Морфин

      Дни в приюте тянулись один за другим, словно вагоны бесконечного поезда, мчащегося по рельсам нашего дистрикта. Я осваивалась постепенно, влезая в роль красной как в новую кожу. Тугую, непривычную, но необходимую для выживания. Распорядок дня был строгим: ранний подъём, уборка в комнатах, пресный завтрак в столовой, несколько уроков и обязательные лекции о Голодных играх. Воспитатели, мисс Аллен в первую очередь, регулярно проводили беседы в зале, где показывали трансляции. Мы сидели на скамьях, уставившись в экран или на её строгое лицо. «Игры — это напоминание о нашем единстве, — говорила она, её голос эхом отскакивал от стен. — Они показывают, как Капитолий заботится о нас, подавляя мятеж и обеспечивая порядок. Без них дистрикты снова утонут в хаосе». Я сидела и думала: верит ли она в это сама по-настоящему? Её глаза то стекленели, как у человека, повторяющего заученный текст, то в них мелькала искра — то ли фанатизма, то ли страха перед теми, кто следит за ней.       Но в этой рутине были и светлые моменты — Рэй. Мы виделись незаметно, после уроков, когда красные собирались в углу двора или в тихой комнате для того, чтобы обсудить насущные дела. Он уводил меня в сторону, подальше от чужих глаз. Мы говорили о жизни до приюта, делились воспоминаниями, которые жгли душу. Однажды вечером, после ужина, мы забрались на чердак корпуса «А». Пыльное помещение, погрязшее в паутине. Воздух там был тяжёлый и тягучий. Рэй достал бумагу и угольный карандаш.       — Держи. Сегодня будем учиться рисовать.       — Зачем? — я всё ещё не понимала.       Глаза Рэя пробежались по моему лицу.       — Потому что если мы перестанем рисовать, петь и помнить, кем были, Капитолий победит окончательно. Следующему поколению нужна хотя бы одна живая душа, которая умеет держать карандаш. Этой душой будешь ты.       Я взяла уголь. Неуверенно и слабо, дрожащие пальцы едва удерживали его. Рэй накрыл мою руку своей и провёл первую линию.       — Смотри. Можно показать объём любого предмета с помощью света и тени. Вот так. Объём получается, видишь? Попробуй.       Я повторила. Получилось не очень, но он улыбнулся.       — Лучше, чем у меня в первый раз.       Мы рисовали поезда, вагоны, пути, лица, которые помнили. Он учил меня штриховке, перспективе, тому, как одной линией можно передать движение. Раньше я думала, что рисование — это умение копировать линии. Как оказалось, это сложное искусство, которое требует определённых знаний и умений. Я впитывала всё, как сухая земля дождь. Так, наш пыльный чердак был единственным местом, где я чувствовала себя живой.       В один вечер мы сидели у окна, и я впервые рассказала ему всё.       — Папа умер, когда мне было пять. Его задавило вагоном на сортировочной. При каких обстоятельствах я не знаю. Мама после этого слегла. Просто легла и больше не вставала. Через год её не стало. Чахотка, сказали, но я знаю, что она умерла от горя. Мы с Дереком остались одни. Потом под своё крыло нас взяла тётя. А потом…       Мне не нужно было продолжать. Рэй знал, что было дальше. Он молчал долго, затем тихо сказал:       — У меня мама умерла от пыли в лёгких. Она работала по шестнадцать часов на вокзале. Отец после неё запил. Однажды ушёл на смену пьяный, уснул в кабине, и тепловоз врезался в стоящий состав. Двадцать семь человек погибло. Его судили заочно и повесили в тот же день. Мне было одиннадцать.       Он достал из-под воротника тонкую цепочку. На ней висел крошечный металлический жетон, половинка билета на поезд.       — Мама дала мне это незадолго до смерти. Сказала: «Это твой билет домой». Но я до сих пор не знаю, где этот дом.       