Без выбора

Шел третий час бесконечного копания в бумагах архива. Монотонное перебирание папок уже порядком надоело и вгоняло в тоску, а идея "бросить все и пойти спать" пленяла и тело, и душу. Вот только упорство, доставшееся ему от прошлой жизни, отпускать его не собиралось и хотело сделать все здесь и сейчас. Поэтому Ацуши оставалось лишь устало вздохнуть и продолжить перебирать папки. — Господи, да даже у меня на рабочем столе был идеальный порядок в сравнении с этим бардаком, — очередной ящик был задвинут, — Они б хоть по полу рассортировали, об алфавите я даже заикаться не буду. За эти три часа Ацуши перебрал только первые два ряда. И такими темпами он найдет свои документы только к утру, а этого допустить ни в коем случае нельзя. Ему не хотелось задерживаться в приюте и переживать еще один день бесконечных пыток. В конце концов он не мазохист и аномальной тяги к боли никогда не имел. И единственное, что ему оставалось, так это посочувствовать детям, попавшим в этот приют (включая себя любимого). Такой судьбы никому не пожелаешь, да и куда все это время смотрели власти. Хотя с этой бюрократической системой давно все было ясно. Она всегда функционировала из рук вон плохо, но отрицать ее положительные аспекты было бы бесполезно. Пускай в некоторых местах механизм проваливался, но в целом работал практически безотказно (если ты, конечно, не копнешь глубже в грязь). И будет крайне весело, если в этом мире с экономикой и политикой все хуже, чем в его. За рассуждениями о том, что именно поменялось в Йокогаме, Ацуши не заметил как умудрился порезаться о краешек картона. Пара капель крови упала на чье-то досье, и этого хватило на то, чтобы он снова сосредоточился на деле, и вспомнил о том, что находится не на курорте, а в месте, где его запросто могут убить и закопать. Определенно стоило поторопиться.

***

Не прошло и полчаса, как он нашел то, что так долго искал... Невзрачная, серая, потрепанная временем папка с ярко выделяющейся надписью "Накаджима Ацуши" лежала у него на коленях. И он никак не мог удержать свое любопытство в узде и потерпеть с ее прочтением хотя бы до того момента, как он окажется в относительной безопасности. Вся его сущность требовала только одного: открыть и прочитать. Это было более чем странно, он никогда не испытывал такого жгучего желания сделать что-нибудь (ну если исключить тот первоапрельский инцидент). И в конце концов Ацуши не вытерпел и открыл папку. —Одной минутой больше, одной минутой меньше, — он буквально вцепился в картонную обложку, и в едва освещенной комнате было видно, как его глаза на долю секунды блеснули ярко-оранжевым, — Все равно читать немного. Титульный лист его личного дела содержал почти все известные ему данные, исключением являлась дата его рождения, которая хоть и совпадала с его прошлой, но до сих пор была неизвестна. Где-то глубоко в душе у него все заклокотало от гнева, ведь как можно относиться к детям настолько жестоко, что те даже собственного дня рождения не знают. Уверенность в том, что все, кто тут работает или хоть как-то связаны с этим местом, скоты, закрепилась. Следующая страница предоставляла собой распечатанные регистрационные записи. Вот здесь все было куда интересней. Он наконец узнал, что имя его матери было то же, что и в прошлой жизни, вот только в графе отца стоял жирный прочерк. — Ясно, вероятней всего я родился вне брака, а мама просто умерла во время родов, после чего меня благополучно выбросили из нормальной жизни в приют, — и вдруг на него накатила страшная ностальгия и тоска по родному дому. Он вспомнил, как мать радовалась за него и поддерживала все его начинания, как сестра бледная и ослабшая готовила для него бенто, чтобы он не смел тратить свое драгоценное время зря. И как они каждый раз ждали его после ночных смен дома, когда он, уставший до ужаса, едва переставляющий ноги, вваливался в их обветшалую квартирку. Его глаза предательски заслезились, но он быстро стер выступающие слезы рукавом приютской рубашки, — Да сколько можно, эта жизнь ушла, забудь про нее и начни заново, прими это как дар, наконец сможешь пожить для себя. Такие реплики, адресованные самому себе, он говорил только тогда, когда