Брешь в небесах

Чарльз всегда думал о том, какого было жить там, на Земле? Что чувствовал человек, просыпаясь в небольшом, но теплом и уютном домике, который он мог уверенно назвать своим? Как ощущается настоящий воздух? Соль на коже после купания в море? Какого это — бежать через огромное зеленое поле, чувствуя под ногами мягкую траву, покрытую остатками утренней росы? Узнавать новых людей, жизнь которых совсем не была похожа на твою собственную? Чарльз завидовал земным людям. Их история была наполнена яркими событиями, эмоциями. За каждой войной были слезы и боль. За каждой победой — радость и облегчение. За каждым открытием — гордость и уверенность. Они верили: в Бога, в себя, в любовь. Они верили, и это помогало им идти вперед, достигать целей. Вера спасала жизни, придавала сил, даже если люди знали, что они верят в то, чего никогда не может существовать. Чарльзу очень не хватало этой самой веры. Он так хотел найти что-то, за что мог уцепиться, что стало бы опорой и помогло подняться выше, но вокруг был лишь страх. Боялся не только он. Боялись все вокруг, но никто не признавался в этом, ведь молчание было единственным, что их спасало. Чарльз пытался слушать Эрика. Тот при каждой встрече целовал его и, смотря самым ласковым взглядом, говорил о том, что у них все получится. Он верил, чего уже давно никто не делал, но этим, кажется, только пытался задурить голову Чарльза. Чтобы тот не смог осознать, что за минуту до этого Эрик сказал, что перестает помнить. Что он забывает все, произошедшее буквально вчера. Чтобы Чарльз не боялся оказаться полностью забытым однажды. — Не думаю, что подобное можно забыть. Ты не в моей голове. Ты в моем сердце, — говорит Эрик, и Чарльз на секунду действительно начинает верить. В земных книгах любовь спасала жизни. Как жаль, что они не были героями одной из таких книг. Они мало говорили. Чем больше проходило времени, тем хуже становился Эрик. В один день он не узнал Чарльза. Ксавьер никогда не сможет забыть момент, когда впервые увидел этот взгляд. Он видел страх, непонимание. Тот Эрик считал его чужим, даже черты лица Чарльза казались ему совершенно незнакомыми. Когда это случилось, Чарльз не знал, что делать. Он почти упал, и, оказавшись напротив Эрика, начал что-то невнятно бормотать, не в силах сдерживать подступающие стоны отчаяния и боли. Он умолял. Он умолял Эрика вспомнить. Умолял несуществующего земного Бога спасти его, помочь ему все исправить. Тогда, в тот момент, он подумал, что хотел бы оказаться мертвым, чтобы ему наконец-то стало легче. Тогда Эрик вспомнил. Не сразу, но, слушая совершенно невнятную и безумную истерику Чарльза, смешанную с мольбами, он начинал видеть в голове знакомые образы. И любить. Он вновь чувствовал, что любит человека перед собой, и не понимал, как он мог это забыть. Это повторялось вновь и вновь. Память Эрика не держалась дольше суток. Каждый день Чарльз повторял одно и тоже, умоляя вспомнить, боясь, что вот именно сейчас он больше не сможет этого сделать. Ему казалось, что он сходит с ума. Особенно когда Эрик целовал его и просил уйти. Такое случалось всего пару раз. Тогда он вспоминал все, что их связывало, не просто чувства и обрывки фраз. Он умолял забыть, умолял оставить. Он кричал, бил толстые прутья, но Чарльз не слушал. Он не мог уйти, он был прикован к этой чертовой клетке, в ней был весь его чертов мир. Эрик исчез в одно мгновение. Вот так, внезапно, спустя месяцы боли и отчаянных слез, которые пролил Чарльз, возвращая тому какие-то крупицы воспоминаний о себе. Там, где еще вчера сидел Эрик, было пусто. Клетка была открыта, и в темноте можно было разглядеть лишь тонкое покрывало, на котором обычно сидел Эрик. Под ним Чарльз нашел небольшие листочки и карандаши. Всему этому было уже лет пять, но заметки были свежими, хотя почерк и был корявым, словно детским, ведь Эрик никогда не умел писать прописью. Вздохнув, Чарльз бережно поднял листочки и нахмурился, словно о чем-то сильно задумался. В уголках глаз невольно начали собираться слезинки и медленно течь по щекам. Светя на листочки фонариком, Чарльз безмолвно пялился на неаккуратные, но такие знакомые буквы. На каждом листочке одно и тоже — три коротких предложения. Чарльз даже не заметил, как начал всхлипывать. — Прости меня, — только и смог прошептать он. Ноги невольно подкосились, и он упал на пол, спиной опираясь на толстые железные прутья. Все тело начало мелко дрожать от судорожных рыданий, и Чарльз не мог заставить себя отвести взгляд от этих трех