Стану твоим дыханием-2: Тату на сердце

— Ну? — Харон нависает над молодым тщедушным рентгенологом, который уже несколько минут задумчиво пялится в монитор, где красуется цифровой снимок лёгких Андрея, то приближая, то отдаляя изображение. Сам Андрей одевается в кабинете для пациентов, и Харон может видеть его через приоткрытую дверь. Конечно же, в святая святых, где проводится анализ и описание снимков, доступ запрещён, о чём недвусмысленно сообщает надпись на табличке двери. Но когда Харона останавливали какие-то запреты, если ему было что-то крайне необходимо. — Вы мешаете мне работать, — рентгенолог косится на Харона и поправляет съезжающие с переносицы очки. — И вообще, сюда нельзя… — Я это уже слышал, док, — Харон старается не хамить. — Давай по существу, — обращаться на «вы» почему-то тоже не получается. — У нас проблемы? Харон нервничает. Нервничает, потому что отчётливо считал такое же состояние Андрея. Ещё по дороге в больницу тот был напряжённым и хрустел суставами пальцев. А когда «Икс» притормозил у въезда, с отстранённым видом глядя в окно, произнёс: «А если они найдут у меня пневмонию, тогда что? Мне придётся ложиться в стационар?» Харона не удивили подобные вопросы, он сам терпеть не мог больницы. И даже «випка» за дополнительные деньги особо ничего не меняет. Сама обстановка действует угнетающе, а если ещё и с персоналом не повезёт… «Да сейчас, — преувеличенно бодро ответил тогда Андрею Харон, — чтоб я тебя отдал этим коновалам? Ни в жизнь. Сам вылечу». И после этого Андрей, пусть и слабо, но начал улыбаться. Но нервничал всё равно. И Харон вместе с ним, понимая, что если действительно что-то серьёзное, то будет сам настаивать на госпитализации. Пневмонии, они ведь тоже разные бывают. А тут ещё и рентгенолог кота за яйца тянет, что он там увидел, в хера? В мыслях у Харона проносились всевозможные неприятности, которые могут быть связаны с лёгкими, а под грудиной противно тянуло. С одной стороны, знания, полученные в медакадемии, помогали, но с другой — иногда много знать не всегда хорошо. К моменту, когда Харон начал трясти из рентгенолога душу, он уже надумал столько всего, что даже пневмония могла показаться обычной простудой. — У нас? — рентгенолог приподнимает бровь. — А кем лично вам приходится, — сверившись с данными пациента в компьютере, — Зорин Андрей Владимирович? «Какого хуя он спрашивает, кем он мне приходится? — взрывается в голове Харона. — Просто так же не спрашивают, значит… что-то серьёзное? Что-то… что… Блядь, нет, ну нет же, нет». Впервые в жизни Харон жалеет, что не закончил медицинский. Так бы, наверняка, мог что-то понять по снимку. Какие-то, хотя бы базовые знания по рентгенологии должны же быть. Да вот только цикл по этому предмету читается то ли уже на четвёртом, то ли на пятом курсе… — Что там? — Харон изо всех сил удерживает себя, чтоб не сгрести в захват лацканы халата рентгенолога. — Что там на этом чёртовом снимке, док? — Да не нервничайте вы так, — рентгенолог немного отодвигается от вцепившегося пальцами в край стола Харона. — Не нервничать? Я не могу, блядь, не нервничать, — тихо и где-то даже угрожающе произносит Харон. — Не могу, потому что Зорин Андрей Владимирович приходится мне очень близким человеком. Понимаешь? Любимым человеком. Понимаешь ты, — Харон читает ФИО рентгенолога с бейджа на его халате, — Иван Сергеевич, мать твою, или не понимаешь? — Что за беспредел? — от зычного женского голоса, неожиданно и резко прозвучавшего на всё помещение, вздрагивают оба: и Харон, и Иван Сергеевич. — Почему посторонние в кабинете? — в двери второго входа из коридора появляется полная черноволосая женщина с ярким макияжем, пытающаяся застегнуть на мощном бюсте распахнутый белый халат. — Ванечка, почему ты не вызовешь охрану, чтоб они вывели этого хулигана? Молодой человек, — это уже к Харону, — на двери для кого написано, что посторонним вход запрещён? Вам повылазило? Вы что себе позволяете? Я сейчас охрану позову, — она неотвратимо надвигается на Харона, пытаясь вытеснить того из кабинета. — Катерина Петровна, — тихо вякает «Ванечка», — это… родственник больного по подозрению на пневмонию. Им надо на руки снимок, они от частника, не из муниципальной. И не по полису, — он вздыхает. — И что? — Катерина Петровна, отодвинув Харона, смотрит на рентгенограмму. — Это каким-то образом позволяет ему здесь находиться? Сейчас дадим им заключение и снимок, пусть в коридоре ждут. — Что на снимке? — не отступает Харон. — Что там? — Лёгкие, молодой человек, что там ещё может быть? Уж не селфи вам какое-то, — Катерина Петровна разворачивается к Харону. — Покиньте помещение. — Патология какая? — Харон не собирается