Белые ночи

Шумный город будто вымер. Не было видно ни фонарщиков, ни дворников, ни запоздалых гуляк… Или же они знали, что сейчас небезопасно вставать на пути у странного субъекта в черном плаще и его спутницы в ярком малиновом платье, скрытом со спины спутанными русыми волосами. Было могильно-тихо, и граф фон Кролок, как ни вслушивался в звенящую тишину, так и не слышал ни сбившегося дыхания, ни бешено стучащего сердца, ни даже шелеста материи. Княжна Светлана стояла неподвижно, глядя куда-то в никуда, на сереющие в белой ночи парадные фасады вычурных домов, разукрасивших собой главную артерию столицы Российской Империи. Голос ее больше не замирал, а звучал подобно перезвону плохо настроенной арфы. — В тишине бездыханной ночной Ты стоишь у меня за спиной, Я не слышу движений твоих, Как могила, ты темен и тих. Оглянуться не смею назад, И на мне твой томительный взгляд, И как ночь раскрывает цветы, Что цветут для одной темноты, Так и ты раскрываешь во мне Всё, что чутко живет в тишине… * Светлана замолчала, но не обернулась, а когда граф протянул к ней руку, чтобы острыми ногтями, будто гребнем, расчесать спутанные русые пряди, княжна тут же шагнула вперед, и рука его поймала лишь серый гнетуще-душный от городской пыли воздух, который вампир не мог чувствовать, но прекрасно видел. Девушка в малиновом платье уходила от него молча, не сделав ни приглашающего жеста, ни сказав и слова, но он все равно молча последовал за ней, считая булыжники мостовой, словно его каблук мог застрять в разбитых плитах. Он даже чуть не наткнулся на тумбу, назначение которой так и не сумел разгадать, а задавать тривиальных вопросов княжне он сейчас не решался. Она медленно шла впереди. Медленно ли — он больше не замедлял шаг, как прежде, когда внимал музыке трепещущего в груди девичьего сердца. Сейчас оно было мертво и немо. Они не встретили ни экипажа, ни лошади, ни автомобиля, словно по мановению волшебной палочки, исчезло все — остались лишь они: создатель и новорожденный вампир. Или же лишь создатель, который безмолвной потерянной тенью шел следом, пока малиновая фигура не замерла, вцепившись руками в ограждение набережной. На этот раз княжна не дернулась, когда руки графа осторожно легли на ее опущенные плечи и прижали светлые шелковистые волосы, мягкими грядами опускающиеся ей на спину в такт движению ногтей графа. Светлана не обернулась, но откинулась назад и вжалась лопатками в затянутую камзолом грудь трансильванского вампира. — Как же быстро мы пришли, — прошептала едва слышно княжна. — Я так бы хотела, чтобы Невский и набережная никогда не заканчивались. Как быстро потушили фонари. Мне страшно. Княжна резко обернулась, словно змея, провернувшись в руках графа, и тот вновь вздрогнул от мраморно-белого цвета ее кожи, на фоне которой глаза зеленели, словно у кошки. — Успокойтесь, Sternenkind. Светлана невидящим взглядом смотрела в глаза трансильванца, и ее белые пальцы медленно сжимались вкруг его запястий. — Я не дочитала вам в клумбе стих. Федор Кузьмич посвятил его мне. Отец сжег оригинал, но рукописи не горят, ведь так? Кто дал мне землю, воды, Огонь и небеса, И не дал мне свободы, И отнял чудеса? На прахе охладелом Былого бытия Природою и телом Томлюсь безумно я. Граф осторожно коснулся губами ее ледяного белого лба и прошептал: — Я сам поговорю с князем. — О нет! — в голосе Светланы послышалась мольба. — Молчите! Умоляю вас, только молчите! Она разжала пальцы и уперлась руками в грудь графа, и ему даже пришлось отступить на шаг, чтобы удержать равновесие — княжна перестала быть хрупкой девушкой, которую стоило поддерживать, чтобы ее не унесло ветром. — Я сама должна объясниться с отцом, — голос ее был холоден. — Это мое ослушание, и я приму от него любое наказание… Она замолчала, но через секунду уже тараторила, силясь обернуться на парадную дверь родительского дома и все никак не решаясь этого сделать: — Отец выслушает меня и поймет. Я верю, что поймет. — Светлана, — руки