проклятых предложений. Эрик оставлял их себе, чтобы не забывать. Но забывал. Снова и снова. «Чарльз придет ко мне». «Я люблю Чарльза». «Я помню Чарльза». **** — Он любил слушать мои рассказы про Землю. Говорил, что мы отправимся туда вместе и вся она будет наша. Иногда я думаю, что он правда верил в это. Час пустого молчания в окружении железных прутьев под грубым покрывалом, три минуты головокружения и совершенно бездумного пути до комнаты и несколько суток бесконечной истерики — вот каковы были последствия произошедшего. Чарльз почти не ел, мало разговаривал, а при виде родного отца дрожал, борясь с чувствами. Он подпускал к себе лишь одну Рейвен, которой мог доверить все. — Говорил, что напишет на Луне мое имя, чтобы мы могли видеть его с земли, когда будем жить там, — Чарльз грустно усмехается и усердно трет глаза. Плакать он уже не мог, да и не хотел. Время не залечило раны, но Чарльз воспринял исчезновение как очередное испытание. Он старался не думать об Эрике, когда был на людях, как делал это раньше, и это помогало. Со временем же он, казалось, просто потерял эмоции. Без них ему было легче. Да и воспоминания тогда воспринимались иначе. Светлее. Ведь, как он говорил, если Эрик мертв, он бы не хотел, чтобы Чарльз плакал. Они стояли у огромного стекла в одной из частей исследовательского крыла и пялились в темноту, среди которых виднелось два светлых пятнышка — Земля и Луна. Первая была видна достаточно четко, чтобы манить к себе чересчур романтичных глупцов. Вторая была дальше, и своей недоступностью манила глупцов еще сильнее. И, увы, Чарльз был одним из этих мечтательных глупцов. — Ты не виноват в том, что случилось, и ты знаешь это, — спокойно говорила Рейвен, скрывая свое волнение. Видимо, подавление эмоций было их семейной чертой. Она наблюдала за всем этим со стороны. Она видела, как мальчик расцветает. С улыбкой слушала, как тот рассказывает ей о замечательном друге. Потом же мальчик поумнел и начал понимать, что нет ничего хорошего в том, что происходит. Он был влюблен и любил, как не любил никто на этой проклятой летающей штуковине. Эта любовь забирала его всего полностью, и вот в какой-то момент оказалось, что где-то среди машинных отделений и промышленных помещений он оставил свое сердце, без которого он не мог существовать. Он таял на глазах. Почти ничего не рассказывал и мало ел, вечно находясь в каких-то своих тяжелых раздумьях. Когда же начинал работать, словно и вовсе выключал все свои эмоции, превращаясь в машину. А потом однажды она вошла в его комнату. Она знала, что никогда в жизни не забудет, как ее маленький любимый Чарльз сидел на полу и сжимал в своих руках какое-то старое грубое покрывало, а вокруг лежали какие-то листочки и старые поломанные карандаши. Он почти зарывался в него лицом и рыдал, не замечая ничего вокруг. Ей даже не нужно было ничего спрашивать, чтобы понять, что весь его мир рухнул. — Я знаю, просто… — Чарльз вздохнул и опустил голову, качая головой. Закончить мысль он не мог, так что снова поднял взгляд, всматриваясь вдаль, где была такая маленькая, но яркая Земля. — Идем, я устал и хочу есть, — сказал он после минуты молчания. Он поправил свой халат, и, надев на лицо маску полного безразличия, посмотрел на сестру, слабо улыбаясь. Улыбка эта казалась немного болезненной, но Рейвен улыбнулась в ответ и, взяв брата за руку, ушла вместе с ним туда, где не было видно ничего, что могло бы вызвать у него такие тяжелые воспоминания. Была бы ее воля, она бы никогда сюда не возвращалась, но это было невозможно. Чарльз считал, что так он может почтить память Эрика, ведь верить в то, что тот еще жив, он никак не мог. Зато ему нравилось думать о том, что теперь он где-то там, на Земле, и что сам он скоро окажется там же, и они обязательно будут счастливы. Чарльз не думал о собственной смерти, хотя понимал, что именно этого Рейвен боится больше всего. Он считал, что именно это и было бы его предательством перед Эриком. Ведь последний так любил жизнь. Он почти ее не видел. Но он любил ее, и, встреться они после смерти, он бы был очень разочарован в Чарльзе. Его единственным выходом было равнодушие. Все эмоции бросались в топку, как только наступало утро. От него осталась лишь пустая оболочка, выполняющая действия. Никакой души, никакого сердца. Чарльз буквально чувствовал, что внутри него осталась пустота, которую уже нельзя заполнить. Ему ведь не могут дать новое сердце, а то, что было с ним с рождения, теперь уже не билось. Это и было причиной