отступать. — Всё-таки пневмония? Или?.. — «Или» на КТ высокого разрешения определяется, — хмыкает Катерина Петровна. — И, к счастью, вам это обследование не требуется. Ваня, что тебя смутило на этой милой картинке, что ты до сих пор не распечатал описание? — Так нет затемнений, — чуть слышно мямлит Ваня. — Ни по легочным полям, ни очаговых. Даже мелкоочаговых нет. И тяжей не видно. Ни в одной из проекций. Харона понемногу отпускает: это «нет затемнений, и даже мелкоочаговых» — вселяет уверенность, но он всё равно внимательно прислушивается к разговору. — И что с того, что нет? — Катерина Петровна бодро щёлкает мышкой, вертя изображение с разных сторон. — Ну вы же тоже их не видите? — спрашивает Ваня. — Не вижу, потому что, да, их здесь нет, как нет и пневмонии. Предварительный диагноз острого бронхита подтверждаем, а пневмонию под вопросом — исключаем. В чём проблема, Ваня? Дай им стандартное описание и отправь уже с глаз долой, обед давно. — Так при бронхите же рентгенологическое обследование не информативно, — осторожно поясняет Ваня. — На основании чего мы должны его выставить? — А нас никто и не обязывает диагнозы выставлять, — отрезает Катерина Петровна. — Поработаешь с моё… Наша задача подтвердить или исключить. Пневмонии нет? Нет. Вот и исключаем. А что легочной рисунок ярко выражен, так вот тебе и бронхит или что у вас там? — она оглядывается на Харона. — Ищите хронику где-то в ринотонзиллярной области, иначе при любом переохлаждении вылазить будет, раз уже объявился. И в итоге перейдёт в хронический обструктивный. Понятно? — она протягивает Харону распечатанный снимок и описание. — Понятно, — Харон быстро пробегает глазами по листку с описанием и окончательно выдыхает с облегчением. — Спасибо. — До свидания, — Катерина Петровна поворачивается спиной и теряет к Харону интерес. Да тому уже и без разницы. Главное, что снимок на руках, на снимке всё хорошо, а значит, всё хорошо и с Андреем. Практикант-рентгенолог просто не сразу сообразил, каким образом описать рентгенографию, запутавшись в двух предполагаемых диагнозах, а Харон себе уже навернул всего и сразу. Повторная ситуация с преждевременными выводами. Непорядок. Выйдя в коридор, Харон улыбается и идёт к Андрею, который уже извёлся в ожидании. — Ну? — напряжение во всей позе Андрея, когда он поднимается навстречу. — Зашибись всё, — ещё шире улыбается Харон, в два шага оказывается около Андрея и, порывисто обняв, прижимает того к себе. — Пневмонии нет, ничего плохого нет, но бронхит — зараза — всё-таки, есть, и лечить его нужно с особой тщательностью. Андрей на какое-то время сам прижимается к Харону, а затем, будто очнувшись, пытается вывернуться из объятий: — Блин, мы… Люди же… везде… — Плевать, — Харон крепко обнимает Андрея за плечи и тащит за собой к выходу. — Всё, хватит с нас этих сомнительных учреждений, ещё каких-нибудь дополнительных и особо злостных бактеров подцепить не хватало. Едем домой, пациенту покой нужен. Конечно же, Харон не станет подвергать их обоих лишнему вниманию со стороны негативно настроенного общества и показывать перед всеми их особые отношения. Это было бы глупо — нарываться на драку. Но в стенах больницы это не выглядит чем-то из ряда вон, тем более, ничего особенного Харон и не делает, хотя и очень хочется. Просто приобнимает идущего рядом парня, что такого? В салоне машины, когда они сворачивают во двор к Андрею, тот, снова старательно разглядывая за окнами свой двор, спрашивает Харона: — Ты домой сейчас? Харон понимает, что Андрей спрашивает о его доме. Спрашивает не просто так. И сейчас не время для шуток и подколок. — К тебе сейчас. — Ко мне? — Андрей поворачивается, и улыбка освещает его глаза. — А потом? — А потом к себе, но не ранее, чем после того, как ты выздоровеешь. Потому что ты сам ни хрена не лечишься, даже таблетки не пьёшь. И кому-то надо делать инъекции. А уж допустить кого-то к твоей драгоценной заднице — на это я пойти никак не могу, — Харон усмехается. — И ещё я не могу допустить, чтобы ты сидел голодный, а ты ведь будешь. Или всухомятку. — Оу, может, мне ещё и шапку надеть? — ехидничает Андрей, но в его глазах плещется тепло. — Надо будет, я тебя и шарфом обмотаю, — скалится в ответ Харон, гася усилием воли моментально вспыхнувшую в сознании соблазнительную картину обвязки Андрея подручными материалами в виде шарфа. И это был бы очень, очень длинный шарф, определённо. — Так, гребём домой, раздеваемся, и в постель, — делает долгую паузу, глядя в расширяющиеся глаза Андрея. — Точнее, ты в постель, а я — в магазин. Дома у тебя, кроме фруктов, шаром. Кстати, фрукты… кто покупал? Сам? — Нет, сестра приезжала, — они уже поднялись в