Белые ночи

Граф с трудом разлепил глаза и тут же сел, скинув с себя тонкую простынь, потому что подушка рядом с ним оказалась пустой. Светлана сидела на краю кровати к нему спиной, и он видел лишь четкий пробор, так как обе косы, одна законченная и та, которую княжна сейчас доплетала, были перекинуты вперед. Граф улыбнулся ее по-детски наивному следованию традициям замужней женщины. Еще он улыбнулся тому, что на Светлане была надета рубаха с оберегами, от губительного действия которых, как и от полыни, его кровь освободила русскую упырьшу. — Какой стих у нас будет на ужин? — игриво начал граф, обнимая жену со спины за талию. Светлана сразу напряглась, но тут же заговорила, словно только и ждала его просьбы: — Зарею жизни я светом грезил, Всемирным счастьем и вечным днем! Я был так пылок, так смел, так весел, Глаза горели мои огнем. Мир рисовался — прекрасен, дивен. Прожить, казалось, я мог шутя… Зарею жизни я был наивен, Зарею жизни я был дитя! Закатом жизни порывы стихли, Иссякли силы и жар погас. Мне жаль сердечно, не знаю — их ли, Погибшей грезы ль, но — близок час. Он, ироничный, пробьет бесстрастно, Я улетучусь, тоской объят… Зарею жизни — всё в жизни ясно! Закатом жизни — всему закат! * Повисло молчание, но граф все же первым нарушил его, мягко сжимая рубаху под грудью жены. — Мне нравится, что стих написан от мужского лица, а то я мог бы подумать, что ты желаешь испортить нам вечер. Почему ты оделась? — его ладони мягко накрыли ее напрягшиеся груди, а губы коснулись ямочки на шее, откуда начинались косы. — Я мечтаю продолжить наше утро и исполнить для тебя пантомиму любви, и я постараюсь выдержать ритм в белом стихе… — Я была у отца, — произнесла тихо княжна. — Он желает говорить с вами. — Успеется… Рука его скользнула в незавязанный ворот, чтобы лен больше не был помехой его ласкам. — Он и так прождал вас весь вечер, — попыталась увернуться от поцелуя княжна, но губы графа все равно сомкнулись на ее белой мочке. — Вы хоть знаете, что сейчас заканчивается второй акт балета. Я безуспешно пыталась добудиться вас. Пришлось отправить в театр Герберта с Федором, чтобы билет не пропал. — Ты же знаешь, что я не люблю балет, так что пусть два жеребца смотрят про Горбунка, а у меня есть свои ножки, которыми я не устану любоваться. Он перегнулся через кровать и стал медленно поднимать длинный подол рубахи. — Я теперь и драму не люблю. Мне предпочтительнее русская сказка с добрым концом. Рубаха уже поднялась выше колен, и граф нагнулся, чтобы запечатлеть на них поцелуй. — О закрой свои бледные ноги…- вдруг томно протянула княжна, и граф перевернулся, чтобы лечь ей на колени и взглянуть в непроницаемое лицо: — И не подумаю, — улыбнулся он, но Светлана тут же перебила его: — Это стих, не оконченный. Я тогда болела, корью, что ли… В доме был кавардак, но отец все равно не отменил литературного вечера, но выступления не клеились, и матушка, чтобы занять господ поэтов в шутку предложила закончить стих, дав первую строчку: о протяни свои бледные ноги… Такая двоякость глагола из уст упырьши в одночасье украла у поэтов все рифмы. Тогда господин Брюсов написал глагол «обнажи», но матушка хладнокровно зачеркнула и написала все же «протяни». Впрочем, никто так и не окончил стих, насколько мне известно. Брюсов потом написал что-то с глагол — закрой, но матушка разорвала рукопись — вот и остался такой моностих загадкой для будущих поколений. Может, вы попытаетесь сразить княгиню своим вариантом? — Нет, — граф сложил губы трубочкой, чтобы тут же улыбнуться во весь рот. — Я не желаю злить тещу еще больше. И вообще мне вариант с глаголом «обнажи» больше по душе. Я предпочту обнажить все твое тело. Только Светлана тут же скинула руки мужа и его голову со своих коленей и поднялась с кровати, чтобы завязать ленту в доплетенной косе. — Одевайтесь уже, вот ваш завтрак, и спускайтесь вниз к отцу. Граф свесился с кровати, чтобы ухватить Светлану за босую ногу, но та проворно отпрыгнула к секретеру, на котором стоял бокал и бутылка. — Надеюсь, не чухонская? — совсем не весело усмехнулся граф. — А то я не удивлюсь, если теща решила меня отравить. И почему один бокал? — Отец накормил меня. Взгляд графа задержался на пальцах супруги, плотно стиснутых на тонких косах, и поднялся к бледному лицу с изумрудными глазами. — Нечестно, — изрек он обиженно. — По какому такому праву Мирослав украл у меня первый семейный ужин. — Ничего отец у вас не крал! — разозлилась Светлана. — Вы его проспали. — Да я с удовольствием просплю и обед, и завтрак, только вернись в супружескую постель. — Не время, — оборвала его княжна и бросила на кровать черную сорочку. Граф тут же натянул ее на себя и просопел по-детски обиженно: — А утром ты скажешь, что пост, и будет у меня не медовый месяц, а… — Да, пост! — выкрикнула княжна и бросила графу брюки. — Ну, а рыбные дни хотя бы будут? — примирительно улыбнулся граф, но лицо Светланы осталось смертельно-серьезным. Граф медленно поднялся и затянул ремень. Сапоги тоже быстро нашлись, как и камзол, который все же граф решил не застегивать. Светлана уже держала на подносе полный бокал, который тут же с поклоном предложила графу. — Sternenkind, не смей кланяться мне. Это варварство! Я сам готов встать перед тобой на колени, если ты только наконец-то улыбнешься и перестанешь думать об Англии, то есть я хотел сказать — о России. Поверь мне, я отлично разбираюсь в женщинах, и этим днем ты не притворялась, так что же сейчас ты смотришь на меня таким сычом? — Пейте и ступайте к отцу, — процедила сквозь зубы княжна. Граф молча осушил бокал и с легким наклоном головы вернул его на поднос, который Светлана продолжала держать перед ним на вытянутых руках. — Да что ты заладила — отец, отец… Насколько я знаю русские нравы, то родители не вмешиваются в дела молодой семьи. И еще я знаю, что мы что-то должны им сегодня подарить как знак почтения, ведь так? — Прекратите паясничать, Ваше Сиятельство, — Светлана с шумом опустила поднос на секретер. — Вы сватов не присылали и дружке меня не отдавали. Она с вызовом смотрела в лицо трансильванца, словно вновь ждала услышать в его голосе бурлящие эмоции, но тот лишь молча сжал кулаки. — Так что же вы, милая княжна, Герберта с Федором отправили, а не сами пошли? Вы думаете, я бы позволил вашему Федору Алексеевичу остаться? Ваша матушка была бы несказанно довольна. Или все же вы предпочли бы на моем месте видеть моего сына? Граф принялся медленно, пуговицу за пуговицей застегивать камзол. — Федор Алексеевич — мой крестный, если вы понимаете, что это значит. Пальцы графа замерли на предпоследней пуговице. — Понимаю, — протянул он тихо.- Только я не понимаю, что это значит для вампира… — Для вампира — ничего! — тут же отрезала Светлана. — А для упыря — многое, но вам объяснять это бесполезно. Вы ничегошеньки, ничегошеньки не поняли тогда на площади, вы… Вы… Граф вновь увидел изумруд через пелену слез и поднял было руку, чтобы коснуться мокрой щеки жены, но в тот же миг его руку накрыл черный плащ. — Ступайте к отцу! — вновь чуть ли не закричала княжна, и граф неловко отступил назад и согнул руку в локте, прижав к груди свой плащ. — Вы что, выставляете меня вон? Повисло молчание. Граф смотрел на приоткрытые синюшные