Наши истории сближали и роднили нас. Я узнавала его, а он меня. Мне становилось легче понимать его поступки и мотивы. Вместе с тем чувствовалось, как его лояльность ко мне растёт. Он уже не так яро реагировал на мои обиды и ревность, всё чаще утешал и поддерживал. Связь, которая образовалась между нами была для меня по-настоящему особенной. То, что я чувствовала рядом с ним просто никак не передать. Комфорт, принятие, забота, внимание, чуткость, стопроцентное понимание. Он будто знал меня до этого много лет. Мне было просто хорошо с ним. Даже когда мы были скрыты от чужих глаз, мы не целовались, а просто сидели рядом. И этого было достаточно.       А потом пришёл первый день арены. Тем утром нас разбудили в пять. Всё тело болело от напряжения. Меня не покидала мысль о том, что сегодня начнётся настоящая бойня. В приюте все были на взводе: воспитатели объявили, что просмотр будет вечером. Но для меня это совпало с другим кошмаром — первым заданием от миротворца. Мисс Аллен выцепила меня в коридоре после завтрака и потащила в свой кабинет. Миротворец уже ждал меня там. Сидел за столом, словно у себя дома. Белая форма без единой складки, глаза, как лёд. Мне представили его как лейтенанта Кейна.       — Мирабель Клавуар?        Я киваю и слышу, как сзади меня закрывается дверь. Я хочу обернуться, но пересиливаю это ненужное желание. Всё и так ясно, мисс Аллен оставляет меня с ним один на один.        — Первое серьёзное задание, — произносит он, откидываясь на спинку стула. — Платформа семь, ровно в два часа дня. Закладка морфина. Маленький свёрток под третьей скамейкой от края. Клиент будет в тёмно-зелёном плаще. Твоя задача проще некуда: просто сидишь рядом и следишь, чтобы никто не мешал. Вопросы?       Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Морфин? Меня как током ударило от одного этого произнесённого вслух слова. Снова этот проклятый наркотик. Снова эта дрянь, которая убивала Дерека. Нет, нет, нет. Я не хотела иметь с этим дела.       — Сэр, — прошептала я. — Я не могу. Любое другое задание, но не наркотики.       Он усмехнулся.       — Можешь. И сделаешь, — я пыталась возразить, но он пресёк мои попытки жестом руки. — Клавуар, ты не в том положении, чтобы устанавливать правила.       Я хотела взвыть, упасть на колени, разреветься, но чётко понимала, что я бессильна. И каким-то образом на ум пришли столь нужные мне в тот момент слова красных. Мы делаем это, чтобы выжить. У нас нет выбора.        — Хорошо, сэр...       Кейн смирил меня взглядом и кивнул. И этот кивок уничтожил меня изнутри. Я посмотрела на его удовлетворённое лицо и осознала, на что я подписалась. Я согласилась стать той, кто, хоть косвенно, убивает людей. Я стала такой же, как те чёрные торговцы, что поставляли морфин Дереку. И кроме того, в первый день арены я не буду знать судьбу Рона, не буду «рядом» с ним хотя бы через экран. Почему он так волнует меня? Я не знаю. Скорее всего, я просто хочу узнать правду: почему он вызвался добровольцем вместо Дерека? В каких отношениях они были? Дерек ненавидел его, но почему? И тот взгляд со сцены — пристальный, как будто он знал меня. Я хотела, чтобы Рон выжил, чтобы получить объяснения, добраться до истины. Может, это было больше, чем любопытство? Мне нужны все эти ответы.       Я вышла из приюта за час до встречи с клиентом, следуя регламенту миротворца. Одеться нужно было неприметно: серая водолазка, штаны, старые ботинки — ничего яркого. Свою пышную копну чёрных волос по указанию лейтенант Кейна я собрала в низкий пучок, чтобы также не привлекать внимание. Идти пешком, не бежать, не озираться, вести себя непринуждённо, как будто я выбралась на обычную прогулку. Избегать разговоров. Взгляд только вперёд, не глазеть по сторонам. Свёрток положить в карман и до прибытия на платформу вообще не трогать.       