графа мягко легли на ее плечи и принялись разглаживать белоснежный воротник, на который не попала и капля ее крови. — Я теперь несу за вас ответственность, и вам совсем не следует опасаться… — Ах, пустое, пустое…- замахала на него Светлана своими белыми, словно лебединые крылья, руками. — Вы ничего не понимаете. Да вы ничего и не можете понять в нас, русских. Пустите меня наконец. Я не могу, не могу… О, как режет глаза, как же ярка эта белая ночь… Идемте в дом, скорее, пока я не ослепла! Она рванулась к двери с быстротой лани, но граф успел поймать ее руку и осадить назад, чтобы самому отворить перед ней тяжелую дубовую дверь. Но только лишь скрипнули старые петли, решимость покинула княжну, и та с таким неистовством сжала руку графа, что тот даже поморщился от боли. Он потянул княжну к себе, чтобы оторвать от двери, за ручку которой Светлана неожиданно ухватилась, словно решилась сбежать. Дверь с грохотом закрылась, и граф с опаской взглянул на потолок, под которым звякнули хрусталики люстры. — Фу…- непроизвольно выдохнул он и ласково прошелся перчаткой по холодной щеке княжны, убирая за ухо прилипшие волосы. Лицо у нее оставалось гипсовой маской, но он знал, что дикий блеск в глазах был признаком сильнейшего волнения. — Идем. Граф улыбнулся и потянул княжну в гостиную, в которой явно давно ждали их появления после такого шумного объявления в передней. Светлана высвободила руку и стала на ощупь поправлять воротник на шее, где уже не осталось и следа от графских клыков. Он вновь взял ее за руку и примерился к мелким шажкам ее красных ботинок. Тонкие занавески на распахнутых окнах колыхались так же непринужденно, как и в первую его ночь в княжеском доме, только стулья сейчас четким рядком стояли вдоль окон, словно их несколько раз выправляли. Князь Мирослав и княгиня Мария сидели на диване. На князе был расстегнут пиджак, из-под которого виднелись аккуратно застегнутая жилетка и расправленный шейный платок. Княгиня же была в простом ярко-синем прогулочном костюме, полностью скрывавшем ее шею. В руках, как и утром, она теребила перчатки, и было непонятно, вернулась только что княжеская чета с улицы или так и не вышла из дома. Князь хотел было подняться навстречу вошедшим, но колени его подкосились, и он осел обратно на диван, а княгиня осталась неподвижна, лишь ее перчатки плавно скользнули на пол. Повисло молчание, которое нарушало лишь тихое, но сейчас такое громкое тиканье настенных часов, отсчитывавших последние минуты белой ночи. Ничье сердце учащенно не забилось, лишь скрипнула тонкая кожа графских перчаток, когда княжна попыталась вырвать руку, а фон Кролок лишь сильнее сжал ее. Тогда княжна вскинула свободную руку и, как прежде, поклонилась отцу в пояс, увлекая за собой и графа, которому пришлось согнуться перед хозяином дома, даже если бы он и желал ограничиться в знак приветствия лишь наклоном головы. Княжна не проронила и слова, хотя князь и видел, что дочь несколько раз размыкала свои синюшные губы. Они молча смотрели друг на друга, и первым не выдержал князь. Его взгляд скользнул по затянутому в малиновый атлас телу дочери и замер на черной перчатке, почти полностью скрывшей белые пальцы княжны. — Князь! Мирослав вздрогнул от тихого голоса графа и вскинул на него глаза. Повисла очередная пауза, но трансильванец все же и под тяжелым взглядом небесно-голубых глаз разомкнул свои темные уста и сказал ровно и спокойно: — Я следовал старинному обычаю русичей, и прошу вас считать Светлану с этой минуты моей женой, графиней фон Кролок. Лицо князя не изменилась. Даже его короткая светлая бородка не дрогнула, потому как он даже не повернул головы в сторону замершей подле графа дочери. Граф же скосил глаза на диван, но тот уже был пуст — княгиня исчезла неслышно, и лишь ее белые перчатки остались лежать на полу. Он вернул свой взгляд на лицо князя и лишь спустя долгое мгновение заметил протянутую руку, которую граф тут же пожал и замер, не смея