губы и ждал своего приговора, но княжна молчала и лишь теребила одну из своих кос. — Просто мы с матушкой собрались на прогулку. — С матушкой? — графу даже показалось, что он бесконтрольно выкрикнул свой вопрос. — Светлана, это моя ночь. Теперь все ночи — мои, а вы вот так ставите меня в известность. — Я думаю, что отец не даст вам заскучать, а княгиня очень просила меня… Она не смогла договорить, потому что пальцы графа впились ей в плечи. — Послушайте меня, Sternenkind, я принимаю на себя всю ответственность за наш брак. Но и вы с этой минуты будьте любезны вести себя как подобает жене. Я не знаю, что принято в семье ваших родителей, но… — Вы опять ничего не поняли, Ваше Сиятельство. — Так объясни мне в конце-то концов! Хватит кормить меня своими стишками. Говори со мной нормальным языком — не можешь говорить со мной по-русски, говори по-французски, по-немецки… Какой язык ты еще знаешь! Только говори со мной, чтобы я тебя понял. — Отец все объяснит. — Я не нуждаюсь в переводчике для разговоров с собственной женой! Ресницы княжны дрогнули, и граф резко обернулся, чтобы увидеть в дверном проеме княгиню Марию во вчерашнем синем прогулочном костюме. Волосы ее были аккуратно подняты наверх под шляпку, и никто бы не догадался об их умопомрачительной длине. — Отчего ты все еще не готова? — спросила Мария, даже не взглянув в сторону графа, будто, кроме ее дочери, никого в комнате не было. Светлана быстро нагнулась, подняла оброненный графом плащ и вновь повесила его ему на руки. — Сию минуту, матушка. Теперь княгиня смотрела на графа, и от ее ледяного взгляда его даже передернуло. — Добрый вечер, — выговорил граф сухо и церемониально склонился перед княгиней. Она осталась неподвижна. Он обернулся к Светлане, смерил ее долгим взглядом и направился к двери. Княгиня же медленно вошла в комнату, и граф был уверен, что столкнется с ней, но та, как змея, скользнула в сторону за мгновение до того, как могла поравняться с графом. — Доброй ночи, граф фон Кролок, — нарочно медленно произнесла Мария, но трансильванец больше не обернулся к ней и молча вышел в коридор. Он бодрым шагом направился к лестнице, но потом все же зашел в свою гостевую комнату, чтобы оставить плащ прежде, чем постучаться к князю. — Заждался я тебя, — сказал Мирослав, поднимаясь из кресла, когда граф, не дождавшись приглашения, отворил дверь кабинета. — На новом месте и сон сладок, али бой был не равен, что опосля три дня беспробудного сна богатырю надобно? Граф стойко выдержал взгляд голубых глаз тестя и, извинившись, опустился в кресло по другую сторону большого затянутого зеленым сукном стола, на котором горела позолоченная лампа. Перед князем лежало несколько раскрытых книг, которые он тут же закрыл, прежде чем обойти стол и подойти к шкафу. — Я пить не стану, — резко остановил его граф. Князь медленно обернулся к зятю и смерил его долгим взглядом. — А я тебе разве что-то предлагаю? Я вот думал, что бы тебе дать такого почитать… — Пушкина, — тут же ответил граф и заметил, как удивленно приподнялись густые светлые, с едва приметной рыжиной, брови князя. — Там, где сказки есть. — О мертвой царевне? — усмехнулся в бороду князь и стал отсчитывать длинным ногтем книги. — Одиннадцать томов и все с опечатками, как такое допустили, а народное просвещение… Нет, из первого издания дарить тебе ничего не стану, хоть оно теперь и раритет. А вот последнее издание шестого года и подарить не стыдно. Три тома тебе хватит? — Хватит. — Выпьем с горя, где же кружка… Да сколько же можно прятать мою кружку! Ну вот что со старой карги возьмешь. Сашку изводила, теперь меня… Думает, я