Дорога к вокзалу была пыткой. Ветер нёс запах угля и масла, поезда гудели, люди сновали — рабочие, жители дистрикта, иногда пассажиры. Я шла, сердце колотилось, но внешне была крайне спокойна. Седьмая платформа была многолюдной: грузчики таскали ящики, миротворцы патрулировали. Я села на третью скамью от края, как велено, и незаметно сунула под неё свёрток. Минуты тянулись вечностью. Клиент, как и сказал Кейн, был одет в плащ тёмно-зелёного цвета. Я заприметила его ещё вдалеке. Он подошёл ровно в четыре, нагнулся, якобы завязать шнурок, и незаметным движением руки забрал свёрток. Всё. Я посмотрела ему вслед. В голове было пусто. Это правда всё? В душе пробежало тихое и грязное чувство. Я медленно оглянулась по сторонам, чтобы найти подсказку к дальнейшим действиям. Идти? Да, наверное… Я встала, отряхнулась и направилась обратно в приют. Ноги были ватными и подкашивались.       Когда я отошла от платформы, слёзы хлынули сами собой. Я прислонилась к стене переулка, тело затрясло. Кем я стала? Распространителем смерти. Я монстр. Эмоции накрыли волной: вина, отвращение к самой себе и жгучий пожирающий страх. Одной частью я понимала, что выживание требует жертв. Или... это оправдание собственной глупости и бесхребетности? Уже не важно, душа никогда не перестанет болеть. Ведь я предала себя.       Не помню, как вернулась в приют. Я была полностью разбита и еле держась на ногах. Красные ошивались в коридоре: Марк, Ванесса, Гвен, Алекс, Кристофер и Рэй.       — Как прошло? — спрашивает Марк.       Я открываю рот, но слова застряли где-то в горле. Из ниоткуда появился лейтенант Кейн.       — Без лишних глаз и ушей. Неплохо для первого раза, Клавуар.       Марк одобрительно кивает лейтенанту, мол, да, держим планку и даже наша новенькая справилась на все сто. Взгляд Кейна скользит по нам, точно лезвие меча. На его лице вырисовывается довольная ухмылка, и через несколько мгновений он спешит удалиться.       — Действительно неплохо, — с напускным равнодушием произносит Ванесса. — Я удивлена, что ты не подвела нас.       Я не в силах съязвить ей в ответ. Рэй, смиряя её разражённым взглядом, уводит меня в зрительный зал. Как только я поняла, что мы одни, я сломалась: сползла на корточки, слёзы полились ручьём.       — Рэй… я… я подстилка миротворцев, — произношу я навзрыд. — Я предала себя. Стала такой же, как и те, кто погубил Дерека морфином. Я распространила эту дрянь собственными руками! Лучше бы я умерла.       Он садится рядом и обнимает за плечи.       — Что ты такое говоришь? Бель, слушай сюда. Ты просто выживаешь. Миротворцы — машина, а мы всего лишь шестерёнки. Ты сделала то, что нужно. Ты защитила нас всех.       Его слова проникали, как тепло.       — Но я чувствую себя такой грязной, — шепчу я, закрывая лицо руками.       — Ты всего лишь делала то, что должна была. Здесь это вопрос того, чтобы держаться на плаву и не утонуть. Понимаешь? Ты должна это осознать, чтобы двигаться дальше. Иначе не продержишься долго.       Я внимала каждому слову Рэя, постепенно слёзы утихли. Он успокаивал меня ещё какое-то время, пока я не пришла в себя. Спустя пару минут я направилась в свою комнату, где упала на кровать без сил. Вечер казался мне бесконечным. Но наступил момент, когда все в приюте поспешили в зал на просмотр. Осознание того, что я выполнила задание и успела на просмотр, прибавляло немного сил. Воспитатели подгоняли, миротворцы стояли у дверей, их белые формы сияли в тусклом свете ламп. «Скорее! Игры вот-вот начнутся!» — кричала мисс Аллен, её глаза горели фанатичным блеском. Она всегда говорила об Играх с такой страстью, будто это её личная религия.       