квартиру, и Андрей стягивает с себя куртку. — И таблетки она. Врачиха выписала какая-то. Смутно помню. Сам я тогда был мало на что способен. — Понял, — Харон топчется в прихожей, не раздеваясь. — Я это… в общем, спросить хотел. Я не помешаю? Ну, в плане, может, к тебе придёт кто. Ну, кроме сестры, кому, может быть, не стоило бы видеть меня здесь. Я хочу остаться с тобой. Хотя бы на первое время. Но могу и приезжать. — Мотаться хер знает откуда с посёлка? — Андрей качает головой. — Бешеной собаке сто километров не крюк, — смеётся Харон. — Ты мне скажи, просто если… — Если тебя самого не напряжёт, — выдыхает Андрей. — Я бы хотел. Харон притягивает его к себе, быстро целует в губы и, прихватив ключи, выскакивает за дверь, оставляя опешившего Андрея в прихожей. — Ложись давай, — доносится голос Харона от порога. — Я скоро. Андрей улыбается, чувствуя, что лицо у него сейчас донельзя глупое и счастливое. Прислушивается к своим ощущениям и с удовлетворением отмечает, что беспокойства внутри больше нет. Хочется отругать себя за привычку делать поспешные выводы и действовать на эмоциях. Ведь, если бы… если бы он тогда не накрутил себе всякого, исходя из своего жизненного опыта, то не было бы этих сводящих с ума переживаний, не было бы глухого отчаяния, рвущей внутренности тоски, не было бы, просто не было бы… «Дурак, ты совсем дурак, Андрей!» — говорит он себе. Ну как можно было вообще предположить, что он не нужен человеку, который столько раз доказывал ему обратное. Что важен, и нужен, и что он его… Волна жара обдаёт изнутри, когда Андрей вспоминает признание Харона. Думал ли он вообще, что услышит эти слова? Нет, он и представить не мог… Он сам, да, задавал себе вопрос об этимологии своих чувств к Харону. Но старался самому себе доказать, что это всего лишь «физика». Что тело реагирует на новые раздражители. Но теперь… когда главные слова сказаны одним из них… нужна обратная реакция. «А ты сам готов сказать то же самое?» Андрей краснеет. Это не просто слова и для него тоже. Андрей всегда говорил это крайне редко и, чаще всего, под давлением, чтобы отвязались. Потому что никогда и никого на самом деле он не любил, да и не мог любить, потому что всё не то было. «Это не просто слова». Это всё равно, что признаться, что ты больше не принадлежишь себе, в своей слабости, даёшь понять, что уязвим, и теперь у другого человека есть какая-то власть над тобой. Потому что ты его любишь, потому что сделаешь всё, чтобы этот другой человек был счастлив. Как там говорил Харон — «Считай, что я тебе в руки нож вложил и спиной повернулся». Да уж, сравнения у него, конечно… А с другой стороны, по сути, так оно и есть ведь. И даже… очень хочется вернуть этот нож, и тоже… спиной… Андрей сидит в прихожей, уйдя в глубокое раздумье и крутя в руках телефон, что вдруг оживает громким и неприятным рингтоном, поставленным по умолчанию. «Надо звук сменить», — морщится Андрей и отвечает на звонок: — Да. — Как ты? — в голосе отца отдалённые ноты беспокойства. — Мать собирается к тебе приехать. — Я хорошо. Ездил на снимок, ничего опасного у меня нет. Лекарства принимаю, пару дней — и на ногах, — Андрей говорит убеждённо, стараясь придать своему голосу больше бодрости, и добавляет: — Не надо приезжать, мне инъекцию в больнице сделали, я сейчас усну и, наверное, надолго. Температуры у меня нет, всё хорошо, правда. — Ладно. У матери всё равно времени мало, не смогла бы долго с тобой побыть, и у меня, как назло, всё сразу свалилось. Да и Наталья к тебе тоже собиралась, потом доложит обстановку. — Договорились, — Андрей облегчённо выдыхает. С Наташкой безопасно, а если Харон останется, то им лишние вопросы сейчас совсем не нужны. Придумывать на ходу, кто такой Харон и откуда он взялся, задача сейчас непосильная и неподъёмная. — Ты почему ещё не в постели? — неожиданно раздаётся над ним обеспокоенный голос Харона. — Тебе плохо? Андрей вздрагивает и поднимает вверх глаза. — Я не заметил, как ты вошёл, — улыбается он. — Нет, не плохо. Задумался немного, и отец только что звонил. — Хотят приехать? — Харон внимательно смотрит на Андрея, отслеживая реакции. — Нет, я сказал, что всё хорошо. Сейчас, как никогда я рад, что они очень занятые люди, — Андрей хмыкает. — А вот в детстве я очень страдал от недостатка их внимания. — Пойдём-ка в кровать, — Харон помогает Андрею подняться. — По дороге договоришь. — А что там особо говорить. Я ни в чём не нуждался, у меня всё было, мне дико завидовали сверстники, потому что у меня раньше всех появлялось всё, что только можно представить — родители денег никогда не жалели. Но мне тогда хотелось, чтобы вместо очередного гаджета, они просто сели рядом, поговорили