф улыбнулся, заметив, как вновь игриво заблестели глаза княжны, и поражаясь тому, как быстро появлялся и исчезал ее девичий страх. — Только когда вы придумаете последнюю строчку к «Лишь часов раздастся бой…» — Так… — протянула Светлана, закатывая очи. — Нас на крыльях эта ночь унесёт, Мы отправимся в полет, Лишь часов раздастся бой… Ну если закончить на «нас с тобой», то будет слишком ожидаемо. Как вам бой — гобой? Бой — другой? Бой — открой, укрой, прикрой, закрой, перекрой, успокой, упокой… О, упокой! Это же к вам больше подходит! Лишь часов раздастся бой, Мою душу ты навеки со своей упокой… Глупо… Сказала же, что я стихи писать не умею. А что было у вас? — Полуночный бал навеки обручит нас с тобой, — сухо закончил граф, приготовившись к очередному саркастическому замечанию, но княжна лишь улыбнулась ему и сказала: — Как весело у вас в Трансильвании! У нас в полночь часы не бьют, зато в полдень пушка точно может разбудить нас с тобой. Как такая рифма? — Рифма не очень, но содержание мне нравится. А ещё нравится, что мы на «ты» перешли. Неожиданно и чертовски приятно. Со мной мало, кто на ты переходит. — Мы на «ты», Ваше Сиятельство, не переходили, — тут же дернулась от него княжна, но рука графа уже лежала на ее белом пояске, не позволив девушке отстраниться и на дюйм. — Это лирические герои, к которым мы не имеем никакого отношения. Так вы покажете мне город в полете? Я ведь стих вам дописала. Где награда? Последние слова вновь звучали с прежним вызовом, но в тот же миг княжна перестала ощущать землю под ногами и в ужасе вцепилась в графа. Тёплый ветер июньской ночи сорвал с головы шляпку, которая, сделав круг над танцующей парой, стремительно опустилась вниз на перекатывающиеся воды Невы и поплыла куда-то вдаль под Дворцовый мост, затем под Троицкий, все дальше и дальше уплывая от своей хозяйки… — Вам лучше без шляпки, — поспешил заверить напуганную девушку граф. — Вы не бойтесь, просто крепко держитесь за меня, потому что сейчас я уберу свою руку. Княжна сильнее вцепилась в плечо графа второй рукой, а он вытянул ленту из косы, и в то же мгновение июньский ветер швырнул волосы в лицо девушке. — Вы рано расплели мне косу, — прокричала княжна сквозь светлую завесу своих волос. — Не рано, Светлана. Я вас уже украл. Княгиня сказала, что язычество ближе вашей семье. — Вы о чем, Ваше Сиятельство? — голос девушки упал, но пальцы ее еще сильнее сжали камзол графа под развевающимся в белой ночи черным плащом. — Вы верите, что сны реальны? Не важно, ведь я верю, и во сне вы мне сказали, что у русичей существовал обычай, что жениху было достаточно украсть понравившуюся невесту, чтобы она стала считаться его женой. Ведь так? — К своему стыду, я ничего не знаю про порядки у русичей, — быстро ответила Светлана. — Мои родители практикуются только в византийском праве. Давайте опустимся на землю — мне из-за волос все равно ничего не видно, а у вас, похоже, закружилась голова. Оленья кровь с донником — это гремучая смесь, не для ваших изнеженных трансильванских вампиров. Но когда в полдень выстрелит пушка на Петропавловке, у вас в голове прояснится, а я сделаю вид, что вы мне ничего не говорили. Они снизились так резко, что княжна оступилась и рухнула в клумбу в центре Михайловской площади. Граф продолжал стоять рядом, сложив крылья плаща, и зачарованно смотрел на жёлтое здание. — Ваше Сиятельство, что интересного вы нашли в «Палас-Театре»? Совершенно не стоит жалеть, что разорились они — кто же такие билеты может себе позволить, только упыри, а они предпочитают балет… — сказала княжна, поудобнее устраиваясь на клумбе. — Впрочем, быть может, они бы и выжили, если бы такие гонорары оперетточникам не платили или водки больше продавали в кафе-шантане. Как написал один критик, заметьте — не мой отец — наш оперетточный корабль давно вышел из воды и поставлен на банку со спиртом! Что не допоёт этуаль, то дожрёт какой-нибудь … скажем