Я иду в зал, как в ловушку, сажусь в заднем ряду с красными. Рядом со мной Рэй, наши плечи соприкасаются, и это успокаивает. Свет гаснет, экран медленно оживает. Ведущие — Цезарь Фликерман и его напарник Клавдий Темплсмит — заговорили восторженно: «Дамы и господа, добро пожаловать на 58-е Голодные игры! Арена в этом году — настоящее испытание огнём! Представьте: вулканический остров, окружённый кипящим океаном, с реками лавы, гейзерами пара и скрытыми огненными ловушками. Распорядители превзошли себя — это адский лабиринт, где каждый шаг может стать последним!» Камера показала панораму: огромный остров, покрытый чёрным вулканическим пеплом, с центральным вулканом, извергающим дым. Реки лавы текли, как расплавленный металл, освещая всё оранжевым сиянием. Густые леса из странных огнестойких деревьев с листьями, похожими на языки пламени, скрывали гейзеры — фонтаны горячего пара, которые могли обварить за секунды. Скалы с трещинами, откуда вырывались вспышки огня, и пещеры, полные токсичного газа. В центре раскинулся Рог Изобилия. Золотой рог, полный оружия, еды и припасов, окружённый платформами трибутов. Океан вокруг кипел, с булькающими пузырями. Никто никуда не уплывёт. «Температура на арене достигает 40 градусов в тени, — щебетал Цезарь. — А в лавовых зонах — до 1000! Трибутам придётся бороться не только друг с другом, но и с самой природой!»       Рэй, не отводя взгляд от экрана, наклонился ко мне:       — Восемь баллов — это неплохо для Рона. Выше среднего.       Он помолчал, глядя на экран, где показывали арену, раскрывающуюся перед зрителями, словно пламенный цветок. Я не могу вымолвить и слова, глядя на арену. Они делают всё, чтобы не оставить и малейшего шанса для выживания трибутов из простых дистриктов. Арена выглядит как вулкан в разгар извержения.       — Но не знаю, поможет ли Рону его высокий балл в этом аду, — произносит Рэй, поражённый кровавой изобретательностью распорядителей, наверное, не меньше меня. — Если он спрячется, у него будут шансы. Но если они решат подтолкнуть всех к центру… начнётся мясорубка.       Я прокрутила воспоминания. Рон получил восемь баллов, что считалось неплохой оценкой для дистрикта вроде нашего. Как правило, это свидетельствовало о том, что трибут смог проявить себя. Это влечёт за собой внимание спонсоров, потенциальные подарки. Но Рэй прав — арена ужасала.       Трибуты на платформах застыли. Камеры не упустили шанса показать каждого во всей красе. Лилия Финч из нашего 6-го дрожит, её глаза полны ужаса, она оглядывается, как загнанный зверек. Следом показали Рона. Он стоит спокойно, его аквамариновые глаза сканируют арену. Никакого страха и паники, только сухой расчёт. Профи из дистрикта один — Лилиан Глэйм и Кэш Касвелл — чуть ли не ухмыляются, пожирая взглядом трибутов из дальних дистриктов, а их мускулы напряжены, вот-вот готовые к рывку. Клара Стоун и Тим Брик из второго переглядывались между собой холодно и расчётливо. Ноа Лавер из третьего стоит неподвижно, её светлые глаза спокойны, как у статуи. Генри Браун, её партнёр с бритой головой осматривает арену одними глазами. Мариана Джонс и Финн Трайдент из дистрикта четыре сжимают кулаки, словно уже готовы ринуться в кровавое месиво. По телу пробежали мурашки от этих двоих. Анжела Боул из пятого выглядит сосредоточенной, но её партнёр Джозеф Миллер нервно озирается