Сломаная сказка

Она вглядывается в черноту, а зрачки наполняются липким ужасом. Единственный звук — звон часов. Бум. Бум. Бум. Гипноз, настоящая ловушка подсознания. Кошмар, что никогда не закончится, и глаза в темноте. /ещё нежно-голубые, без окраса в красный и примеси безумия/ Сумасшедший смех, разрывающий тишину со звоном, будто кулаком по стеклу. Кажется, что мир вместе со стеклом стремительно бьётся, переворачивается и падает набок. Том Реддл — всего лишь мальчишка, что бесподобно-прекрасен в своей жестокости. Его прикосновения всё больше начинали отдавать в памяти жжением углей — только что ожоги оставляли не на коже, нет. Где-то неумолимо-глубже. Злоба, заполняющая и жадно испепеляющая его до краев, разливается по венам и выплескивается наружу. Достаточно-достаточно-достаточно. Остановись, умоляю, хватит. Отпусти, Том, не играйся больше. — Глупая, глупая малышка Адара. Всё тот же яркий, безумный смех. И колдовские глаза, заманившие её уже однажды в бездну. Сопротивление из последних сил. Пьянящее чувство чудовищной, неповторимой ошибки. Цепляется тонкими пальцами за холодное предплечье, шрамы на котором перевалили за сотню. Тонкая кисть с размаху бьёт по стеклу бесцветно-бесполезного фасада мира. Мир разбит, а бетонный пол весь в осколках. Тонкая кисть и битый-перебитый стеклянный океан. Всё горит. Руки ныряют в осколки. Крошатся стеклянные стены. Всё это время бьёт кулаком по границе. Не достучаться. Красивый-красивый Том остался где-то за стеклом, а на неё смотрят багровые-багровые глаза и ослепительно сияет улыбка нежити. Красная пелена перед глазами, азарт — нездоровый, дикий, превышающий все допустимые отметки, раздирает вены. Разлитые кровью на полу моря чувств шипят и пенятся. Мир тонет в крови. У неё сны о реальность где-то там разбиваются, руки осколками расцарапывая. Хватает кусочек стекла, лишь бы прекратить пытку. Кровь яркими пятнами платья: рукав, изодранный в клочья, марает белое. Падает на пол, сдирая колени об осколки и набивая синяки. В истерике бьётся, прижимая окровавленные руки к холодному стеклу, где по ту сторону хохочет красивый, словно греческая статуя, Том. И она вспоминает что-то о стокгольмском синдроме. Тянет окровавленные пальцы с этой чертовой, горящей словно пламя, змеиной татуировкой к скалящемуся Тому, что насмешливо сверху-вниз смотрит из-под ресниц на неё. Она тянет холодные руки в надежде, что её чувства выйдут наружу, позволяя боли вырваться, и освободить её — грязную, пыльную, изломанную, чтобы сквозь жалкую оболочку снова проглядывалась та солнечная и жизнерадостная девчонка, но не получается — он сломал её слишком красиво, громко, долго, с размахом — так ломают только (не)любимых. Противоположности всегда притягивались, но они, похоже, были тем самым исключением, которое лишь подтверждает правило. Ей до сих пор надо избавиться, отпустить. — Если бы ты не хотела, я бы не появлялся, признай, — выгибает тёмную бровь и насмешливо-холодно тянет Том с фальшивым смехом. Спустя пять лет каждую ночь её личный кошмар проявляется во снах и зажигает, словно спичку. Он лишь один умеет её поджигать; и Адара лежит в темноте: затушенная, тусклая, чиркает спичкой о сердце в надежде на долгожданное тепло. Чувствуя на губах вязкую кровь, напополам с помадой и стеклянную крошку, девушка осознает, что хватит. Ей действительно хватит. Ради всеобщего блага, естественно. Эту болезненную привязанность, словно клеймо, нужно выжечь, ведь у героини к нему чувств быть не может.  — Ради всеобщего блага, разумеется, — раз за разом повторяет она себе, вырываясь из горячих рук, проходя по окровавленному бетонному полу и звонко стуча шпилькой по стеклам, не оборачиваясь даже в самом конце.