барон… — Светлана, вам хорошо в клумбе? — спросил граф, обернувшись к княжне. — Отлично, присаживайтесь рядом. Ночь-то какая сумасшедшая. Не находите? Граф молча опустился подле девушки и заметив, что та дрожит, накинул ей на плечи крыло плаща. — Вы не боитесь, что вашему отцу напишут, что вы портите городской пейзаж? — А мне впервые — все равно, верите? Да вместо этой клумбы давно пора памятник поставить — да хоть Пушкину. Или, по крайней мере, скамейки сделать, а то нашим бродячим собачкам негде луной полюбоваться, вот и сидят всю ночь напролёт в подвале. Впрочем, они отцу писать ничего не станут. Это он им обычно пишет нелицеприятные вещи. Ну почему не бывает добрых критиков… Все упыри какие-то… Граф же продолжал зачарованно смотреть на жёлтое здание. — Светлана, — вдруг обернулся он к девушке, сильнее притягивая ее к себе и почти опускаясь к ее лицу, будто собирался поцеловать, — я вам сейчас задам вопрос, только вы, пожалуйста, не смейтесь надо мной. Вы не видите на здании никакого плаката? Вампира, готового укусить девушку в красном платье? — Нет, не вижу, — быстро скосив глаза, отозвалась княжна и повела плечами, чтобы трансильванец убрал свои руки. — Но вообще-то вампир есть, и девушка тоже есть, только платья красного не хватает. Впрочем, малиновое тоже сойдет, — и тут она звонко рассмеялась. — Ваше Сиятельство, да вы не переживайте, к полудню, как я вам обещала, протрезвеете. Граф отстранился от княжны и, подобрав крылья своего плаща, продолжил смотреть на здание. — «Бал вампиров», культовый мюзикл, Роман Полански… Вам это имя о чем-то говорит? — Нет… Я даже не знаю, что такое мюзикл. Наверное, что-то музыкальное, типа наших оперетточек… Наверное, про мюзикл, как и про ваши гормоны, мы узнаем через пару десятков лет… Да успокойтесь вы, Ваше Сиятельство, мы обязательно что-то поставим про вампиров, ведь ванная комната, обнажённая девушка — это то, что нужно публике — уж мне ли не знать! И раз уж вам так нравится красное платье, то и платье сошьём. Граф обернулся к смеющейся княжне и как-то совсем серьёзно сказал: — Мне не нравится красное платье. Мне не нравятся оперетточки. Я предпочитаю драму! Его лицо стало подобно посмертной гипсовой маске, и Светлана даже вжала голову в плечи, но все же тихо добавила: — Так сделаем драму, все будут рыдать… оттого, что вампиры всего-навсего актёры, а не настоящие упыри… Да, улыбнитесь же, граф! Такая ночь! И вообще вы ведь только что женились, забыли? Она попыталась рассмеяться, но тут же осеклась под тяжелым взглядом трансильванца. — Я-то помню, — голос его был мертвенно-тяжелым. — Только вы тут же подали на развод. Светлана нервно передернула плечами и вновь сжала пальцами замок сумки. — Ну, мать моя вот уже не первый век на развод подаёт и все бесполезно… Кстати, это тоже хорошая идея для этого, как вы там сказали, культового мюзикла — людишки ведь любят всякое грязное белье. Даже если на сцене не покажут, так они потом домыслят и ещё допишут в своих … литературных произведениях. Знаем мы этих графоманов, сами такие… — Кстати, Светлана… Девушка оторвала взгляд от сумки и взглянула на смертельно-спокойное лицо трансильванского вампира. — Я ведь прочел тогда ваш рассказ, хоть вы и захлопнули журнал прямо перед моим носом. Вы никогда не думали писать о чем-то серьёзном? — Серьёзном? — хихикнула княжна и на мгновение закусила губу. — У русских это не получится. Как сказал наш знаменитый учитель музыки Антон Рубинштейн, мы все по славянской небрежности одержимы непроходимым дилетантством. А если делаешь что-то несерьёзное, то огрехи не так заметны. Возьмём ту же оперетту. Не так давно к нам опять австрийцы приезжали — и я даже упросила Федьку втайне от князя взять меня с собой — слушайте, да это был фурор. Нашим оперетточникам от стыда надо было по болотам прятаться! Ещё бы, ведь опереттой у нас трактирщики заправляют! Там, конечно, не было французского остроумия, зато обывательский юмор у