страхов Рейвен. Девушке казалось, что однажды брат не выдержит всех эмоций, что копятся внутри, и наложит на себя руки. Потому что она не знала, что все эти эмоции, уничтожаемые каждое утро, восставали из пепла, словно феникс, стоило Чарльзу снова оказаться у себя. Оставаясь в одиночестве, он находил старенькое серо-коричневое покрывало на кровати, которое теперь было для Чарльза одеялом, находил на полу карандаши и листочки, которые когда-то были одним из блокнотиков Чарльза в детстве, и все, что он мог — упасть на пол, стянуть покрывало и, зарывшись в него лицом, представлять, что все так же, как прежде. Что его Эрик здесь, что они снова в темном металлическом подвале сидят на полу и прижимаются друг к другу через толстые прутья огромной клетки. *** Так прошло почти полгода. Время не залечивало раны, но боль постепенно уходила на второй план, и Чарльз пытался жить дальше. Он закрыл в себе многие чувства, и оставил лишь то, что могло быть как-то связано с его близкими людьми. Он понимал, что иначе жить не сможет, а в конечном итоге даже почти перестал думать, что его состояние является для живого человека неестественным. «Большинство на этой станции так живут. Это нормально», — думал он в конце концов, а вскоре подобные мысли и вовсе не приходили. Его жизнь текла однообразно и равномерно. Заполненная сложнейшей, но достаточно увлекательной для него работой, она стала некой иллюзией чего-то хорошего и правильного, чего Ксавьеру так не хватало на самом деле. В один момент он даже снова начал улыбаться. Измученно, совсем слабо, но это был намек на начало «новой жизни». Конечно, это не значило, что он забыл. Он помнил все и по-прежнему каждую ночь долго не мог уснуть, вспоминая такое родное и любимое лицо, улыбку, голос. Последний звучал в голове Чарльза и словно направлял его, давал советы, поддерживал. Эта иллюзия, созданная больным воображением Чарльза, спасала его от срывов и других нестабильных реакций в его голове, которые могли бы помешать ему жить. Тем не менее, его собственный голос в голове временами напоминал, что у него больше нет нормальной жизни. Эрик забрал ее с собой. — Чарльз? — голос Рейвен над ухом прозвучал слишком громко, и Чарльз вздрогнул, поворачиваясь лицом к сестре. Она, как и всегда, была одета в серовато-синий комбинезон, а ее волосы были убраны в тугой хвост. Она выглядела как типичный работник научного отдела. Хотя, когда многих такой вид слегка уродовал, она все еще оставалась красивой, что служило началом зависти многих людей. — Срочное совещание. Оторвись от микроскопа и пошли, потом закончишь, — сказала девушка и, взяв брата за руку, потянула его, так что у него даже не было шанса отказаться. Да правда он и не имел. Это же часть его работы. — Что-то случилось? — все же решил спросить Чарльз. Из-за того, что он отгородился, буквально, почти от всех, он понятия не имел, что происходило вокруг, и лишь Рейвен и Хэнк помогали ему быть хоть немного в курсе всех событий. — Не знаю, но сказали, что это невероятно важное мероприятие. И действительно, кажется, происходящее имело огромную важность. Иначе не объяснишь тот факт, что в огромном главном зале были собраны все, даже стажеры, которые чаще всего не допускались на какие-либо официальные события. Пожалуй, будь это где-то на Земле, толпа бы шумела, но здесь все слишком хорошо знали порядок и понимали, что за любой выкрик можно получить выговор. Тем более, что в толпе было не так уж и много слов радостного предвкушения. Многие, как обычно, считали подобные собрания пустой тратой времени. — Я могла бы закончить исследование, осталось совсем немного. А теперь мне придется делать все заново, потому что нас снова решили начать кормить пустыми обещаниями о какой-то глупой фигне, — негодовала Шелли — тридцатилетняя блондинка, заведующая биохимическим отделением. Она работала над выведением сорта искусственной почвы, в которой могли бы расти совершенно любые растения, независимо от сезонности и собственных предпочтений. Многие обсуждали этот проект, ведь это дало бы возможность всем людям устраивать свое небольшое хозяйство. Именно поэтому мысленно Чарльз согласился с ней. Что бы им не показали и не сказали, улучшение жизни людей намного важнее. — Дамы и господа, прошу вашего внимания, — послышался голос где-то в дверях. На сцену, чуть переваливаясь из стороны в сторону, поднялся небольшой полненький человечек в нелепых футуристских очках и с небольшой блестящей лысиной на затылке. Последнюю, между прочим, можно было