находился в заблуждении или испытывал противоречивые чувства. Как бы парадоксально это не звучало, но они помогали ему собраться с духом и привести мысли в максимальный порядок. И сейчас этот способ сработал безотказно, внимание наконец-то окончательно сконцентрировалось на насущных проблемах без всяких, как говорил его сосед по квартире "отвратительных сантиментов". Следующий лист оказался медицинской страховкой, что не могло не обрадовать его, теперь у него, считай, есть пропуск в нормальную жизнь. Оставалось только найти результаты медицинских обследований и считай вылазка удалась, завтра духа его здесь не будет. Вот только внутри по какой-то причине была только горечь от того, что он не нашел здесь чего-то очень важного, словно огонь интереса и любопытства потух и больше не хотел разжигаться. — Что за черт, — на минуту Ацуши почувствовал всплеск очень сильной ярости, и это чувство точно не принадлежало ему, — Ладно, что бы то ни было с этим я разберусь позже. И вот наконец результаты медицинского обследования у него в руках, страх и предвкушение снова начинают переполнять его, вот только теперь он точно знает, что это его чувства и ничьи больше. Накаджима подносит их ближе к свету лампы, чтобы разглядеть написанные мелким шрифтом буквы. Те поначалу расплываются, но вскоре становятся предельно четкими. И выдыхает с облегчением, он полностью здоров, никаких серьезных отклонений или патологий, это не может не радовать. Ацуши неуклюже встает и ощущает, как затекшие от долгого сидения ноги начинает сводить. Поэтому чуть-чуть подождав, он выключает лампу и кладет все бумажки кроме медицинской страховки на свое законное место. Теперь ему остается только ограбить кухню и свалить отсюда подальше, все равно искать никто не будет, так как привлекать полицию было бы для директора верхом тупости и наглости. В любом случае вероятность того, что его найдут, крайне мала. Да и в конце концов надо же куда-то девать опыт прошлой жизни. Ключ Ацуши благоразумно решил положить под дверь, чтобы в случае чего никто и подумать не мог на него, а отсутствие данных они заметят через многие-многие столетия, ну или как минимум тогда, когда он состарится и умрет в окружении своих внуков и детей, так что тут даже беспокоиться не о чем. У него есть фора до утра, и он должен успеть обокрасть столовую и параллельно с этим уйти на достаточное расстояние, уж что-что, а вернуться в приют он точно не хочет. Сезон года для того, чтобы долгое время проживать на улице, был подобран просто идеально. Конец весны и начало лета. Даже если что-то пойдет не так у него всегда останется вариант "Жить на улице". Всяко лучше, чем приют. А пару-тройку заброшенных зданий, в которых запросто можно жить, он знает еще с тех времен. Как говорил один из старых знакомых: "Если ты глупый, то будешь рыться на свалках, если умный, то будешь жить в неплохом слегка заброшенном домике". На лучшее надеяться сейчас просто бесполезно, а он верил, что в следующей жизни ему повезет. Повезло, так повезло, что сказать. С такими мыслями он добрался до двери кухни, которая была... барабанная дробь... заперта. Внезапно Ацуши захотелось сильно приложиться об близлежащую стену. Как вообще можно забыть про то, что в этом месте ничего не происходит по одному твоему желанию. В любом случае на кухню ему теперь не попасть. Во второй раз за сегодня он пожалел о том, что не научился вскрывать дверные замки, сейчас бы было куда легче и проще. Хотя один вариант все же был. — Если нельзя войти через дверь, — он зловеще ухмыльнулся, — то войдем через окно. Дело оставалось за малым, вылезти на улицу через открытую форточку на первом этаже, при этом не покалечиться и не нашуметь. С его удачей и неуклюжестью он обязательно провалится либо в первом, либо во втором. Сделать что-то не нашумев, для него было фактически нереальной задачей. Да что там говорить, он даже до кухни дойти тихо не мог, все время что-то ронял или сам подскальзывался на плитке и с грохотом падал. Пожалуй, именно из-за этого сосед считал его просто отвратительным человеком, мешающим ему спать. Да и если его в конце концов услышит директор, он все равно ничего не потеряет, еду всегда можно найти, в отличие