них на высочайшем уровне, а музыка… Давайте наши с вами идеи про окно в ванной комнате австрийцам передадим, пусть ставят и на гастроли к нам приезжают, а то наши пытались-пытались венский репертуар поставить, да профессионализма не хватает. А так жаль, ведь балет-то мы умеем лучше всех ставить. Один Дягилев чего стоит! Хочется верить, что и бедный Палас-Театр, от которого вы все никак не можете взгляд оторвать, возродится и ещё утрёт нос австрийцам. — А что это вам, русским, все утирать нос кому-то надо, а? Что, самобытности не хватает? — Всего нам хватает! — разозлилась на мгновение девушка. — И утирать носы мы никому не хотим, у нас это само собой получается, потому что там, где не хватает профессионализма, мы душу вкладываем, а душа в театре — самое главное. Да хватит пялиться на кафешантану! Обернитесь к Михайловскому дворцу — я вам сейчас семейную тайну расскажу. Все-таки у нас культурная программа! Однажды на балу матушка моя вытерла рот белой перчаткой — вы можете себе представить, какой цвет придала кровь ткани! Чтобы не позориться, она незаметно обронила ее, и надо было ей оказаться подле фаворитки тогдашнего императора Павла. Он тут же бросился поднимать перчатку, и так как княгини рядом уже не было, то он преподнес ее Анне, не забыв отметить, какой это прекрасный красновато-кирпичный цвет. Дама, конечно же, засмущалась и не стала присваивать чужую перчатку, ещё и перепачканную кровью, а император так был пленен цветом, что тут же отправил ее архитектору Бренне, который строил вот этот дворец. Вот, матушка моя изменила цвет города, потому что многие решили перекрасить свои дома в тон Михайловскому дворцу. Граф теперь смотрел не безразлично, а сурово, и княжна вновь потупилась и вцепилась в сумку. — Светлана, — сухо сказал граф. — Почему вы считаете, что ничего, кроме крови, меня не интересует? Княжна опять смущённо заморгала. — Ну разве я виновата, что все наши семейные хроники так или иначе связаны с кровью — ну фамилия у нас такая и сущность… Впрочем, вернёмся к нашим… актёрам. Уверена, они такого трансильванского графа могут забабацать, что австрийцы захотят его у нас забрать… Постойте, так вы же сами хотели играть… Давайте мы вас отправим в Вену оттачивать мастерство на местной публике, а потом лет так через сто приезжайте к нам… Мы вас будем очень ждать. — И вы, Светлана, будете меня ждать? — наконец улыбнулся граф. — Я? Через сто лет? Вряд ли я доживу… — Вы что, умирать не собираетесь? — усмехнулся граф. — То есть перерождаться? А как же такая замечательная сказка — а теперь, краса-девица, на тебе хочу жениться… — Отец вбил себе в голову, что обращать меня должен только муж, а такими темпами, как он принимает сватов… Не, ну я с ним согласна, что одни… Ну в общем выбирать не из кого. Так вот с учётом, что богатыри перевелись на земле русской, ходить мне в девках и с девками… Сам-то он не будет меня обращать, я знаю… Граф осторожно вытащил из рук княжны сумку и прикрыл своими черными пальцами ее розовые. — Светлана, — он подождал, когда девушка поднимет на него глаза. — Моё предложение остаётся в силе. — Какое? — лицо княжны стало совсем белым, а голос нервно взвился на целую октаву. — Убить меня? Мы его, кажется, решили забыть. — Нет, моё предложение руки и … В общем, которое я сделал вам по пути к Поцелуеву мосту. Да и косу я вам уже расплёл, так что ваш отец все равно меня на вас женит… Лицо княжны осталось серьезным. — Да ладно вам, — голос звучал на удивление ровно, хотя сердце готово было выпрыгнуть из груди. — Ворон ворону глаз не выклюет, а и выклюет, да не вытащит. Так что не переживайте, отправим вас обратно в Трансильванию вдовцом. — А если я не хочу? — Чего не хотите? Княжна сделала паузу, но граф остался нем. — Не хотите уезжать? Тогда оставайтесь. Паспорт вам Федька продлит. Как понимаю, он сам лично в этом заинтересован. Знаю-знаю, у нас чумовой город — попадая в его сети, пропадаешь навсегда. А