со мной хотя бы. И я сам дико завидовал тем, кто рассказывал, что по вечерам играет с родителями в «Монополию» или ходит в походы. — Я могу сыграть с тобой в «Монополию», — смеётся Харон. «И лучше на раздевание, ага». — Но предупреждаю, что жалеть я тебя не буду. — Кто кого ещё жалеть не будет, — в тон ему отвечает Андрей, и оба смеются. Пока Харон гремит посудой на кухне, чуть ли не насильно уложив Андрея, рвущегося помогать, в постель, тот, расслабившись и выкинув, наконец, окончательно и бесповоротно дурные мысли из головы, погружается в лёгкий сон, время от времени выныривая из него и чувствуя аппетитные запахи, плывущие в спальню. — Родной, — тихий голос Харона ласково звучит совсем рядом. — Надо поесть немного. Тебе как? Тут хочешь или до кухни дойдёшь? Андрей открывает глаза. Харон сидит рядом, поглаживая его по плечу через одеяло и держа в руке глубокую кружку. — Это что? — Андрей принюхивается.  — Чай с шиповником. Полезно, — Харон улыбается. — Попей немного. — Спасибо, — в груди сжимается от резко подкатившей нежности. — Ты такой заботливый, даже не верится. — Да уж, — фыркает Харон, — аттракцион невиданной щедрости. И ты единственный, кто получил билет на это шоу. — Да? — Да. Я сам себя не узнаю с тобой. Андрей краснеет и опускает взгляд над дымящейся кружкой. — Вкусно. — Проголодался? — Да. Пожалуй, лучше на кухню. Харон помогает Андрею подняться с кровати, придерживая и страхуя, если вдруг накатит слабость. — Ну что ты со мной, как… — слабо отбивается Андрей. — Как с кем? Как с самым любимым и родным человеком? — спрашивает Харон, и Андрей снова краснеет. На кухне Харон разливает по тарелкам куриный суп, аргументируя, что во время болезни это самая лучшая еда. Андрей не спорит, молча наблюдая за его манипуляциями и ловя себя на мысли, что ему нравится и эта забота, и сама ситуация, и Харон на его кухне тоже смотрится естественно, как будто по-другому и быть не может. «Идиллия», — мурлычет внутри Андрея его такой противоречивый внутренний голос. — Сейчас поедим, и в постельку, — медленно, растягивая гласные, говорит Харон. Фраза звучит слишком двусмысленно, и Харон продолжает. — Постельный режим надо соблюдать, ты ещё не до конца восстановился. Так что отдых, отдых, и ничего, кроме отдыха. — Совсем ничего? — не может удержаться от иронии Андрей. — Ну, разве что… — Харон наклоняется к нему и целует в кончик носа. — Тонизирующий массаж… — Охм, — выдыхает Андрей. — Массаж… лучше не надо. — А что такое? — сдерживая улыбку, спрашивает Харон. — Имеешь что-то против массажа? — Ничего не имею… — начинает Андрей и, не закончив, краснеет. «Потому что иметь тебя буду я», — мысленно и с удовольствием заканчивает фразу Харон, и тут же напрягается, услышав поворачивающийся в замке ключ. — Мы кого-то ждём? — внутренне сгруппировавшись, спрашивает у Андрея. — Наверное, сестра, — отвечает тот, и, действительно, из коридора звучит громкий голос Наташки. — Андрюша! Ты спишь? Андрей так же громко отвечает: — Если бы я спал, то после твоих криков проснулся б, даже если бы отошёл в мир иной. Иди сюда, я на кухне. — Ты уже встаёшь? — спрашивает Наташка, появляясь на пороге, и задыхается от неожиданности. — Ну, нифига себе. Плюхается на соседний стул и молча смотрит на парней, сидящих слишком близко друг к другу, переводит взгляд на руку Харона, сжимающую пальцы Андрея, и смущённо улыбается. — А вы похожи, — невозмутимо говорит Харон, ещё крепче стискивая Андреевы пальцы в своих. — Что? — вопрос в два голоса. — Смущаетесь похоже, — отвечает он и спрашивает у Наташки. — Краснеешь ты тоже часто? — Ну, вот ещё, — фыркает та. — Это у нас Андрюшка — красна девица в чистом поле. — За девицу ответишь, — парирует Андрей, и напряжение спадает. Харон наблюдает за шуточной перепалкой с улыбкой. Прислушивается к интересным ощущениям в себе: тепло, спокойствие, расслабленность и какая-то умиротворённость. Оживает позабытое ещё с раннего детства ощущение семьи. Семьи, которой у него уже давным-давно нет, а что было раньше, честно говоря, на нормальную семью вряд ли тянуло. Нормальная семья — это разговоры за совместным ужином, это интерес к делам друг друга и забота друг о друге. Это что-то типа твоей личной мини-планеты, и без этого, конечно же, можно. Но, мотаясь одиноким волком по бескрайней галактике на пиратском корабле, иногда очень хочется приземлиться в тихом месте, где тебя кто-то ждёт, где ты можешь обрести стабильность и спокойствие, где ты кому-то нужен по умолчанию, просто так, потому что ты — это ты. И у Андрея с Наташкой как раз вот это вот «по умолчанию» очень хорошо прослеживается. Харон улыбается. До встречи с Андреем он, казалось, полностью изжил