разжать рукопожатие, смысл которого он еще не мог до конца постигнуть. Тогда князь резко вырвал свою руку, молча развернулся и, отбивая секунды в такт часов каблуками своих начищенных ботинок, медленно двинулся в сторону своего кабинета, как в ночь их возвращения из деревни. Граф отпустил руку княжны и хотел последовать за князем, чтобы между ними не осталось недопонимания, но Светлана удержала его руку и одними губами прошептала: — Полынь. Граф замер и потом улыбнулся: — Полынь не должна вас пугать, но давайте проверим это вместе. Они медленно двинулись к лестнице, и графу показалось, что княжна вновь жива, так медленно, совсем по-живому она переставляла ноги. Он еще сильнее сжал ее руку, словно боялся, что Светлана может оступиться. В доме царила тишина, словно тот был пуст, и граф даже вздрогнул, когда неожиданно в коридоре возник Федор в своем изысканном сером костюме, а следом за ним и Герберт, успевший где-то раздобыть такой же строгий серый костюм, в котором он смотрелся как-то совсем по-другому, словно переродился. Только графу некогда было рассматривать сына, потому что он чувствовал на себе тяжелый взгляд секретаря. Он поднял на него глаза, и тот на миг показался ему ниже ростом, но вдруг вырос опять, и граф понял, что Федор просто оступился. А сейчас тот вновь стоял перед ним в полный рост, и граф видел, как собрались складками рукава его пиджака, потому что руки темноволосого упыря были сжаты в кулаки. Граф сильнее стиснул руку Светланы и не отступил. Княжна вновь произнесла лишь одно слово: — Полынь. И Федор тут же отошел к стене, или же это Герберт осторожно отодвинул того в сторону, позволяя отцу разминуться с ними. Княжна обернулась к зеркалу, но тут же в ужасе отшатнулась и уперлась спиной в стену. — Привыкнете, — тихо сказал граф, вновь ласково касаясь бледной щеки. — Отойдите, я открою дверь. Ему больше не нужно было приглашение, чтобы войти в чертоги княжны. Здесь тоже все было, как прежде — кровать незастелена, только подушки лежали в изголовье, и не было разбросанных писем — лишь одна единственная книга серела на белоснежной простыне. Он улыбнулся, обернувшись к княжне, но лица той не коснулась улыбка, да она и не смотрела на него — взгляд ее был устремлен в пустой коридор, словно она ждала чего-то или кого-то. И правда, тут же скрипнула соседняя дверь, и в коридор медленно вышла старушка, только в этот раз в черном платке. Граф видел, как сжались губы княжны, а ресницы дрогнули, когда в тишине коридора раздался старушечий голос: — Упокой Господи душу твою, горлица ты моя неразумная. Княжна рванулась к ней и упала на колени, схватившись руками за передник. — Не брани, родимая, и так на душе тошно. Родионовна лишь покачала головой и не опустила своей скрюченной руки на русую голову воспитанницы. — Душу… — прошамкала она беззубым ртом. — Душу-то сгубила, да отца с матерью осрамила, бесстыжая… Ну и где ж это видано, чтобы русская княжна… — Хватит, нянюшка! Светлана вскочила на ноги. — Не суда прошу, а милости и… — Держи, зачем пожаловала. И старушка медленно прошаркала обратно в комнату, продолжая что-то причитывать, а княжна медленно обернулась к графу, чтобы протянуть ему огромный холщовый мешок. Рука графа вновь скользнула по щеке девушки, но взгляд той был настолько суров, что трансильванец не решился ничего сказать, а лишь покачал головой и шагнул в комнату. За ним тут же захлопнулась дверь, но он не позвал княжну обратно, а молча принялся снимать с потолка пучки полыни и кидать их в мешок. Потом он подошел к кровати и взял в руки книгу, которая раскрылась на том самом стихе, три строчки которого еще помнила его кожа. Серая комната. Речи неспешные, Даже не страшные, даже не грешные. Не умиленные, не оскорбленные, Мертвые люди, собой утомленные… Я им подражаю. Никого не люблю. Ничего не знаю. Я тихо сплю. Граф прочел четвертую недописанную строчку, захлопнул книгу и положил на раскрытый секретер. Окна в спальне были закрыты, и