я… — девушка отвела глаза от графа и теперь тоже смотрела на желтое здание. — Луна не обратилась В алтарную свечу, И всё навек сложилось Не так, как я хочу. Кто дал мне это тело И с ним так мало сил, И жаждой без предела Всю жизнь меня томил? Она замолчала на мгновение. — Насмотрелась я на вас, несчастные вы все какие-то… Цели у вас в вашей нежизни нет, вот и маетесь, да кровь у несчастных людей сосете за просто так. Безочарованность и скуку Давно взрастив в моей душе, Мне жизнь приносит злую муку В своем заржавленном ковше. Знаете, литератор Сологуб прав, это он для отца написал, они порой подолгу беседуют с Федором Кузьмичом. Князь ведь помог напечатать в журнале отвергнутого издательствами «Мелкого беса», а потом они разругались в пух и прах из-за «Каплей крови», и отец поспособствовал закрытию журнала, чтобы читатели не узнали, чем все окончилось. Но Федор Кузьмич не побоялся отца и добился издания «Мелкого беса», а отец даже потом написал хвалебную статью… Но как же прав Сологуб, ведь жизнь — она мерзость и грязь, и смерть не облагораживает, а делает нас еще большими эгоистами. Отец все думает, что можно пустить время вспять, заставив людей читать добрые сказки. Он же надоумил наше Географическое общество начать записывать по всей Руси-матушке сказки. Да еще упырей наших подрядил на это дело, память напрячь да былины пописать… А в награду полцарства, то есть пол-Петербурга и … Ну это они так думают… Да, Бог с ними со всеми, не достанусь никому, только гробу одному… Вот они, сказки правдивые…. Нет, пустое все это возвращение к истокам, мы теперь сами творим свои легенды и кропим их собственной же кровью… Она замолчала, а потом сказала: — У меня есть его книга. Я ее вам подарю. Хотите? — В дорогу почитать? — усмехнулся граф. — Так все-таки не останетесь? Жаль… А у Федора, похоже, на вашего сына планы… Были… — Не останемся мы, да и вам не советую. Вы верите в пророчества? — Нет, потому что нет пророка в своем отечестве. — Ну вы пока в колье, поэтому я ещё не русский по крови, и я предрекаю всем ныне живущим: взойдёт на престол жестокий Бог — кровавой жажды Бог! Ещё год и польётся здесь кровь, и не будет конца мучениям народа русского… Одно лишь радует, что такие дурочки как вы, Светлана, поймут, что не перевелись богатыри на земле русской, но придётся лечь им в эту самую сырую от материнских слез землю. Но кто-то доживёт до мирных дней и сможет рассказать тем, кто пожелает слушать, о страшном двадцатом веке. — Ваше Сиятельство… — начала робко Светлана, но граф поднес указательный палец с длинным темным ногтем к своим таким же темным губам и сказал тихо-тихо: — А вы сейчас меня послушайте. Вы в небо подняться не можете просто потому, что не хотите, а вот родится скоро мальчик Миша Бобров, который увлечётся в школьные годы альпинизмом, а потом под обстрелом с друзьями будет закрывать чехлами шпиль Адмиралтейства, подле которого вы все о бренности жизни мне рассказывали. Знаете ли вы, что там тонкое сусальное золото, которое не сможет вынести камуфляжной краски, как купола Исаакия? Он навсегда запомнит вид на город с высоты птичьего полёта — корабли, вмёрзшие в Неву, отбиваются из всех орудий от нападающих немецких самолётов, зенитки стоят на Марсовом поле, на Сенатской площади, на бастионах Петропавловской крепости — и дети, подростки, взрослые, старики шатаются от голода — 125 граммами хлеба, что им будут выдавать в день, сыт не будешь — но все равно идут на работу. А потом в восемьдесят лет этот мужчина — даже стариком его не назовёшь — ещё в десятый раз поднимется на Эверест и водрузит там флаг вашего города. Светлана отсела от графа и в ужасе уставилась на него. — Ваше Сиятельство, — проговорила она едва слышно, — вы бредите? На вас всегда так кровь действует? Но граф будто не слышал ее, и пусть он не поднялся на ноги, но на римский манер простер вперед руку. — Внимайте мне, потому что сейчас я расскажу вам про вашу оперетку