по сторонам. Лейла Моррис и Айден Барк из седьмого сосредоточены, будто бы готовы идти в бой плечом к плечу. Сидни Тред и Мэйсон Купер из восьмого — она тощая, он широкоплечий — переминались. Шерил Харвест из дистрикта девять казалась потерянной, её глаза блуждают, как у безумной, Камерон Джонсон отстранился от неё. Не удивительно. Оливия Кларк и Рэнч Хорд из десятого отсчитывали секунды до сигнала. Эмма Картер и Норман Андерсон из дистрикта одиннадцать были полными противоположностями друг друга — она маленькая и хрупкая, он мощный и суровый. Не уверена, будет ли он защищать Эмму. Эшли Грин и Хейз Смит из двенадцатого. Та самая шатенка в сером платье, которую я хорошо запомнила с Жатвы. Её глаза всё также обеспокоены. Парень из двенадцатого выглядел собранным и сконцентрированным. Должно быть, они будут держаться вместе.       Гонг ударил, и хаос ворвался на арену. Первые минуты были кошмаром. Трибуты сорвались с мест, и кровь полилась рекой. Профи рванули к Рогу первыми. Лилиан Глэйм только схватила нож, как тут же вонзила его в парня из 9-го, Камерона Джонсона. Бедняга замешкался, что стоило ему жизни — он упал, захлёбываясь кровью, в лужу лавового кипятка. Кэш Касвелл, следуя примеру напарницы, тоже использовал нож и метнул его в девушку из десятого, Оливию Кларк. Она попыталась увернуться, но угодила ногой в трещину, из которой вырвался пар. Я отвернулась. Слышались протяжные вопли. Сваренная заживо Оливия Кларк упала замертво. Клара Стоун из второго рубанула мечом по девушке из одиннадцатого. Маленькая, тонкая, она пыталась бежать, но её увечья не были совместимы с жизнью. Вся в крови, она упала с душераздирающим криком. Тим Брик проткнул копьём парня из пятого, Джозефа Миллера. Мариана Джонс и Финн Трайдент из 4-го работали в паре: она собирала самые ценные припасы и оружие, он прикрывал её, орудуя булавой — парень из 7-го, Айден Барк погиб от удара по голове. Тактика профи была жестокой и расчётливой: они образовали круг у Рога, не давая остальным дистриктам и малейшего шанса захватить что-либо с собой. «Профи доминируют, — ликует Клавдий. — Уже пять смертей!»       Но не все бежали к центру. Лилия Финч запаниковала, увидев бойню, и рванула в лес. Она поскользнулась на пепле и упала у гейзера — пар обжёг руку. Арену пронзил её истошный крик, но она вскочила и скрылась в обугленных деревьях. Девушка из двенадцатого, Эшли Грин нырнула в кусты, её партнёр Хейз Смит последовал за ней — они держались вместе, пытаясь найти воду. Шерил Харвест из девятого, потерянная и странная, просто стояла, бормоча что-то — гейзер взорвался рядом, обварив её, как Оливию. Я закрыла лицо руками. Она упала с воем. Её партнёр Камерон Джонсон уже мёртв — она осталась совсем одна и не имела шансов на спасение. «Арена не дремлет, — вкрадчиво произнёс Цезарь. — Это не просто бойня, это симфония огня!»       Рон… мой взгляд прилип к нему. Он не бросился к Рогу, а скользнул в сторону, пригнувшись и используя пепел как покров. Схватил ближайший рюкзак и нырнул в трещину, где пар скрыл его. Камера едва его поймала: прямо на ходу он намазал лицо грязью, смешав её с чёрной сажей, и слился с землёй. «Смотрите на дистрикт шесть! — удивился Цезарь. — В отличие от остальных, кто-то использует арену в свою пользу. Рон Флинт поражает! Это маскировка уровня профи!» Моё сердце сжалось от счастья и горя одновременно. Он сможет, я верю. Неподалёку сидящий синий парень шепнул: «Это наш доброволец. Смотри-ка, он не промах, оказывается!» Я сидела, потрясённая. Осознание пришло не сразу. Это первый раз, когда я смотрю Игры, где трибут так или иначе соприкасается с моей жизнью. Рон спас Дерека. Спас, а теперь мучается в этом аду. Его тактика осталась прежней, как и на тренировках. Скрытность и наблюдательность стали его верными союзниками в Играх. Он не геройствует, а выживает. Но как долго он сможет продержаться?       