в себе эту потребность тепла в другом человеке. Зачем эти глупости? С кем-то считаться, от кого-то в чём-то зависеть. Быть уязвимым, потому что близкие люди — это твоя слабость, на которую тебя можно подловить, которой тебя можно шантажировать. Когда ты сам — ты абсолютно свободен. Говорят, что изнанка свободы — это одиночество, но до поры до времени Харону было комфортно в своём одиночестве. Да он и одиночеством-то, как таковым, свою жизнь не считал. Как шутил Марат: «Когда ты полностью один, то ты не человек. Ты либо святой, либо Дьявол». «Скорее, второе», — отшучивался Харон, а Марат тяжело вздыхал. Сам он нелегко переносил своё вынужденное одиночество. Где-то там, в прошлой жизни, у Марата была семья — бывшая жена и две дочери, с которыми он не виделся. Так сложилось. Харон никогда не расспрашивал друга, почему именно так, справедливо полагая, что если Марат захочет, то сам расскажет без расспросов. Харон очень хорошо понимает, что просто иногда так выходит, и сделать с этим нельзя ничего совершенно. У него самого с момента смерти бабушки, у которой он жил, семьи не стало. И постепенно тёплые, светлые воспоминания стирались в памяти замещаясь ором, матом, разборками, драками, звуками бьющейся посуды, грязью, чувством постоянного голода и картинкой, где пьяная полуодетая мать отдаёт последние деньги на очередную бутылку очередному ёбарю. Харон трясёт головой, прогоняя вырвавшиеся из подсознания мысли. К чёрту это всё. Прошло, как и не было. А здесь и сейчас ему хорошо. Вот именно здесь — в этом доме, за этим столом, с этими людьми, особенно с одним из них… Харон смотрит на Андрея, руку которого всё ещё сжимает своей рукой, и тот улыбается в ответ. И жар от тела, и ладонь такая горячая… Так, стоп. — Ты температуру когда мерил? — негромко спрашивает Харон Андрея, пока Наташка отвлекается на входящее сообщение в своём смартфоне. — Э-э-э… — Андрей затрудняется ответить. — Вчера? — Понятно, — Харон беспокоится. — Мне кажется, снова поднимается. Надо бы лечь. — Андрей порывается что-то сказать, но Харон обрывает возражения своим «фирменным» взглядом. — Лечь, и померить. И без возражений. — Он прав, — Наташка смотрит лукавым взглядом на Андрея. — Это заговор, — шуточно возмущается Андрей. — Это — здравый смысл, — смеётся Харон, крепко обнимая Андрея. — Точно, температура, — касается губами виска. Андрей замирает, а Харон, кажется, зависает в вечности. — А вы хорошо смотритесь вместе, — внезапно выдаёт вслух своё коронное Наташка. — Я тоже так думаю, — соглашается Харон. — Осталось убедить в этом твоего брата. — Думаю, у тебя получится, — Наташка допивает свой кофе и отодвигает чашку. — А ничё, что я тут тоже присутствую, — вмешивается Андрей. — Чё, — поворачивается к нему Харон. — Потому что ты, — взгляд на часы, — уже две минуты, как должен быть в постели. — В самом деле, Андрей, — подхватывает Наташка, прерывая праведный гнев брата. — Не упрямься и лечись хорошо. Мне нужен живой и здоровый брат. Ну, ладно, мальчики, я пойду. Думала, поесть что-то приготовить, но вы тут и без меня прекрасно справляетесь, — она улыбается Харону. — Спасибо… и за потрясающий кофе тоже. — Супа точно не хочешь? — спрашивает Харон, наблюдая за Андреем, который поднимается из-за стола. — Точно, — Наташка улыбается. — Ела недавно. Да и пора мне. Подруга попросила ей конспекты закинуть, мне как раз по пути. — Лады, — Харон тоже выходит из-за стола, делает шаг к Андрею, будто мысленно спрашивая, всё ли нормально, и увидев, что всё в порядке, движется к ванной, останавливаясь у двери. — Я руки помою, шприц наберу — антибиотик пора колоть, — скрывается за дверью, аккуратно прикрывая её. — Давно он тут? — шёпотом спрашивает сестра. — Ещё вчера приехал, — коротко отвечает Андрей, стискивая в замок пальцы. — Ты знаешь, я, если честно, с трудом представляла тебя в таких отношениях, — признаётся Наташка. — Но сейчас посмотрела на вас, и ты такой спокойный рядом с ним, такой… знаешь, умиротворённый, что ли. Он мне нравится, — заканчивает она свой монолог. — Мне тоже, — краснея, соглашается с ней Андрей. — Я поехала. Оставляю тебя в надёжных руках, — сестра многозначительно смотрит на Андрея и фыркает, видя, как красные пятна начинают расползаться по его шее. — Ну, говорю же, красна девица в чистом поле. — Я тебе припомню, — шуточно огрызается Андрей, провожая сестру до двери и целуя её на прощание в щёку. Затем направляется в спальню и удобно устраивается под одеялом. — Готов? — Харон с иезуитской улыбкой появляется на пороге спальни с тарелкой в руках, на которой набранный шприц, спирт и салфетки. — Может, ну его? — кровь приливает к щекам Андрея. — Ага, ну его, — Харон ставит