тонкие салатного цвета занавески не колыхались, но граф сам раскачал их рукой и позвал княжну: — Светлана, нужно повесить портьеры. Дверь тут же отворилась, и на пороге возникла княжна. Она молча кивнула и указала графу на дверь: — Отнесите мешок в дворницкую. Я позабочусь об окнах. Голос был чужой и спокойный. — Лучше бы вы молчали, как я и просила, — сказала Светлана, когда граф поравнялся с ней. — А что я такого сказал? — с непонятным ему самому раздражением спросил трансильванец. — Ничегошеньки вы не поняли из нашего уговора. Да пойдите же вон с этой дрянью! Граф спрятал за спину мешок и усмехнулся. — Да реагируй вы на полынь, давно б на подоконник запрыгнули. Это трава, как одуванчики, не намного страшнее будет… — Кому как, — процедила сквозь зубы княжна. — Слишком болезненные воспоминания. Да отнесите уже мешок дяде Ване, рассвет скоро. Светлана прошла в комнату, и графу пришлось выйти в коридор, где он тут же столкнулся с сыном, который стоял, прислонившись к стене, теребя свой шейный платок. — Федор посоветовал вам не встречаться с князем, — сказал тихо виконт, поднимая на отца свои блестящие голубые глаза. — Я попросил бы Федора оставить свои советы при себе. — Папа, как вы могли… — Что? — раздраженно перебил сына граф. — Что вы все так на меня смотрите! У русских, кажется, есть поговорка: женатый — не проклятый, да и не такая я уж и плохая партия для княжны, то есть уже графини. При этих словах Герберт отскочил от стены, словно его ударил хлыстом пьяный извозчик. Глаза его вдруг расширились настолько, что зрачки стали похожи на черные бусинки. — Ты не ослышался. Светлана — моя жена. — Как? Как у вас это получилось, ведь она… Ну… Да впрочем, вы же знаете ее всего три ночи. Отец… — Знаешь, сын, греки считали число три совершенным. Но виконт тут же перебил его: — Ну, а четыре всегда было числом Гермеса, покровителя плутов. — Что ты хочешь сказать? — пальцы графа с такой силой сжали мешок, будто желали выжать сок из сухой полыни. — Что я обманулся? Ну так, женское сердце — обман, но оно больше не бьется. Отойди в сторону, будь так добр. Мне еще надо позаботиться о портьерах. Герберт покорно отступил к стене, и граф быстрым шагом дошел до лестницы и начал спускаться вниз. Только вновь что-то странное чудилось ему в молчании фонтанного дома князя Мирослава. Словно кто-то следил за ним. Только граф не решился обернуться, а продолжил спокойно спускаться вниз ступенька за ступенькой, как можно громче отбивая такт подошвами своих высоких сапог. Под лестницей была дверь в дворницкую. Граф постучался и тут же узрел насупленную физиономию старика и за его спиной две чашки на серебряном подносе. Граф молча сунул в руки дворника мешок, и тот так же молча закрыл дверь перед его носом. Граф развернулся и направился было обратно к лестнице, но услышал непонятный шорох и устремил свои стопы в сторону кабинета князя, и тут же увидел, как приоткрылась дверь и сразу же захлопнулась с противным щелчком. — Ну что же, Мирослав. Как говорит ваша дочь, вечер утра мудренее, — сказал граф тихо, и не надеясь, что скрывшийся в кабинете князь его услышит. Трансильванец развернулся, чтобы вернуться к лестнице и наконец заняться портьерами, ведь спальня княжны куда лучше подходила для брачного дня, чем его гостевая комната, в которой вместо кровати был гроб. Но не успел он ступить и шагу, как витиеватая колонна вдруг ожила, потому что из-за нее выплыла княгиня в своем белом полупрозрачном кружевном платье, которое скрывало прелести ее мертво-юного тела намного хуже распущенных до пола черных волос. Граф отчего-то успел подумать, что она не сумеет на манер Зиночки собрать свои волосы до пят в едва приметный узел на затылке, до того, как Мария завела свою речь, зажурчавшую, словно речушка. — Ах ты, шельма прусская. Старый люд сказывает, что гость на порог — счастье в дом, но не всякого гостя на порог пускать следует. Вот позабыл уговор наш, как наказывала тебе, собаке, не сметь Мизгирем