Сломаная сказка

— Миссис Уизли, на перерыв. Гермиона вздыхает, прокрашивает тонкую линию губ помадой и перед выходом набрасывает пальто. Глухое раздражение бьётся пестрыми кругами под веками, течёт вместо крови по венам. После войны Гермиона не может нормально спать, каждую ночь умирает не до конца, вздрагивает от каждого шороха и прикосновения, а под рукавом рубашки на правом предплечье красуется кружево глубоких порезов, к которым она каждые выходные добавляет все новые узоры. Прячет кровавые полосы на теле за лёгкой улыбкой. Тихим смехом уничтожая любые сомнения. Да только, когда в восемнадцать в маленькую серую комнатку, загруженную конспектами и пустыми чашками из-под отвратительного кофе, заваливается солнечно-яркая, послевоенно-счастливая Джинни с вестью об аресте Малфоев и весело смотрит из-под ресниц, Гермиона только резковато тянет, что ей всё равно, пожимает плечами и отводит глаза в сторону. К двадцати трём у девочки кончились слёзы. К двадцати шести она успевает разлюбить жизнь. Давится горьким кофе по утрам: хотя бы что-то ощущать. Роуз Уизли уже два года, а в коротких кудрявых локонах Гермионы появляются седые нити, и она лишь по привычке просыпается, по привычке желает доброго утра, по привычке учится на отлично и по привычке говорит Рону: «Я люблю тебя». Гребаная привычка. В ней нет смысла. Как и во всей её жизни. Выпивает привычную чашку кофе утром, поправляет идеально выглаженные рукава ванильной рубашки, завивает горячими щипцами тусклые короткие локоны, привычно пахнущие кроме лавандового шампуня, розмарина, плойки и сигаретами. А одиночество собирается тяжестью битого стекла. На губах отдаёт вязкое разочарование, напополам с уже приевшимся кофе, тёмной помадой и словами о том что «почти уже ничего не болит». Этот вкус определенно напоминает кровь. Она веселится, делая вид, что хоть когда-то всё-таки пройдёт. Но жить так — совсем не просто. Нырнуть вглубь, в океан (лужу) собственного внутреннего мира и закрыться тяжело. Мир за окном постепенно теряет цвет, сереет. А она лишь вздыхает, надевает серое пальто и затягивается дорогой сигаретой. Это ведь не означает, что Гермиона перестала носить длинные тонкие и круглые золотые серьги, томик по чарам в кожаной сумке, или стала менее ярко улыбаться тем людям, что зовутся «друзьями». От друзей там, по правде, одно название. Да только тогда, когда в двадцать восемь все так-же счастливая мать двойняшек Поттер заваливается в аккуратный дом в пригороде и приносит свежую газету с вестью о разводе Малфоя /Миссис Уизли-Грейнджер пропустила момент, когда три года назад он вышел из Азкабана/ Гермиона только кривится, и язвительно шипит. — Всё равно. А когда Джинни тихо-тихо произносит и вопросительно выгибает бровь: — Да кого ты обманываешь… У Гермионы Уизли словно открываются глаза.