и ее актёров, о которых вы только что так пренебрежительно отозвались, — сказал граф совсем сурово. — Родится скоро ещё один мальчик — Вова Пашков, который придёт на спектакль «Баядеру» вот в это самое здание, чтобы хоть на краткое мгновение забыть про мучительный голод и останется здесь — сначала помогать водопроводчику и пытаться протопить холодное здание всем, что попадётся под руку — книгами, стульями… А потом через много лет он станет директором театра Музыкальной Комедии. Город сможет прожить во время блокады без хлеба, а вот без оперетт нет — за билетами очереди будут выстраиваться аж с шести утра, и кто-то даже готов будет выменять их на крохотный кусочек хлеба. Все зрители быстро привыкнут к бомбёжкам, и пускай спектакли будут прерываться чуть ли не по девять раз, для зрителей станет привычным бегать в бомбоубежище на угол, в Филармонию и потом возвращаться, чтобы досмотреть спектакль. В один из ночных налётов снаряд попадёт в «Розовое фойе», но уже через месяц актёры начнут играть в Академическом театре драмы — не знаю, где он у вас тут, но рядом, спектакль «Чёрное домино». — Невозможно играть в театре во время войны, — твердо сказала княжна и хотела подняться, но граф удержал ее за малиновый подол и усадил обратно. — Возможно, — сказал он твердо, смотря будто сквозь девушку. — Утром репетиция, вечером спектакль — все, как в мирное время, только работать придётся в нечеловеческих условиях: электричество будет поступать с перебоями, но в ход пойдут керосиновые лампы. Да и не забывайте про ваши зимы — температура в зале опустится до минус восьми градусов, но никто не будет сетовать, все будут работать до последнего в переносном и прямом смысле: умирать будут прямо на сцене. Запомните имя Федор Абрамов и посмотрите его скоро в спектакле «Три мушкетера», а еще Николая Засимовича в «Баядере». Да и всех актёров запомните: блокадная труппа театра будет насчитывать двести девяносто одного человека, из которых пятьдесят шесть умрёт от голода и восемь погибнет на фронте — бюллетень неявившегося артиста, как правило, тоже будет означать смерть. В блокадные дни театр посетит один миллион триста тысяч зрителей. Когда один раз во время «Марицы» от разорвавшегося рядом снаряда вылетят стекла, и в зал повалит дым, актёры спрячутся под диван, а зрители притихнут. Но лишь на миг, пока Александр Орлов, названный во время дягилевских сезонов в Париже первым комиком русского балета и которого в театре будут звать просто — дядя Саша, вылезет из-под дивана и скажет: «Ничего особенного. Мы спектакль продолжаем». И ни один зритель не уйдёт. — Вы сказали «блокада», а что это? — Это страшные девятьсот дней, когда ваш город будет окружен врагами, которые решат взять жителей измором, но у них ничего не получится, потому что голод живота не так страшен, когда сердце не голодно, когда оно может любить — ближнего, страну, искусство. — Зачем вы все это рассказываете? — дрожащим голосом спросила девушка, зябко потирая плечи руками. — Затем, чтобы вы поняли, почему я хотел бы играть на сцене этого театра, — улыбнулся вдруг граф, заставив княжну вздохнуть от неожиданности. — Пусть и вампира, потому что мне не сыграть кого-то другого. Но я хочу, чтобы люди поверили, что в мире властвует любовь, даже в нашем жестоком кровавом мире. Хотя я не очень-то уверен, что смогу донести эту мысль — все увидят только клыки, плащ, чёрный платок, а не душу… ну ее художественный образ. Вы вот только перечисленное во мне и видите. Давайте мы бросим эту идею, пусть с ней мучается этот самый, как его, Роман Полански, он-то точно будет знать, что людям через сто лет надо — напихает штампов про вампиров, глупых вздохов при луне, взмахи плаща, ещё какую-нибудь пошлость — да, вашу сцену с ванной непременно сделает… Только я постою в сторонке — пусть другие играют графа. Светлана опасливо огляделась и придвинулась к графу фон Кролоку. Ее рука скользнула в карман его камзола