Морфин

       — Как тебя зовут? — спрашивает Анна.        — Рон, — произносит он, смотря мне в глаза, — меня зовут Рон Флинт.        От жуткого волнения и всего произошедшего мне могло бы показаться, что он смотрит только на меня, но когда я начинала ловить вопросительно-недоумевающие взгляды оборачивающихся на меня людей, все сомнения отпали. У меня возникает всё больше вопросов, на которых я не нахожу ответов.        — Рон, вы с Дереком друзья? — не унимается девушка.        Наверняка этот эпизод захотят вставить в репортаж или использовать где-нибудь ещё, например, в интервью, и поэтому Анна старается выжать из этого диалога все соки.        — Мы одноклассники, — говорит он, словно бы адресуя ответ на вопрос мне, — но не друзья.        — Ясно… — говорит Коннорс, улыбаясь какой-то особенной улыбкой в одну из камер, — сколько тебе лет?        — Шестнадцать, — вполголоса отвечает он.        Ему шестнадцать лет, возможно, у него будут хоть какие-нибудь шансы выжить. По крайней мере, благодаря своей привлекательной внешности он сможет завоевать внимание спонсоров. Только они могут помочь трибутам на арене: прислать лекарства, продукты питания или другие необходимые вещи.        Чарующие аквамариновые глаза Рона продолжают испепелять моё лицо.        — Что ж! — говорит Анна, оглядываясь по сторонам. — Трибуты, пожмите друг другу руки.        Коннорс подводит бедняжку Лили к Рону. Он неохотно переводит взгляд с меня на дрожащую девушку. Смотрит на неё то ли с жалостью, то ли с отвращением, отчего даже мне становится как-то не по себе. Первым протягивает руку Рон, затем Лилия, посмотрев на одобрительно кивающую Анну, неуверенно протягивает свою. Он сжимает её ладонь и произносит одними губами какое-то слово. Хоть у меня и был опыт чтения по губам, сказанное мне разобрать не удаётся. Лицо Лили бледнеет, и она почти силой вырывает свою руку из его железной хватки.        — Поаплодируем трибутам дистрикта шесть! — с воодушевлением говорит Анна.        Мы аплодируем, но не радостно, как, наверное, желала того Конорс, а, скорее, с… сожалением? Гордостью? Поддержкой? Я не знаю. Взгляд Рона снова направлен на меня. Я больше не в силах противиться моим чувствам, и на моих глазах выступают слёзы. Интересно, что в этот момент чувствует Дерек?        Я рассматриваю прекрасное лицо трибута. Нет, я могу говорить с уверенностью, что мы не то, что незнакомы, мы даже нигде не пересекались. Так кто же этот таинственный парень, спасший моего брата? Спустя несколько секунд после моих размышлений до меня доходит: Рон спас не только Дерека, но и меня тоже! Если бы не вызвавшийся доброволец, то брат в качестве трибута отправился бы в Капитолий, но перед этим попрощался с родными и близкими. Из родных и близких у Дерека была бы только я… без тёти. Наша тайна всплыла бы наружу. От одной только мысли у меня сводит живот от страха. Вытираю слёзы с щёк и одними губами шепчу ему «Спасибо». По-моему, он понял, что я сказала, потому как на его лице проскальзывает что-то вроде грустной ухмылки. Конечно, моим жалким словом, которое ровным счётом ничего для него не значит, я не смогу отблагодарить его. Да и вообще, ничем нельзя отплатить этот долг, поэтому мы с Дереком останемся вечными должниками. Спустя несколько короткий мгновений трибутов провожают миротворцы. Рон и Лилия покидают сцену. Сейчас их отведут в специальное место, где они попрощаются со своей семьёй, а потом их ждёт Капитолий.        В моём мозгу срабатывает щелчок, и я уже во всех деталях прокручиваю в голове мою идею. Надеюсь, получится. Озираюсь по сторонам, пытаясь найти выход, но все мои попытки тщетны. У меня слишком мало времени! Все люди только-только начинают расходиться, а с такими темпами я ничего не успею. Без разбору ступаю на ноги, протискиваюсь сквозь толпу, расталкивая других и, оказавшись за пределами площади, со всех ног мчусь к книжной лавке. Через минут десять, а может, даже через пять уже стою в назначенном месте. Нервно отряхиваю платье и поглядываю на часы ратуши. Вскоре на линии горизонта появляется Дерек.        — Дерек, Дерек, — трепещу я. — Я… я так испугалась.        Его тело напряжено и зажато. Он молча гладит меня по голове.        — У меня есть идея. Идём скорее, мы должны отблагодарить его, — говорю я, поднимая глаза на брата.        — Нет, — отрезает он.        Что?.. В смятении я отстраняюсь от Дерека и смотрю ему прямо в глаза. В чём дело? Разве брат так относится добровольцу? Рон спас нашу семью от ужасной опасности: меня от приюта, тётю от кошмарного наказания, а брата от Игр в конце-то концов. В первую очередь именно Дерек должен высказывать слова благодарности. Почему же он так недружелюбен по отношению к парню? Я вспоминаю лицо Рона: русые волосы, загадочные бирюзовые глаза, густые брови, губы, изгибающиеся в мягкой улыбке. Да он — живое воплощение невинности и исключительной красоты! Откуда такая неприязнь? Что-то подсказывает мне, что до этой жатвы у них было нечто ужасное, после чего оба начали питать друг к другу тихую ненависть. В голове невольно всплывают слова Рона: хоть и учатся в одном классе, но не друзья. Пытаюсь отыскать зацепку на лице брата, но оно, точно мрамор, лишено всяких проявлений эмоций. Глаза холодны и спокойны.        — Ты объяснишь мне? — не в силах задавать наводящие вопросы, прямо спрашиваю я.        — Нет, — говорит Дерек.        Я смотрю на него, и чувствую зарождающиеся порывы негодования, ужаса и даже злости. Дышу глубоко, стараясь не выдать свой гнев.        — Почему? — всё же резко вырывается у меня.        — Это не обсуждается, родная, — отвечает он, делая свой голос более низким и строгим.        — Почему ты не хочешь элементарно пожелать ему удачи на арене? — спрашиваю я, чувствуя, как к горлу подступает комок.        — Нас не пустят к нему, — ещё более холодно отвечает брат.        — Мы должны попытаться, — настаиваю я, дёрнув его за руку. — Дерек, он спас тебя, а мы, быть может, видели его в последний раз в жизни.        — Я буду на это надеяться! — чуть ли не крича прошипел он.        Это была последняя капля. Из моих глаз брызжут слёзы.        — Прости, — шепчет он, — нет, я не хотел.        — Ясно, — говорю я, поправляя волосы дрожащими руками. — Хорошо, не будем обсуждать это.        — Мира, ты просто не понимаешь, — как-то жалобно молвит он.        Я удивляюсь брату всё больше и больше. Сначала он ведёт себя крайне странно, отказывается прояснить ситуацию, не отвечает на мои вопросы… а теперь и вовсе принимает меня за какую-то глупышку, ссылаясь на то, что я просто чего-то не понимаю. Я смотрю на грустное лицо Дерека: тёмно-карие глаза печально разглядывают что-то вдалеке, чёрные брови слегка нахмурены, словно бы он озадачен чем-то важным, тонкие губы находятся в полуоткрытом состоянии. Даже ветер с какой-то особенной тоской играет с его угольного цвета волосами. Он переводит печальный взгляд на меня.        — Пожалуй, домой пойду, — говорю я.        — Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь меня простить, — еле слышно шепчет он.        Простить? За что? О чём это он? Только бы не… сжав губы, дотрагиваюсь ладонью до его лба. Мои догадки верны: он бредит. Его лоб, словно раскалённый металл.        — У тебя горячка, Дерек, — с дрожью в голосе сообщаю я.        — Правда? — удивляется он, расплываясь в какой-то непонятной улыбке.        — Тебе срочно нужно в постель, — я стараюсь делать мой голос уверенным, будто знаю, что нужно делать в таких ситуациях.       Я беру его за руку и тяну в сторону дома. В груди всё сжимается от страха: я не знаю, как лечить людей, больных лихорадкой. С ужасом понимаю, что рассчитывать придётся только на себя. В нашем дистрикте врачи — редкость, а те, что есть, под контролем миротворцев. Позвать доктора значит рисковать: они наверняка спросят о старших в доме. Тайна всплывёт, и нас разлучат — меня в приют, Дерека… кто знает. Тётя предупреждала: «Никому не говорите, что я уезжаю. Если что — говорите, что я пошла к соседке, одолжить масла.» Но сейчас… нет, нельзя. Миротворцы везде, особенно в день Жатвы. Один вопрос — и всё рухнет. Надо справиться самой. У нас есть медицинские книги на чердаке. Но прибегать к ним сейчас необходимости нет. Начнём с отдыха, обильного питья. Дерек сильный, он выкарабкается. По крайней мере, дотянет до приезда тёти. В груди всё сжималось от боли, но я чётко понимала, что не могу рисковать нашей семьёй ради одного вызова.       