тарелку на прикроватную тумбочку и стягивает с Андрея одеяло. — Температура? — Тридцать семь и шесть, — Андрей кивает на электронный термометр на той же тумбочке. — Ну вот, а ты ещё и «ну его». Конечно, ну его. А потом осложнения лечить. В больнице. Хочешь? — Не хочу, — бубнит Андрей, отчаянно стесняясь под откровенно любующимся взглядом Харона. — Ну вот и договорились, — ещё шире улыбается Харон и почти ласково добавляет: — Сам трусы снимешь или помочь? Андрей пользуется возможностью отвести взгляд, переворачивается на живот и, тяжко вздыхая, стягивает бельё до половины ягодицы, с одной стороны. — Садюга, — глухо бормочет в подушку. — Ещё какой, — Харон, конечно же, его слышит. Присаживается рядом и легонько проводит пальцами по оголённому участку. — Нет, родной мой, так не пойдёт. Так я не смогу ничего уколоть. Ты напряжён, а чтоб препарат хорошо распределился, нужно максимально расслабить мышцу. И потом, чтоб правильно сделать инъекцию, нужно делать её в правильное место. — Ты о чём? — Андрей заливается краской по самые уши, Харон видит, как пылают их кончики. — О том, что для правильной постановки инъекции внутримышечно, нужно ягодицу разделить условно на четыре части и колоть в наружный верхний квадрант. А у тебя я как по трусам разделю? Где начало, где конец… снимай полностью. Конечно, Харон может уколоть и так, но перспектива лишний раз увидеть Андрея голым полностью, не отпускает его. Да и так приятно вгонять его в смущение. — Ну? Снимай, — он тянет за край широкой резинки трусов. — Давай, родной, чего я там не видел. Андрей молча приподнимает вверх таз, и Харон до колен стягивает с него трусы, потом, немного подумав, стаскивает полностью. — Без одежды тело лучше отдыхает, — безапелляционно обрывает Харон протест Андрея и снова гладит по обнажённым ягодицам пальцами, улавливая внутреннюю дрожь, от чего на него самого накатывает ещё более сильное возбуждение. — Ширяй уже, — почти стонет Андрей, и Харона прошибает спазмом от яиц до члена. Эрекция мгновенная. Неумолимая. Твердокаменная. Харон тихо выдыхает и стягивает соседнюю подушку, пытаясь подпихнуть её под живот Андрея. — Ты… ты чего делаешь? — тяжело дыша, спрашивает тот. — Хочу, чтоб ты максимально расслабился, — Харону удаётся справиться со срывающимся голосом. — Вот так, — удовлетворённо кивая, когда подушка оказывается под Андреем, а сам он лежит, немного приподняв вверх зад. Продолжая поглаживать ягодицы Андрея, Харон тянется за салфеткой, смачивает её в спирте, протирает место инъекции и берёт шприц. — Сейчас будет немного больно, — тихим шёпотом, наклоняясь к самому уху Андрея, касаясь губами ушной раковины. — Совсем немного, и недолго, а потом хорошо… С резким хлопком вводит иглу. Андрей не успевает даже дёрнуться. Сделав укол, Харон вынимает иглу, прижав кожу салфеткой в спирте. Якобы невзначай пробегается по ложбинке между ягодицами пальцами, вырывая у Андрея прерывистый выдох. Укрывает его одеялом и поднимается. — Вот и всё, — внутренне хмыкает, когда Андрей переворачивается на бок, выпихнув из-под себя подушку. — Почти. — Почти? — Ещё массаж, я же говорил, — Харон забирает тарелку. — Схожу за маслом и вернусь. По дороге обратно в спальню, Харон думает только о том, что сейчас он поступает кардинально неправильно. Правильным было бы оставить Андрея в покое, дать ему отдохнуть, окончательно выздороветь. Но тяга настолько сильна и безумна, что Харон, отметая здравомыслие, использует любую возможность прикоснуться, быть рядом, близко. Очень близко. Он, конечно, признаётся самому себе в том, что маскирует под этим массажем нечто иное. Но ему так необходима эта близость. И он почти уверен, что и Андрею тоже. С другой стороны, ничто так не борется с простудами, как хороший качественный секс, если состояние пациента позволяет. А пациент, хотя и немного уставший, и со слабостью, но ещё вполне себе соблазнительный. И температура не особо высокая, а пропотеет, эндорфинчики погонит, и ещё лучше будет. И для иммунитета полезно. «Бля, безответственный идиот», — ругает сам себя Харон, но остановиться не может. «Ладно, давай так: делаешь лёгкий массаж, и, если он не заведётся, на массаже и заканчиваешь. Ну, а если заведётся, то чего уж…» Закончив быстрый торг с самим собой, Харон входит в спальню, влезает на кровать и демонстрирует Андрею флакон с маслом, ловя их отражение в зеркале на стене. Возбуждение прошивает ещё сильнее, кажется, почти насквозь. — У тебя аллергии на что-то есть? — спрашивает Харон, изучая состав флакона: минеральное масло, эфирные масла, консерванты, куда ж без них. — Н-нет, — чуть запинаясь, отвечает Андрей. — Точно нет? — переспрашивает Харон, выливая себе в