легко прикрыть, настолько она была маленькая, но он, возможно, о ней и не знал, а проверять это никто не решался. Звали этого человека Джонатан Блант и, если сейчас он вызывал только усмешку и легкое раздражение своей навязчивостью и напускным добродушием, то раньше этот человек был очень уважаем, и, буквально, каждый мог за что-то поблагодарить его. Но все меняется, когда человек связывается с подлыми людьми, вроде Маркуса Ксавьера. Не успел он еще подняться на сцену, как за ним вошли двое мужчин в рабочей форме, которые медленно и аккуратно несли что-то огромное. Это «что-то» было в форме параллелепипеда и высотой точно достигало как минимум восьмидесяти дюймов и, судя по тому, как аккуратно его несли, оно было достаточно хрупким. Происходящее, очевидно, начало интересовать собравшихся в помещении людей намного больше, чем ранее. Теперь в их разговорах можно было расслышать вопросы вроде «Что это такое?». Даже в Чарльзе на мгновение проснулась та прежняя любознательность. Он выжидающе смотрел на закрытый от людских глаз ящик и даже не заметил, как на сцену поднялся его отец, облачённый в свой повседневный белый костюм. За ним вышли люди в белоснежных халатах, которые смирно встали чуть позади. Маркус подошел к трибуне и прокашлялся в микрофон, чтобы привлечь внимание толпы. Все тут же замолчали. — Доброе утро, друзья. Я рад, что все вы смогли оторваться от своих дел и уделить мне немного внимания, потому что то, что я вам хочу показать, было делом почти всей моей жизни. Хотя, начать я, пожалуй, должен не с этого, — начал мужчина и замолчал на мгновение, словно наблюдая за реакцией толпы. — Двести лет назад наши предки совершили огромную ошибку. Они уничтожили наш дом, уничтожили друг друга. Двадцать седьмого января 2385 года Земля официально была признана непригодной для жизни и все, что нам оставалось — ждать. Мы ждали двести лет! Двести лет боялись подойти ближе и лишь недавно начали делать первые шаги. Все мы понимаем, что человек не был создан для жизни в герметичной металлической коробке. Человек был создан для свободы, для света. Ну же, я уверен, все вы хотели бы узнать, что такое настоящий воздух! — воскликнул Маркус, и толпа поддерживающе зашумела. Многие улыбались, слыша от своего лидера слова, внушающие какую-то надежду. Ведь он не мог говорить это просто так. Он, очевидно, мог что-то им дать. — Наши предки писали, что будет кто-то, кого человечество назовет новыми «отцами-основателями». И знаете что? Ими будем мы! — добавил он. Толпа зашумела вновь, но вскоре утихла, позволяя продолжить.  — Я начал это, когда был совсем молод. Тогда у меня появился Чарльз, и я смотрел на этот милый сморщенный комочек и думал, что хочу, чтобы мой ребенок рос там, где действительно верное место человека — на Земле, — мягким, бархатистым голосом говорил Ксавьер-старший, на что Чарльз только закатил глаза. Он стоял рядом со одним из лаборантских столов, что стояли в два ряда по всему помещению, и, показывая свое пренебрежение, оперся руками на стол. Остальные же стояли смирно, как их и учили, ведь перед ними был старший по званию и положению. — Я был в тупике, пока мне в руки не попались наработки одного моего хорошего друга. Он тогда был мальчишкой, и все, что он написал, звучало довольно бессмысленно, но среди этой глупости и была та истина, над которой мы так долго работали. И теперь я хочу вам представить то, что будет нашим билетом домой, друзья мои. Прошу к вашему внимаю. Дэвид. Чарльз нервно дергал ногой, желая поскорее уйти. Одно лишь нахождение рядом с этим человеком его жутко нервировало. Ткань упала быстро — время не дало Чарльзу ни малейшего шанса подготовиться к тому, что он должен был увидеть. Маркус что-то говорил, с широкой улыбкой смотря то на свое творение, то на толпу, люди восхищенно вздохнули, а Чарльз… Он не знал, что произошло внутри него в этот момент. Словно кто-то взял все его внутренности и крепко сжал, да так сильно, что каждый орган в нем вывернулся наружу или лопнул, оставив внутри Чарльза лишь месиво из боли и непонимания, которое не просто не хотело покидать его, оно въелось в его душу и убило в ней все остатки живого. Казалось, кто-то в одно мгновение сломал все его ребра. Ноги дрожали, и, если бы он не держался за стол, он бы давно упал. И он хотел упасть. Он очень хотел упасть замертво, чтобы все это перестало существовать. Он хотел умереть. Потому что он не мог жить с мыслью о том, что сделал его отец. Потому что фигурой в кубе был Эрик. Его отец убил Эрика.