Шаг за шагом мы приближаемся к нашему дому. Чувствую, что Дерек совсем расклеился, и я уже начинаю ощущать вес его тела на себе. Сердце изнывает от жалости к брату, но я стискиваю зубы, собираюсь с духом и, не обращая внимание на физическую усталость, прибавляю темп.       С горем пополам мы заходим внутрь, но самой большой проблемой становится отвести Дерека в его комнату, на второй этаж. С паникой смотрю на лестницу и осознаю, что он не осилит её. Укладываю его на диван в гостиной.       — Дерек, ты пока полежи тут, а я тебе постелю в другой комнате, — говорю я, убирая мокрые волосы со лба брата.       — Не бойся, — у него даже получается выдавить улыбку, — я смогу дойти.       — Сможешь? — спохватываюсь я. — Хорошо, тогда идём. Идём, я помогу.       Дерек поднимается и довольно уверенным шагом направляется к лестнице. Но вот подъёмы по ступенькам даются ему куда уж с большим трудом. Я служу для него опорой, и спустя минуты две-три мы преодолеваем это, казалось бы, непосильное препятствие. Его ноги совсем не держат его. Я смотрю на его измученное лицо, и меня начинает захватывать ужас.       — Давай, ещё немного, — подбадриваю я.       Я вспоминаю сегодняшнее утро. Дерек чувствовал себя нормально, ни на что не жаловался. Что же могло произойти? Хотя, быть может, он скрыл от меня плохое самочувствие — он всегда так делал, чтобы не беспокоить меня. Дерек был таким с детства: старший брат, защитник, тот, кто брал на себя всё самое тяжелое. Когда родители умерли, он стал главой семьи. Помню, как он ночами не спал, считая тессеры, чтобы мы не голодали. «Мира, ты моя маленькая, спи,» — говорил он, а сам сидел у окна, глядя на рельсы, где огни поездов мелькали в темноте. Дерек был добрым, но закрытым. Он редко улыбался, но порой его тёмные глаза теплели. Мы проводили много времени вместе. Он учил меня читать, когда я боялась темноты, рассказывал истории о волшебных поездах, которые увозят в лучшие места. Не в Капитолий. Куда-то, где небо над головой по-настоящему мирное, где царит доброта и справедливость. Дерек говорил, что когда-нибудь мы уедем отсюда. Я помню, как он изменился после смерти родителей. Стал жёстче, брал тессеры чаще и прятал то, что на душе. Не было и дня, когда я не благодарила его за это — за жертвы, за то, что он всегда ставил меня на первое место. «Ты моя сестрёнка, Мира. Я не дам тебя в обиду,» — говорил он, обнимая после ночных кошмаров. Я была его слабостью и силой одновременно.       Наконец-то мы добираемся до его комнаты, и он мешком падает на кровать. Меня накрывает новая волна паники, я боюсь, что это не простая горячка, а что-то хуже. Сейчас у меня нет времени на раздумья, необходимо что-то делать.       — Тебе нужно переодеться, — шепчу я, кинув взгляд на шкаф.       — Не смогу, — сухими губами молвит Дерек.       Конечно, он пальцем пошевелить не может, о чём может идти речь. Он слишком слаб. Не знаю, заметил ли он, но я почувствовала, как к моим щекам прилила кровь. Поколебавшись, я предлагаю переодеть его. Неохотно, но брат соглашается. Я отворяю дверцы шкафа и ищу одежду из лёгкого дышащего материала. Гардероб Дерека, как и любого жителя нашего дистрикта, не очень богат, поэтому выбирать долго не приходится. Достаю какую-то белую рубашку из хлопка. Глаза Дерека прикрыты, на лбу выступили капельки пота, волосы мокрые. Расстёгиваю пуговицы на его серой рубашке, приложив немало усилий, поднимаю брата и с трудом снимаю её. Тело влажное, это значит, что его организм борется, а это уже хорошо. Расстёгиваю пряжку ремня, молнию, и аккуратно снимаю штаны. Хоть мы и брат с сестрой, но я всё же чувствую неловкость.       — Это странно выглядит со стороны, — шепчет он.       