ладонь немного масла из флакона и согревая его. — Точно, — Андрей прикусывает губу. — Мне… как? — На живот, — Харон улыбается. — Потом перевернёшься. — Постель… хотя, всё равно ей всё уже, — Андрей переворачивается на живот. — Полотенце какое-нибудь старое, если есть, можно подстелить, — подсказывает Харон. — То, что ты вчера из ванной притащил, — Андрей кивает на скомканное полотенце на спинке кровати. — Ему уже тоже всё. Харон стелет полотенце, Андрей перекладывается, опускает голову на скрещенные перед собой руки, и Харона замыкает окончательно. Но он держит себя в руках и, склонившись над Андреем, выливает масло из своей ладони между его лопаток. Растирает уверенными, в меру сильными движениями. Неспеша, ритмично, прогревая, разминая и расслабляя кожу и мышцы. Где-то через несколько минут Андрей начинает постанывать. Мерный ритм движения рук Харона похож на какое-то подобие гипноза. Кожа на спине Андрея лоснится, а мышцы становятся более рельефными, переливаясь в отблесках электрического освещения. Харон, качественно растерев в области грудного и шейного отделов позвоночника, мягко спускается к пояснице. Время от времени задевает и ягодицы, а после уже откровенно переходит к ягодичным мышцам, добавив масла и наблюдая, как струйки стекают в ложбинку. Стоны Андрея становятся громче и где-то жалобнее. Харон снимает с себя футболку и джинсы — жарко, очень жарко, — и просит Андрея перевернуться на спину. Андрей тяжело дышит, спрятав красное от смущения лицо в свои сложенные руки, кусает губы, а в висках стучит громкой пульсацией кровь, прокачивая возбуждение по всему телу. «Да что ж такое. Почему у меня на него такая ядерная реакция. От любого прикосновения, как школьник. И ведь он, по-любому, знает, как действуют на меня его пальцы. Знает, и бессовестно этим пользуется». — Можно я на бок? — тихо просит Андрей. — Мне на спине… э-э-э, ну я кашлять начинаю сильно. — Давай на бок, — соглашается Харон, понимая истинные мотивы Андрея. Ничего, не стесняться своего возбуждения он его ещё успеет научить, как и многому другому. А пока… Харон присаживается позади Андрея и растирает ладонью его грудную клетку, придерживая второй рукой за плечо. Глаза Андрея закрыты, лицо пунцовое, волосы на висках слегка повлажневшие. Харон касается затвердевшего соска и чувствует содрогание тела под своими руками. Эта дрожь отдаётся ответной дрожью его тела, и Харон внутренне стонет, позволяя себе вслух только более шумный, чем обычно, выдох. И снова целенаправлено цепляет сосок, уже более откровенно потирая его между пальцами. — М-м-м-м-х, — Андрей слегка прогибается. Пальцы Харона скользят по его прессу вниз, вниз… ещё ниже. И ещё, пока его рука не касается напряжённого ствола члена Андрея. — Ах-х-х-х-хм-м, — вырывается из горла Андрея, а его тело потрясывает и выгибает. — Чувствительный мой мальчик, — шепчет Харон, укладываясь на постель на бок, лицом к затылку Андрея. Наклоняется и выдыхает, касаясь губами ложбинки на шее. — Горячий мой. — Тво-о-ой, — стонет Андрей, вжимаясь своими ягодицами в пах Харона. — Я… — будто очнувшись, но снова стонет, когда ладонь Харона, обхватив его ствол, мерно движется вниз и вверх, слегка сжимая под головкой и поглаживая большим пальцем уздечку. — Ты охеренный, — шепчет Харон, потираясь о ягодицы Андрея своим стояком. — Я так хочу тебя, просто крышу срывает. Ты же тоже хочешь? Хо-о-очешь, — он прижимает подушечку большого пальца к отверстию уретры члена Андрея, размазывая по головке секреторку. —Позволь себе чувствовать. Отпусти себя. Доверься мне. — Да-а-а-а-а-а-а-а, — хрипло тянет Андрей, и Харон прижимает свой член плашмя к сжатым, пульсирующим мышцам сфинктера. Потираясь, тянется к карману своих джинсов за презервативом и гелем. Как бы ему хотелось не использовать эту чёртову резинку, и вот так, наживо, по маслу… но это надо обсудить с Андреем, а пока хотя бы так. Харон ненадолго отпускает член Андрея, раскатывает латекс — секундное дело, и снова прижимается, возобновляя откровенные ласки. Распределяет гель между ягодиц Андрея — много, очень много — и растирает по члену поверх презерватива. Много смазки не бывает, а особенно в этом случае, но у Харона ещё и своеобразная фишка — ему нравится, чтобы смазка текла и хлюпала. Придерживает свой член рукой, направляя, а второй рукой обласкивает мошонку и член Андрея. Пробегается пальцами по мокрому от подтекающего предэякулята паху, вжимает пальцы в кожу и плавно толкается вперёд. Толчок. Мышцы нехотя пропускают, расслабляются, становятся податливыми. Толчок. Гель скользит и подтекает на яйца, промежность Андрея тоже вся в потёках. Толчок. Чувствуется сжатие на головке и мелкое, чувственное