глоток человечности (сборник)

      

      Берёза такая лёгкая и хрупкая, словно хрустальная ваза, которую тронь – разобьётся. По её маленькому телу гуляют голубые вены, которые слишком привлекают внимание в раздевалке каждый раз, стоит какой-нибудь танцовщице взглянуть на неё; каждый раз, пока болезненно-бледный не становился привычным.       С детства мечтая быть балериной и отдавая всю себя, Берёза слишком поддавалась желаниям родителей и влиянию сверстниц. Погоня за мечтой оказалась слишком необдуманной/опасной в столь юном возрасте, да ещё при таком давлении. С утра до позднего вечера по выходным; сразу после школы и репетитора. Диеты, попытки полюбить себя и пожалеть хоть немного; дать себе отдых. Все попытки были провалены бесповоротно. Но осознание пришло слишком поздно. Слишком поздно, когда рухнув посреди зала был поставлен диагноз чуть позже.       Анорексия — болезнь тяжёлая и пожирающая тебя изнутри; уничтожающая. Разрушающая.       Она не хотела. Не хотела. Ей просто хотелось стать лучше. Стать прекрасней. Стать той, которую наконец оценят. Теперь же её белоснежная кожа покрыта шрамами, по ребрам можно сыграть словно на пианино, а пачка давным-давно отложена в дальнюю комнату за ненадобностью. Врачи строго-настрого запретили заниматься тем, что привело к тому, что так сильно повлияло на девочку, что ещё недавно с блеском в глазах мечтала о Лебедином озере и Большом. Блеск пропал.       Теперь она словно бабочка. Бабочка, что обломала крылья по неосторожности и теперь лишь иногда трепещет от дуновения ветра.       Слова о том, что она губит сама себя — мимо.       Встречи с психологом и попытки впихнуть в себя еду без последствий — по расписанию.       Боль и сожаление в глазах матери – каждый раз.       Мысли о том, чтобы запереться в ванне с таблетками – словно цель.       Но теперь никто не оставляет её без присмотра.       Смотря на себя в зеркало она не видела умирающего человека, она видела лишь то, что шептало ей уже надломленное подсознание, пораженное болезнью: — Ты ужасна. Ты всё ещё не такая.       И тошнота вновь подступает к горлу, а затем пустота.       Обмороки стали обычным спутником жизни, пока мама старается почти насильно заставить хоть что-нибудь съесть. Но это невкусно. Совсем. Щипая себя за хрупкое запястье, оттягивая кожу.       Бабочки внутри летают, врезаясь в кости и кожу, они хотят выбраться, но лекарства их вновь усыпляют.

***

      — Если она умрёт, я не знаю, что я с собой сделаю. — совсем постаревшая за этот год мама сотрясалась в рыданиях. Берёзка услышала вдруг как чаще забилось её сердце где-то под ребрами, отдавая по всему телу. Она шла в ванну, пользуясь моментом, но тут что-то треснуло, надломилось. Её стойкая мать, что смогла пережить столько всего в своей жизни, сидела в тёмной комнате и говорила кому-то по телефону о том, что сойдёт с ума без неё; что это она виновата, не заметила вовремя; что не сможет жить без неё. И вновь что-то надломилось вдруг.       Руки трясутся призывая к очередному обмороку, но ещё один голос где-то совсем глубоко попросил лишь один раз: — Борись.       — Мам...       Берёза ступает ледяными ступнями на ковер, что сразу же теплом обдал; голос неуверенный, слабый, что тут же обернуться заставил, кинув трубку и этот привычный страх вперемешку с волнением в глазах.       — Милая? Что случилось? Тебе плохо?       — Мам... Покорми меня, пожалуйста.       Глаза серые, почти бесцветные смотрят в такие же, только намного ярче с мольбой.       Услышь меня, мам. Не заставляй мне вновь просить об этом. Я не смогу. Помоги мне спастись. Я хочу этого.       И конечно же она помогает.       Осознание того, что неважно, как ты выглядишь, ведь для самого родного человека важно лишь было то, жив ты или нет. Вот что заставило вдруг внутри всё вновь заработать. Бабочки ещё трепыхались где-то там, но с каждым разом было легче с этим справляться.       Впереди ещё долгий путь. Тяжёлый. Но если есть кто-то, ради кого ты сделаешь это рука об руку, то всё возможно.       Мечты останутся мечтами, если ты не постараешься спасти себя.