Я чуть было не подавилась воздухом. Даже в такие кошмарные моменты он находит повод для шутки. Уже автоматически начинаю придумывать колкую шутку в ответ, но потом вспоминаю, что он бредит и не понимает, что говорит. Снисходительно сжимаю губы в полоску, ведь в какой-то степени он прав.       — Не неси ерунды, — вздыхаю я.       Укрываю Дерека одеялом, затем кладу одежду на полку шкафа. Брат лежит неподвижно и с закрытыми глазами, лишь тяжёлое вздымание его груди свидетельствует о том, что он дышит. Но вдруг он начинает ворочаться, тело его покрывается потом ещё сильнее, мышцы напрягаются, как в судороге. Он стонет, лицо искажается болью — это что-то страшное: дрожь пробегает по телу волнами, зубы стучат, кожа бледнеет, потом краснеет, он хватается за живот, корчится, как от невыносимой муки. Я пугаюсь, лихорадка не на шутку усилилась. «Дерек, держись,» — шепчу я, вытирая пот с его лба. Он открывает глаза, мутные, полные отчаяния, и хрипит: «Мира… лекарство… в аптечке… дай…»       Я моргаю, удивлённая. Какое лекарство? Он настаивает, голос слабый, но упрямый: «В аптечке… ампулы… шприц…» Я киваю, направляюсь к шкафу в гостиной — там старая аптечка, пыльная коробка. Внутри нахожу бинты, йод, и… ампулы с прозрачной жидкостью, шприцы в упаковке. Это антидот от какой-то болезни, который могла привезти тётя из Капитолия? Я достаю ампулу — прозрачная жидкость, этикетка стёрта.       — Оно? Это… от боли? — спрашиваю я, вертя ампулу в руках.       — Да… укол… в вену… быстрее поможет… — выдавливает Дерек, протягивая дрожащую руку.       Я замираю. Укол в вену? Я даже не знала, что он умеет такое.       — Дерек, ты… откуда ты это знаешь? — шепчу я, но он только морщится.       — Потом… дай…       Я удивляюсь, он берёт шприц дрожащими руками, но движения точные, привычные. Дерек находит вену на руке, медленно вводит иглу, лицо расслабляется почти сразу. Боль уходит, он вздыхает с облегчением.       — Что это? — спрашиваю я.       — Лекарство… от тёти, — бормочет он, засыпая.       Ясно, капитолийский антидот от жара. Сильный. Спускаюсь на кухню. Не знаю, чем можно поить брата сверх этого лекарства, поэтому мой выбор останавливается на остывшей прокипячённой воде. Это точно ему не навредит. Беру графин, в который перелила воду из чайника, гранёный стакан и снова поднимаюсь наверх. Дерек с жадностью выпивает всё до последней капли, и я доливаю ему ещё. Представить страшно, как его мучила жажда.       Я вспоминаю Дерека здоровым: как он смеялся, когда мы играли в прятки у заброшенных рельсов, как учил меня завязывать разные узлы. Он был моим героем — высоким, с чёрными волосами, которые всегда падали на глаза, и руками, сильными от работы. Он стал мне отцом и матерью: готовил, стирал, рассказывал сказки. «Мы вдвоём против всего мира, Мира,» — говорил он улыбаясь. Я обожала его за трепетную заботу, за шутки, за то, что никогда не кричал. Даже когда я разбивала что-то, он просто вздыхал: «Ничего, сестрёнка. Починим.» Наши отношения были действительно тёплыми. И в большинстве своём, это, конечно, его заслуга.       Теперь я сижу у его кровати, держу руку. «Выздоравливай, Дерек,» — шепчу я. Мы справимся сами. Как и всегда. Опустошённая как эмоционально, так и физически, я провожу остаток дня у кровати Дерека. Большую часть времени он спит, но когда просыпается, шепчет какую-то несуразицу: обрывки фраз и несвязные слова. Я даю ему воду, глажу по голове и напеваю мелодию. Тогда он успокаивается.       Дереку всего шестнадцать, но в моих глазах он всегда казался старше. Как будто годы голода и потерь добавили ему мудрости. Я рассматриваю его угловатое, с резкими чертам лицо. Но знаю, что, когда он улыбался — а делал он это редко, — оно смягчалось. И я вновь видела в нём того мальчишку, который когда-то таскал меня на плечах по дистрикту. Жизнь Дерека была обычной, такая же, как у многих ребят нашего дистрикта шесть. Ходил в школу, учился средне — математика и механика давались легко, история Панема — с отвращением. Он не был звездой, но его уважали. Дерек мог помочь в починке велосипеда или двигателя, никогда не прося ничего взамен. Дерек