и вытащила черный платок. — Не плачьте, Ваше Сиятельство. Граф перехватил ее руку и выудил из ее пальцев платок. — Я не умею плакать, даже от счастья. А вы так и не поняли окончание моего урока, а я сказал столько слов, — он спрятал платок обратно в карман и принялся разглаживать свой плащ. — Я действительно не все поняла, что вы мне сказали, — тут же ответила княжна. — Было много неизвестных мне слов, но я пойму со временем, будьте покойны. Этой ночью вы преподали мне самый лучший урок любви — моё сердце теперь бьётся ровно, и я знаю, что конец — это совсем не конец. Знаю, что сто двадцать пять граммов хлеба — это жизнь, что страшен не голод, страшно отчаяние, но вера нас спасёт, спасёт всех. Пусть верят во что хотят — в Иисуса, в Аллаха, в любовь — главное, чтобы не верили в деньги и не поклонялись кровавой жажде. Княжна подалась вперед и опустила руки на плечи трансильванца, но граф отстранил ее от себя и сам обнял ее, укрывая крылом плаща, заметив, как та дрожит в своем все же легком для поздней ночи наряде. — Когда вы сказали это все начнётся, через год? — спросила Светлана. — Я умею лечить, я не боюсь крови, я могу стать сестрой милосердия. Уверена, что мы все пойдём защищать нашу Родину, и наша «Бродячая Собака» опустеет, но мы останемся верны ее идейным ценностям. Иначе и не может быть — мы все… Светлана бросила взгляд через площадь туда, к заветным ступеням, ведущим в подвал, где все еще царили мирные музы. — А может все-таки вы уедете со мной? — тихо спросил граф, осторожно беря девушку за подбородок и разворачивая к себе. — Вернёмся вместе через сто лет — поверьте, сестры милосердия будут нужны и в двадцать первом веке. У меня великолепная библиотека в замке, вы научитесь у классиков как писать, перестанете придумывать глупые сюжеты — поверьте, кто-то должен рассказывать об истинных героях, а не выдуманных, и я рассказал вам лишь о двух из них. — Я напишу об этих героях, обещаю вам, Ваше Сиятельство. У князя тоже хорошая библиотека. Но если ваше пророчество верно, и такие ужасы ждут мою страну, я просто не имею права отсиживаться в деревне. Вот когда снова будет мирное небо над головой, тогда я с удовольствием приму ваше приглашение на Бал и даже пришлю вам цветы. — Глупости, Светлана, — усмехнулся трансильванец. — Я никогда не выйду на сцену. — Хорошо, тогда я пришлю цветы тому, кто создаст ваш образ на сцене и постарается донести ваш урок любви. Светлана попыталась встать, но граф рванул ее вниз. — Сидите тихо. Вон там трое парнишек в кепочках отчего-то уверены, что у нас с вами есть деньги — они уже стали верными адептами кровавой жажды денег. — Это наш гоп-стоп, — прошептала Светлана. — Призовите их. У меня к ним маленькое дельце. — Светлана, не сходите с ума! Я не смогу за себя поручиться, — граф сжал запястье девушки. — Это я, кажется, пил, а не вы. — Я брежу только от голода, — все так же тихо говорила Светлана. — А этим вечером я съела пирожок и даже не один — это больше, чем сто двадцать пять граммов хлеба. Зовите их. Как-никак у нас с вами брачная ночь. — Светлана, прекратите ерничать! — Ну я прошу вас… Я с запозданием принимаю ваше предложение! Подарите мне смерть, то есть свободу! Неужели жалко? Через три минуты граф с княжной долгим взглядом проводили грабителей, уносящих с собой серебряное колье. — Вы не смотрите так на меня, Ваше Сиятельство, я хотела его снять ещё до вашего урока, но у меня ничего не получилось. Ну что же вы медлите, вам ведь это приснилось, а сон на новом месте всегда вещий, да ещё под папенькиным лоскутным одеялом. — Сон был не об этом, Светлана, — потряс головой граф. — Не о том… Он резко поднялся на ноги и подал девушке руку. — Пойдемте, я провожу вас домой. Не заставляйте отца нервничать два утра подряд. В его возрасте это вредно. Светлана продолжила сидеть и принялась медленно расстегивать верхние пуговицы своего платья. — Светлана, прекратите! Я не стану вас кусать, слышите? Пальцы