становиться для дочери моей. Женился он значится, вона как оно теперь величается, аспид ты басурманский. Аль не говорила тебе, сукину сыну, что кара моя материнская похуже геены вашей огненной станется? А… Ирод окаянный! Глаза-то твои бесстыжие… Ну, ничего-ничего… Честь девичья до порога, да не до твоего. И пальцем своим поганым к дочери моей не прикоснешься, тварь смердящая. А… Иди-ка сюда, за порог, ночи-то у нас белые, да дни солнечные, а то редкость для нашей серой жизни, так как же на солнышко наше петербургское не полюбоваться твоими темными омутами… А… Острые клыки блеснули под коралловой губой, а в белой рученьке — серебряное распятие. Граф судорожно прикрыл лицо руками и отпрыгнул в переднюю. — Быстро вон отсюда! — завизжала княгиня. — А вечером я собственноручно смету твой пепел и выброшу как сор из нашего дома. Она двинулась на графа с распятием, и тот еще раз отпрыгнул назад и ударился спиной об уже закрытую дворником на день дубовую дверь с такой силой, что люстра дрогнула и ринулась с потолка вниз, разлетевшись вдребезги у сапог графа. — На счастье, — усмехнулась Мария, занеся босую ногу еще для одного шага, который заставил бы трансильванца проломить дверь на улицу, но тут распятье с грохотом полетело на пол, и обе руки княгини оказались стянуты, словно путами, сильными руками Мирослава. — Пусти! — завизжала Мария и впилась клыками в рукав мужниного пиджака, пытаясь одновременно лягнуть его ногой, но князь лишь мягко навалился на нее, заставив осесть на пол. Руки его неспешно стали гладить черные волосы, все сильнее и сильнее прижимая княгиню к жилетке. — Ну полно кручиниться, лебедушка ты моя горемычная. Полно. Суженого конем не объедешь. — Да какой он суженый! — княгиня попыталась вырваться из объятий мужа, но лишь порвала кружева, полностью обнажив белесое плечо.- Страстей девочке нарассказывал, мозг одурманил и… Обычай русичей! Да дыба и острог на веки вечные ему! Неужто нет жалости в тебе, неужто немцу девочку нашу отдашь на поругание, ну вспомни, как дни мы не спали подле колыбели, как ночи напролет вышивала для нее… Неужели осрамим ее перед всем светом… Да хоть Федьке-опричнику отдай ее! Но не ему! Не позволю! Не позволю! Княгиня вновь дернулась от мужа, оголив и второе плечо. — Федька! — закричала княгиня так, что затряслись люстры в соседних залах. — Где тебя, собачья голова, носит! Выметай их поганой метлой отсюда… Но голос Марии затих, так как рука князя вжала ее голову в жилетку еще сильнее, и тонкие руки княгини скользнули по плечам князя вниз, и черные волосы засыпали паркет вкруг коленей князя. — Лада моя ненаглядная, какой палец ни укуси, все больно. Тонкое тело княгини сотрясли рыдания, и князь принялся медленно разглаживать ее волосы вдоль худой спины, осторожно касаясь своей светлой бородой темной макушки. Вдруг его пронзительный синий взгляд уперся в бледное лицо графа, который продолжал сидеть на полу, подле входной двери, по которой съехал вниз, как только князь вышиб из рук разъяренной супруги распятие. — На мой сор не гляди, да свой в мой дом не мети, — сказал тихо князь. — Какова березка, такова и отростка, да тебе не впервой… Да помни, что жена — не сапог, с ноги не скинешь. Ступай наверх, не время с тобой лясы точить, царевич заморский. Ступай! Граф медленно зашуршал плащом, поднимаясь на ноги. Он видел, как дернулось тело княгини, и как сильнее прижал ее к себе князь, зарывшись лицом в черные волосы. Граф в три шага оказался на лестнице и взбежал по ней наверх, чтобы тут же замедлить шаг, потому что дверь в комнату Светланы, которую он оставлял открытой, была плотно затворена. Граф тряхнул головой и чуть ли не прыгнул к двери, которую едва не сорвал с петель, неистово распахнув ее. Федор вскинул на него свои темные глаза, в этот раз прищуренные, и не убрал руки со спины Светланы, которая прятала лицо у него на груди. В комнате было сумрачно, потому что на окнах уже висели плотные портьеры. — Ну