увлекался механикой: разбирал старые детали от поездов, которые находил у путей, мечтал стать машинистом. «Уеду отсюда, Мира, и тебя возьму,» — говорил он. Друзья? Немного. Был один парень, Том, я до сих пор его помню. Они любили болтать об устройстве и характеристиках транспортов Капитолия. Но после смерти родителей их общение сошло на нет. Дерек был послушным, но с долей упрямства. Тётя взяла нас после смерти родителей, и он уважал её — помогал по дому, не спорил, когда она ругала за поздние возвращения. Он был убеждён, что тётушка Габриэль старается для нас. Я понимала это. Конечно, она не мама, но делает, что может. Я думаю, Габриэль видела в нём себя — статного, ответственного, — и могла на него положиться. Высокий, с угольными волосами, которые вечно ниспадали на его бледное лицо, и тёмно-карими глазами, что могли быть тёплыми, как пламя свечи, так и холодными, как металл.       Дерек дышит ровнее, тело расслабилось после того укола. Он заснул быстро, веки тяжелые, губы чуть приоткрыты. Я глажу его волосы, мокрые от пота. «Спи, Дерек. Я здесь. Мы справимся,» — шепчу я. В комнате тихо, только тиканье часов внизу и далёкий гудок поезда. Теперь моя очередь быть его щитом. Я не допускаю и мысли, чтобы уйти к себе в комнату или уснуть. Нет, буду сидеть всю ночь, если нужно. Вода на тумбочке, компрессы под рукой. Только вот страх не уходит. Я кладу голову на край кровати, но не сплю. Жду, когда он проснётся нормальным. Жду утра.

***

      Идёт второй день болезни моего брата. К моему горю, улучшений не наблюдается: он продолжает лежать в постели. И если ещё вчера он разговаривал (если его бред вообще можно назвать речью) и бился в измождённых судорогах, то сегодня он молчит и почти не шевелится, словно бы его тело парализовано. Такой яркий контраст заставил меня насторожиться, но потом я решила, что, быть может, это лекарство сделало его таким сонным. Во всяком случае, наверное, лучше смотреть на то, как он спит, нежели на то, как мучается.       Этой ночью я не спала. Сидела на стуле, не покидая Дерека. В буре волнений и реальных проблем мне так и не представилась возможность переодеться. Я решаю наконец-таки снять с себя это чёртово капитолийское платье и надеть что-то простое, домашнее. Уже без опаски, что брат проснётся, я поднимаюсь со стула и направляюсь к двери моим обычным шагом, ведь он спит так крепко, что уже никакие звуки его не потревожат.       Пройдя несколько метров по коридору, захожу в свою комнату и первым делом смотрюсь в зеркало. Я ужасаюсь: бисер, пришитый к воротнику блестит так ярко, что глаза режет, лиловый цвет кажется мне настолько вычурным и броским, что невольно скручивает живот, а эта до одури мягкая ткань через чур балует мою кожу. До чего же мне отвратительно это платье. Переодевшись в домашнюю голубую кофту и бежевую юбку, возвращаюсь к брату. Робкие солнечные лучи только-только озаряют голубой горизонт, а за окном уже шумят поезда. Я отдёргиваю занавески, позволяя солнцу озарить комнату мягким золотистым светом. Я долго смотрю в окно, пока не замечаю краем глаза, что Дерек не спит.        — Прости, что разбудила, — шёпотом говорю я, садясь на кровать.       Дерек смотрит на меня безжизненным взглядом.       — Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я, гладя его холодную руку. — Хочешь есть? Или лучше воды?       Брат вяло качает головой, давая отрицательный ответ. Я вздыхаю, не в силах начать спорить с ним.       — Мне нужно ещё лекарство, — облизнув губы, прохрипел Дерек.       Я впадаю в смятение. Брату действительно не становится легче. Его кожа бледная, глаза тусклые, аппетит и вовсе пропал.       — Думаешь? — неуверенно спрашиваю я.       — Да, можно, — отвечает он, прикрывая глаза. — Хуже больше некуда.       Из моей груди невольно вырывается вздох. Как он смеет говорить такое? Я в буквальном смысле борюсь за его жизнь, а он так просто теряет надежду на выздоровление. На меня накатывает злость, но я сдерживаю её потоки в себе. Кто знает, как бы я повела себя, оказавшись на его месте.       — Всё будет хорошо, — говорю я, улыбаясь уголками губ, — вот увидишь. Совсем скоро тебе полегчает.       Глаза брата красиво сияют в нежном свете утреннего солнца. Оглядывая меня, он расплывается в мягкой сдержанной улыбке, свойственной только ему. Я протягиваю ампулу и шприц. Руки мои дрожат — я боюсь даже прикосаться к этому. Дерек берёт их, отточенными движениями набирает жидкость, вновь без труда находит вену. Вводит медленно, полностью опустошая шприц. Его лицо разглаживается, вздох облегчения. Я рассматриваю Дерека. Где он научился этому? Вдруг я замечаю, как его глаза стекленеют, тело расслабляется слишком резко.       — Дерек? — шепчу я, страх сжимает горло.       Он не отвечает сразу, только смотрит на меня с ужасом в глазах — как будто бы осознал что-то. Шприц падает на пол. Я хватаюсь за голову: "Передозировка!"       — Дерек! — верещу я, ползком приближаясь к кровати.       Я поднимаю шприц, не веря глазам — пустой.       — Нет! — кричу я. — Нет! Дерек, почему?       Его лицо выражает настоящий ужас. Он смотрит на меня с той эмоцией, которую нельзя спутать ни с какой другой. Со страхом.       — Что ты наделал?.. — рычу я, продолжая смотреть ему в глаза через выступившие слёзы.       Неожиданно для самой себя я решаю, что он не умрёт. Молнией подрываюсь с пола, хватаю со стула полотенце и подлетаю к брату.       — Мира, — говорит он, отстраняясь от меня, — уже не поможет. Не надо.       — Дай мне руку! — во всё горло кричу я. Пытаюсь схватить его за запястье, но, несмотря на состояние здоровья Дерека, мои попытки не приносят успеха.       — Почему? — сквозь рыдания спрашиваю я. — Почему, Дерек?       — Прости, — шепчет он, прижимая меня к себе.       — Ты бы выздоровел, — кричу я, вырвавшись из его объятий. — Мы бы вылечили тебя, Дерек! Что делать? Что мне теперь делать?       Как бы я ни старалась сдерживать эмоции, я всё равно продолжаю изнемогать от грудного плача. Брат отворачивает голову. Его глаза становятся влажными. Я смотрю на Дерека, и моё сердце разрывается на части: он никогда не позволял себе и слезинки проронить. Как мне помнится, даже на похоронах мамы он не давал слабину.       — У меня не было другого выбора, — говорит он, поворачиваясь ко мне спиной. — Прошу, найди в себе силы простить когда-нибудь меня.       — Рассказать что, Дерек? — спрашиваю я.       — Наши глупые забавы перешли все границы! — кричит он, и из его носа хлыщет кровь.       Я сдерживаю крик ужаса, чтобы не сбить брата с нужного настроя. Понимаю, что если произнесу хоть слово, то он мне ничего не расскажет. Не в силах смотреть на алую струю, я отворачиваюсь и протягиваю ему полотенце.       — О чём я только думал? — бормочет он, стирая кровь с подбородка и шеи. — Я не воспринимал это всерьёз… я был уверен, что до этого не дойдёт!       Мой мозг кипит от получаемой информации. Я не понимаю ничего, сказанного братом, но чувствую, что его слова — не очередной бред, а правда. И что его исповедь связана со мной.       — Моя милая, — шепчет он, дотрагиваясь до моей щеки, — милая, прекрасная Мира. Наверное, ты никогда не простишь мне того, что произойдёт по моей вине. Просто знай, что я сожалею. Мирабель, я бесконечно люблю тебя!       Дерек хрипит и вымаливает прощение, не слыша ничего на свете. Я задавала ему десяток вопросов, но он проигнорировал их, точно был глухим.       — Прощаю, конечно, прощаю, — со слезами на глазах трепещу я.       Я вижу, как силы постепенно покидают его. Его речь с каждой минутой становится всё более невнятной. Он лежит на кровати, сжимает мою руку настолько крепко, насколько позволяют его силы, и тихо шепчет что-то своё. Я стискиваю зубы. Не хочу, чтобы он уходил из жизни с тяжестью на душе. Несмотря на то, что слёзы переполнили мои глаза, я продолжаю улыбаться уголками рта.       — Мы вдвоём против всего мира, Мира, — шепчет он с улыбкой. — Ты дорога мне.       — И ты мне, Дерек, — отвечаю я с ещё большей улыбкой, отчего слёзы крупными бусинами скатываются по моему лицу.       Я с теплотой смотрю в открытые глаза брата, пока не понимаю, что он уже мёртв.