подрагивание. Харон легонько двигается вперед-назад. Понимает, что без пальцев вряд ли получится, и немного отстраняется. Вводит палец, замирая от ощущения жаркой, сжимающей тесноты. Легонько массирует внутри, растягивая, расслабляя стенки. Прожимает по передней в проекции простаты и… Андрей содрогается и низко стонет. Вот оно, безошибочное угадывание. Потереть. И ещё немного покружить вокруг, позволяя привыкнуть, захотеть повторения. И снова потереть. Второй палец. Легонько погладить, вынуждая прогнуться и двинуть ягодицами по направлению к пальцам. — Бля-я-я-я, — хрипит Андрей. — Ка-а-ак же-е-е… — Хорошо, — приговаривает Харон, поощряя Андрея. — Очень хорошо. Ещё, давай, мой хороший, ещё. Почувствуй это. Вот та-а-а-к, — снова прожимает, уже сильнее, чувствуя сокращения стенок на пальцах. Раздвигает их внутри, постукивает подушечками по слизистой. — Мой крышесносный, мой кайфовый. Мне с тобой очень хорошо, — бормочет Харон, растягивая анус Андрея и сам чуть ли ни кончая от стонов и где-то уже даже немного бесстыжих движений своего наваждения. Вынимает пальцы, снова прижимается головкой члена и настойчиво, но плавно, толкается вглубь. Чувствует, как Андрей зажимается, ласково гладит его по животу, продолжая напирать сзади. — Расслабься, — шепчет Харон. — Расслабься, родной. Ты помнишь, как тебе было хорошо на моих пальцах? Хочешь повторить? Хо-о-очешь. Расслабься, потужься немного. Вот та-а-ак. Головка входит полностью. Харон притормаживает, позволяя обоим привыкнуть. Сжимает его Андрей немилосердно, но в этом тоже есть какой-то определённый кайф. Переводя дыхание, Харон продолжает гладить Андрея по прессу и груди, изредка теребя соски и чувствуя, как каждое такое прикосновение заставляет сокращаться стенки его заднего прохода. — Сейчас полегче будет, — шепчет Харон на ухо Андрею. — Просто расслабься. Почувствуй меня. Я с тобой. Я люблю тебя, — плавным движением Харон медленно входит до основания, снова замирая. А затем начинает медленно покачиваться, чувствуя, что сжатия стали не настолько конвульсивными. Ритм мерный, темп средний, а амплитуда совсем незначительная. Андрей тихо постанывает, запрокинув голову назад, на плечо Харона. Тот, понимая, что ещё немного дискомфортно, пытается сменить позу. Оптимально было бы уложить Андрея на спину и закинуть себе на плечи его ноги. Но при перемещении можно потерять эффект введения и придётся начинать заново. Поэтому Харон просто сгибает ногу Андрея в колене и, приподняв её вверх, смещается назад. Головка его члена движется по направлению кпереди, протягивая как раз по стенке, соприкасающейся с простатой. И это то, что надо, потому что Андрей наконец-то может расслабиться и чувствовать удовольствие. — Да-а-а-а-а-а, — рвано выдыхает он, когда член Харона толкается в стенку кишки где-то в середине. — Да-а-а-а, ещё-ё-ё-ё. — Мой мальчик ахеренный, — Харон двигается именно так, как того хочет Андрей, постоянно стимулируя его и получая наградой длинные тягучие стоны и невнятные просьбы. — Да, мой хороший, да-а-а. Андрей начинает двигаться навстречу, уже почти сам натягиваясь на член Харона, и того сносит. Движения становятся резче, сильнее, быстрее, жёстче. Слышатся шлепки разгорячённых влажных тел друг о друга. Оба стонут в унисон, Харон изредка срывается на рыки, не прекращая выдаивать член Андрея. Чувствует под пальцами предвещающее дрожание по ходу уретры, ускоряется ещё сильнее. — Я… я… я… сейча-а-а-а-с-с-с, — взгляд Андрея сумасшедший, зрачки плавают, секреторка постоянно подтекает. — Да-а-а-а, мой родной, — Харон чувствует, что тоже уже на грани. Догоняется, теряет голову из-за крышесносного спазма, массажирующего его член, и понимает, что пошло, сорвалось, точка невозврата наступила. Он отпускает член Андрея и, шлёпнув того по ягодице, слетает в умопомрачительный оргазм, сносящий куда-то в запредел. — Кончай, — стонет Харон, содрогаясь, вжимаясь до упора и воя. — Кончай для меня. Со мной. Да-а-а-а. Кажется, проходит целая вечность, пока Харон переводит дыхание, уткнувшись взмокшим лбом в такую же влажную спину Андрея. Где-то на периферии сознания появляется мысль о том, что надо бы его укрыть, потому что вспотел, и болеет, и переохлаждение… — Я люблю тебя, потрясающий мой, — шепчет Харон. — Люблю тебя. И тут происходит ядерный взрыв, потому что Харон слышит тихое «И я…». — Что? — Харон переспрашивает намерено-ненамеренно, но он должен убедиться, что ему это не послышалось. — И я тебя люблю, — Андрей высвобождается из плотного кольца сжимающих его рук. Поворачивается к Харону и повторяет, глядя прямо в глаза своими — глубокими, как чёртовы омуты и со слипшимися мокрыми ресницами. — Я люблю тебя.