от документов, вот их точно фиг где найдешь, фиг где возьмешь. Была бы его воля причислил их к разряду "особо опасные артефакты". Это еще повезло, что Япония страна не такая бумажная, как та же Европа. Вот там по слухам сам черт ногу сломит об их бюрократическую систему. Хотя она всегда казалась ему эталоном демократии и свободы, он даже мечтал поехать в Германию и как следует насладиться тамошней атмосферой загадочности и вековой тайны. Скрип половиц резко выдернул его из своих мечтаний, заставляя тело на секунду окаменеть. Казалось все внутренности свело страхом, а кроме звуков шагов и громко стучащего сердца ничего не было слышно. Он хотел было сделать шаг назад, вот только ноги словно приросли к полу и никуда не собирались идти. Воздуха резко стало не хватать, будто весь кислород просто выкачали из атмосферы. — Нет-нет-нет, только не это, если я попадусь меня убьют, нет-нет-нет,— мысли лихорадочно метались в черепной коробке. И когда звук приблизился на достаточное расстояние для его разоблачения тело наконец сдвинулось с мертвой точки. Он побежал, побежал так, как никогда не бегал, ведь сейчас от этого зависела его жизнь. Либо он убежит и спасется, либо его поймают и запытают до смерти, а он должен еще исполнить все свои мечты: стать великим химиком, обзавестись друзьями и наконец-то купить домик на Багамах. Было абсолютно очевидно, что смерть в грандиозные планы не входила. А преследователь сзади явно хотел эту самую смерть в планы вписать. Поворот направо, налево, прямо по коридору, и вот он неуклюже спотыкается, но все-таки удерживает драгоценное равновесие. Он слышит за спиной ругательства и угрозы директора и слышит как тот, с каждой потерянной секундой, становится на шаг ближе к нему. Лестница уже маячит перед глазами, и он почти добежал до первой ступеньки к долгожданному спуску. На уровне интуиции и какой-то нечеловеческой реакции Ацуши понимает, что его сейчас схватят как котенка за шиворот и потащат в подвал. Поэтому он делает отчаянный шаг. Резко уходит вбок от уже почти схватившей его руки, запрыгивает на шаткие поручни лестницы и скатывается по ним вниз. Удерживать равновесие приходится только правой рукой, так как в левой зажата справка, он почти теряет хрупкий баланс в конце, но в последний момент все-таки успевает спрыгнуть и приземлиться ровнехонько на две ноги. Директор почти не отстает от него, приходится действовать на голом природном чутье, так как времени на раздумья попросту нет, а страх застилает все рациональные мысли плотным облаком отчаянья и ощущением того, что все пропало и его вот-вот настигнут. Мгновенная вспышка азарта и наслаждения от этой эстафеты разрывает морок в клочья, даруя сознанию долгожданную ясность и чистоту. Мир снова стал четким, будто бы кто-то включил свет. Силы, которые секундой назад были почти на исходе, снова вернулись, наполняя тело долгожданной энергией. Губы растянулись в ухмылке, а в голове сразу сложился примерный маршрут и выгодный выход из приюта. Так как парадная дверь была заперта, а пожарные выходы закрыты на серьезный замок, он решил превратить первоначальный план "тихий побег" в план "экстренный побег". И единственное что в нем поменялось, так это пунктик про форточку. Теперь ему, судя по всему, придется выбивать окно, ведь в другом случае его просто-напросто схватят на половине пути к свободе. О собственном здоровье он позаботится позже, окна здесь все равно нетолстые и рассыпаются на мелкие осколки даже от простого несильно брошенного в них мяча. Так что максимум чем он отделается это огромным количеством царапин, а это по сравнению с пытками директора сущие пустяки. Еще один поворот и он в заветном коридоре, только здесь окна выходят на кусты, которые смягчат его падение и спасут от возможных переломов. Ацуши оглядывается назад и выдыхает с облегчением. Директор отстал от него, значит у него в запасе есть пару секунд. Сжав бумагу сильнее он как следует разбежался и прыгнул. Стекло поддалось легко и уже через мгновение рассыпалось на тысячу осколков, напоследок оцарапав нежную кожу. Боль была несильной, да и быстро сошла на нет оставив только чувство бесконечной свободы и счастья. Теперь он наконец-то на воле.