полно, Светлячок, полно… Утри слезы, горе ты мое, и не слушай старую ведьму. Найдем мы ей, кому носочки вязать, и успокоится. Ну полно тебе, будет… Светлана отстранилась от Федора, и граф увидел, что на ее щеках блестят слезы, которые медленно смахнули холеные, пусть и испачканные в чернилах, пальцы княжеского секретаря. — Нами ты была любима и для милого хранима**, — усмехнулся Федор, быстро целуя ее в лоб. — Федор Алексеевич, не уходите… Светлана попыталась ухватиться за рукав серого пиджака, но секретарь ловко вывернулся и сделал шаг к двери. Он шел прямо на графа, и тому пришлось посторониться. Федор замер на мгновение, а потом тряхнул темными кудрями и плотно затворил за собой дверь. — Светлана… Она стояла неподвижная и прямая, подобно малиновой свече, и лишь глаза ее блестели подобно яркому пламени, которое померкло, когда в мертвой тишине комнаты щелкнула застежка графского плаща. Он подошел к девушке вплотную, но та так и не открыла глаз, но когда граф хотел впервые коснуться ее синюшных губ, княжна отпрыгнула от него так быстро, что он даже вздрогнул, но тут же расхохотался, когда увидел, как та полетела на пол, запнувшись за высокую стопку книг. — Литература, похоже, наше общее проклятие, Светлана! Он протянул ей руку, но княжна поднялась самостоятельно и уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но сразу почувствовала на своих губах жадный поцелуй графа и тут же услышала грохот падающих книг, за которые тот зацепился ногой. Однако вместо того, чтобы поднять их, граф скользнул пальцами по малиновым пуговицам, но сообразив, что те всего лишь декоративны, принялся искать крючки сзади. Светлана не шелохнулась, будто превратилась в мраморную статую, и не проронила и звука. — Вы хотите, чтобы я ответил на заданный вами в «Астории» вопрос? — неожиданно спросил граф, приподнимая княжну в воздух, чтобы платье свалилось с ее красных ботинок. — Который? — едва слышно отозвалась девушка, ожидая ощутить через свой перетянутый корсет холод графских пальцев и не чувствуя его. — Ну теперь-то вы не покраснеете, — усмехнулся граф, опускаясь перед Светланой на колени и пытаясь справиться с крючками ее нижней юбки. — Раньше не было столько крючков, а вы совсем не желаете мне помочь. Неужели вы действительно справляетесь с ними самостоятельно? Граф запрокинул голову, но вновь увидел закрытые глаза девушки. — Светлана… Он бросил крючки и поднялся с колен. Пальцы его осторожно коснулись холодных и влажных щек девушки. — Не бойтесь, дитя мое. Откройте глаза, глупышка. Сегодня уже боли не будет, вообще не будет… Светлана, я не могу так. Вы заставляете меня чувствовать себя каким-то монстром. Я уже ощутил это вчера, мне больше совершенно не хочется пугать вас. Ложитесь спать. Только дайте мне любую книгу, я буду вам читать. Я умею делать паузы и выдерживать темп повествования. Поверьте, я не оскорблю вашего литературного вкуса. Где там ваш «Мелкий бес»? Светлана открыла глаза, и граф вновь поразился их яркости. Губы ее так и остались сомкнутыми, но руки медленно поднялись к талии, и через секунду кружевная юбка упала к ее ногам. Щелкнул первый крючок корсета, но граф ловко перехватил ее руку и скользнул по ней вниз своим длинным ногтем. — Займитесь моими пуговицами, а с крючками я справлюсь. Мне же надо учиться. Я ведь тоже очень прилежный ученик. Руки Светланы легли на грудь графа, и на краткое мгновение ему показалось, что княжна сейчас оттолкнет его. Он замер, боясь пошевелиться, и когда ее пальцы извлекли из петельки первую пуговицу, ему до ужаса захотелось выпустить воздух из пустых легких. — Хорошо, что забвенья не дал Бог, — вдруг сказал граф совсем тихо. — Я хочу помнить это утро всегда, до скончания мира, и я хочу не расставаться со своей женой ни на один день. Светлана вновь закрыла глаза, и ее пальцы мягко скользнули на плечи графа, скидывая с них полностью расстегнутый камзол. ____________ * Федор Сологуб ** Цитата из «Сказки о мертвой царевне» А.С. Пушкина.