девушки замерли на очередной пуговице, потому что она впервые услышала, как граф фон Кролок кричит. Его пальцы вцепились в плащ, а глаза перестали блестеть, став темнее самого темного омута. — Светлана, вы можете верить в мое пророчество, можете не верить. Вы можете пойти к князю и объясниться с ним. Прошу, не впутывайте меня, если только… Он осекся, и Светлана увидела, как дрожат руки вампира, и что оба крыла плаща безвозвратно измяты. — Я принимаю и второе ваше предложение, — сказала медленно княжна, опустив глаза в поисках своей сумочки, но ее больше не было, как и колье. — И вообще все так символично — я три дня спала и на четвертый прозрела, чем не сказка… И осталась последняя ночь до Петрова поста, а мы как-никак с вами в городе Петра. Не слишком ли много совпадений, а, Ваше Сиятельство? Вы ведь так верите во всякие знаки… — Светлана… Она даже не была уверена, что трансильванец произнес ее имя, она не была уверена, что он вообще был способен говорить с такого размера клыками, которые в считанное мгновение выросли над ставшей почти черной нижней губой. Граф медленно опустился перед девушкой на колени и стиснул ее запястье, словно она куда-то собиралась от него бежать. Она же не могла пошевелиться и лишь чувствовала, как по ее мокрой спине растекается холод. Граф зубами стащил со свободной руки перчатку и осторожно коснулся пальцами шеи девушки там, где серебряное колье оставило заметный след. — Вы не пожалеете об этом? — спросил граф фон Кролок. — С этого пути возврата нет. — Ни о чем не стоит жалеть, — ответила княжна, запинаясь. — Поверьте, что я нужна земле русской живой, ну, относительно живой. Судя по вашему пророчеству, остаться живой в нынешнем веке будет не так-то просто, так что лучше обрести бессмертие прямо сейчас. Князь все поймёт, я уверена. Благодаря моей крови, вы станете русским, а русских князь не трогает. И потом, я ведь хорошая ученица, а как сказал Федор Михайлович, «русская женщина все разом отдаёт, коль полюбит, — и мгновенье, и судьбу, и настоящее, и будущее: экономничать не умеют, про запас не прячут». А единственная любовь, которую привил мне князь — это любовь к земле русской. И ещё ведь Достоевский сказал, что произведение надо выстрадать, так позвольте мне познать цену смерти и любви, чтобы я сумела написать что-то серьезное… — Светлана, я думал… Его лицо было совсем близко, но девушка не видела его глаз, только ослепительно белые клыки. — Что вы думали? — едва слышно прошевелила пересохшими губами княжна. — Вам страшно? Вы боитесь моего отца? Не бойтесь, я вступлюсь за вас. И Федька вступится, я уверена. И матушка моя тоже… Ну же, не томите меня… Мне кажется, что я сейчас умру от разрыва сердца, я уже сбилась, считая его удары. Граф фон Кролок отстранился от девушки и закусил губу, чтобы смертоносные клыки были больше не видны. Его темный, затуманенный жаждой взгляд вознесся к небесам. — Что вы ищете в небе? — Луну, — ответил тихо трансильванский вампир. — У нас белые ночи, — звонко рассмеялась княжна. — Зачем вам луна? Вы что, боитесь промахнуться? Граф фон Кролок на мгновение прикрыл глаза, затем взмахнул плащом и сомкнул его крылья за дрожащей спиной дочери предводителя петербургских упырей. Теперь они были свободны от посторонних взглядов, и в один миг белая ночь превратилась в привычную чёрную, без луны, которая привыкла прятаться от графа фон Кролока за тучи. Петербургской луне тоже не стоило смотреть на рождение нового вампира, ой, простите, упыря, если не сказать ещё хуже — м… Впрочем, графу фон Кролоку хотелось верить, что слово это несёт в себе больше значения «холодная», чем… Время покажет… Он обязательно вернётся через сто лет, если она не позовёт его раньше, ведь между ними теперь кровная связь, которая намного сильнее всех брачных уз, будь они языческими, византийскими и любыми другими, когда-либо существовавшими под Луной. ______________ * М.Ю. Лермонтов ** Саша Черный