пить брошу. А вот кукиш ей, не брошу… Вон, Федор Михайлович играть не бросил, сколько я не посылал против него своего Федора Алексеевича… Уж что написано на роду… А, ты не слушай меня, я просто третий день глаз не смыкаю… Твоими молитвами… Вот. Князь опустил на стол перед графом четыре книги. — Пушкин — панацея от всех бед. А вот Тютчев — панацея от Пушкина. Это тебе не символисты, это для души, хотя Валера неплохо пишет. Вот послушай: Ты — женщина, ты — книга между книг, Ты — свернутый, запечатленный свиток; В его строках и дум и слов избыток, В его листах безумен каждый миг… Так что ты не думай, что я тебе объясню, что у девки на уме. Заморочил ты ей голову, заморочил… Ну нельзя бабам такие вещи говорить. Ну неужто за три столетия не понял! — Каюсь, — тут же отозвался граф. — Сам не понимаю, зачем все выболтал… Ну так успокоится… Деревня — она лечит. — Так… А вот об этом я и желал говорить, — князь опустился в кресло и принялся выстукивать такт по столу, словно городовой — в колотушку. — Ты зачем дочь мою умыкнул, а? Правду говори. Эпоха романтизма закончилась еще в прошлом веке. Что тебе от меня надо? Подданство решил сменить в связи с грядущей повсеместной нелюбовью к немцам? — Я — трансильванец, — отчеканил граф. — Трансильванец, — откинулся на спинку кресла князь. — Трансильванец… Ну так надоела тебе твоя австро-венгерская деревня, да? Решил сменить на русскую? — Я свой замок ни на что менять не собираюсь. Срок моего паспорта истекает через три дня и… Тут граф замолчал и покосился на дверь. — Баба с возу, кобыле легче. Ушли наши дамы, ушли… Не хочешь ли ты сказать… — Да, я… — Так она не поедет с тобой. Где ж это видано, Петербург на глухомань сменить? А ты что ж это, романтикой увлекся… За три дня? Я даже в театре в такое не поверю. — Ну так Дмитрий Мережковский… — Ну не надо про Димочку… — тут же остановил его князь, выставив вперед свою массивную ладонь. — Я его с того света достал, врачи на нем уже крест поставили… Но напугал я его знатно тогда, что аж на Кавказ сбежал… Ну я телеграмму, понятно дело, отправил знакомым, чтобы встретили его, приласкали, заявили, что стихи его читали, чтобы посмертно приятелю своему Надсону не завидовал… В человеке всегда надо веру в себя поддерживать, без веры-то тяжко… Он тогда в беспамятстве клялся, что жизнь новую начнет, если от чахотки не помрет. А новая жизнь у нас после свадьбы только начинается. Вот и женился на первой встречной. А у тебя-то какая нужда была? Девка моя не шибко умна, не шибко красива, чтобы с ума свести. Что взбаламутило? Граф молчал, буравя темным взглядом зеленое сукно. — А вы сколько княгиню знали? — Я… — усмехнулся князь. — Я… Да и ночи единой не знал. На постриг ее готовили, тут уж за любую соломинку уцепишься, чтобы не хоронить душу живую заживо. Лермонтова читал? Ну у Мишеньки фантазия богатая была — демон, прожженный камень, хранитель грешницы прекрасной… Ну пусть сказка будет, она жизни горше… Ну так и не любит меня Марфушка-то, да я и не сетую, откуда любви-то взяться за единое мгновение, когда вся любовь из сердца выплакана была… Да что мести мой сор на твой порог! Не поедет с тобой Светлана, сам знаешь. — Поедет, — твердо ответил граф и поднялся. — Сиди-сиди, мы еще чай с тобой не пили. Сейчас дядя Ваня принесет. — Чай? — переспросил граф, возвращаясь в кресло. — Так чай не кровушкой единой сыт упырь будет. Нешто иван-чая никогда не пил, когда мы всю Европу-матушку им поили, было дело такое, не только хлебом кормили. Русским чаем величали. Вот мои русалки на заре листья собирают, да высушивают в бане, каждый листик в трубочку скручивают, чтобы любо-дорого смотреть было… Еще сам Иван мне его и заваривал, кручину мою врачевать брался, да не было того снадобья, чтобы сердце вновь забилось, которое от горя остановилось, и не мыслил я, что после лады моей горемычной полюбить кого сумею. Марфушку любить пытался, да все не то, так тысячу лет и промаялся, пока Светлячок мой темень души моей не осветил. Не отпущу от себя, коль сама мне в ноги не упадет и не скажет, что землю свою родную ради мужа забыла. — Могу я быть свободен? — осведомился граф и оперся уже о ручки кресла, чтобы подняться, но тут отворилась дверь, и раздались шаркающие шаги дворника, который нес на подносе две дымящиеся чашки. — Сиди, сынок, сиди… Со свободой ты еще вчера расстался. И чай спешить тебе три дня некуда. Ждали три дня, но она не восстала ото сна… Сказка-то на быль смахивает. Сказала мне, что не поедет никуда, что фельдшерицей заделается, на войну пойдет… Ох, подсуропил ты мне… Все мы сложа руки сидеть не станем — и ливонцев гнали, и шведов, и вас, пруссаков, погоним… — Я — трансильванец, — еще раз повторил граф, а князь вновь усмехнулся: — Ну уже русский наполовину… Пей чай, у нас за самоваром кости всем перемываются, а твои ох как звонко гремят. Граф медленно поднял блюдце, но в повисшей в княжеском кабинете тишине фарфор зазвенел оглушительно громко. От чашки пахло кровью и еще чем-то, на вкус сладко-горьким, или же горько было во рту от мыслей собственных да княжеских слов. — Хорош копорский чаек, ох хорош, домом пахнет, хоть и кровью родной камень обагрен, да и крепость давно перестроена… — заговорил устало князь. — А дома и стены лечат, полно кручиниться… Отказ ее — не вина, а любовь к Отечеству. Граф опустил блюдце на зеленое сукно и водрузил на него чашку. — Так почто девку совратил, коль знал, что не сунется в твою деревню, а? — мягкий голос Мирослава вдруг сделался неестественно сух. — Про уговор ваш все мне как на духу поведала… Ох, не послушался я Марии давеча, а бабы, они прозорливые, поболее нашего видят… Что делать-то мне с тобой прикажешь? Лицо графа не изменилось, и голос прозвучал безразлично-тихо: — Вы мне пообещали игрище на осиновых кольях, так я согласный буду, чтобы честь свою фамильную защитить от вашей напраслины. Простите, коль словечки ваши переврал. — Ох, распетушился-то как! — усмехнулся по-доброму Мирослав. — Удаль молодецкую для девки прибереги, мож и побежит за тобой, а со мной судьбу свою мозгуй. — Светлана поедет со мной. Дайте сроку три дня. — Не дам, — отрезал Мирослав и ударил кулаком по столу так, что звякнули обе чашки. — Когда Марфуша вернется, чтобы духу твоего здесь не было. Дочь удерживать не стану, коль к тебе пойдет. А коль не пойдет, так скатертью дорога и поминать не станем. Граф поднялся, следом поднялся и князь. — Зла на тебя не держу: молодо, зелено, но и пособить не проси. Паспорт не продлю. Ступай. За сыном через три дня возвращайся, с ним беды под вороным крылом Федьки не приключится. Раньше срока носа не кажи. С русской бабой силой сладу не будет. Да книги бери, от сердечной муки чтение помогает. Граф молча поклонился и покинул кабинет князя, сунув подмышку все четыре книги. В комнате он накинул на плечи плащ, покрутил в руках череп, но положил его обратно на тяжелую крышку гроба. На мощёной мостовой дворник собирал в кучу пучки засохшей полыни, чтобы сжечь их. Граф фон Кролок наклонился, взял один пучок и спрятал под плащ. Дядя Ваня долго смотрел вслед чёрному плащу, который все никак не мог раствориться в сумраке белой ночи, потом смачно по-дворницки выругался и плюнул ему вслед. ______________ * Игорь Северянин, 1907 г.