Бойня у Рога длилась минуты три, но казалась мне целой вечностью. Наступила шестая смерть: девушка из восьмого, Сидни Тред, схватившая лук, но не успевшая достать стрелу, пала от удара. Клара Стоун проткнула её мечом. Камера переключилась на парня из десятого, Рэнч Хорд, попытался бежать с припасами. Прямо под его ногами взорвался гейзер, обварив каждую клеточку его тела. Бриа добила его. Здесь это можно расценивать как знак милосердия. Девушка из седьмого, Лейла Моррис, успела взять своё коронное оружие — топор. Профи окружили её, точно стая волков. Лейла пыталась не подпускать их к себе: топор безустанно свистел в воздухе. Но когда против тебя идут сразу несколько трибутов, проигрыш практически неизбежен. Тим Брик воспользовался заминкой и метнул острое копьё прямо ей в сердце.       Трибуты гибли один за другим. Осознание всего ужаса било меня током: сколько напрасных и жестоких смертей. И ради чего? Чтобы что? Я покосилась на мисс Ален. Её взгляд был направлен на экран, руки прижаты к груди. О чём она сейчас думает? Я всё же готова поспорить, что её не ужасает всё происходящее. «Уже девять», — качает головой Кладвий. «О, да! Первые часы самые опасные!» — подхватывает Цезарь.       Профи тем временем обчищают Рог. Тащат всё, что могут унести: оружие, еду, воду, медикаменты, и отступают в лес. Наверное, хотят найти более прохладное место. Их было шестеро: по двое из первого, второго и четвёртого. Они шли стаей, смеясь и играя с оружием, как будто это развлечение. «Они сильны, — прошептал Рэй. — Но самоуверенны». Я кивнула, мысли пулей вернулись к Рону. Я вновь ощутила беспомощность своего положения. Рон там, в этом огне, один против всех, а я здесь, в клетке. Могу только смотреть и надеяться, что он выберется. Рассматриваю его тяжёлый, уставший взгляд, скользящий по арене. Представить не могу, какого ему сейчас. И я не смогу ничем помочь даже тогда, когда его жизнь будет висеть на волоске. Это ужасает меня.       В зале кто-то из синих парней фыркает: «Профи всегда так — думают, что арена их игрушка». Остальные подхватывают его слова, гудя, как рой пчёл. Мисс Аллен шикает: «Тишина! Вам есть чему у них поучиться.» Красные переглядываются. Ванесса с незаметной ухмылкой смотрит на экран, Марк шепчет: «Да, вот только они сожрут друг друга первыми». Атмосфера в зале была тяжёлой: дети сидели, затаив дыхание, кто-то всхлипывал, кто-то сжимал кулаки. Арена на экране казалась мне такой далёкой, такой яркой и нереальной. А здесь, в приюте, всё было серым и холодным. Настоящим. Тихим шёпотом я умоляла Рона держаться. Сердце сжималось при мысли о том, что его не станет.       Камера переключилась на других выживших. Парень из дистрикта-11 прячется в пещере. Хотел переждать неожиданно нахлынувшую жару, но вышел слишком рано. Лавовый ручей изменил русло, и он сгорела заживо. Проделки распорядителей. Я не смогла сдержать вздох, наполненный вселенским отвращением и ненавистью. Им мало зрелищ? Уже десятая смерть. Хэйз из дистрикта-12 карабкался по скале. Внезапная вспышка огня из трещины обожгла ему руки — он сорвался в пропасть. Я зажмурилась. Одиннадцатая.       Рон… он выждал. Когда бойня утихла, он вылез из ущелья, весь в пепле, невидимый, словно призрак. Он двинулся к окраине Рога, схватил брошенные кем-то из профи нож и флягу, потом нырнул обратно в лес. Там он встретил парня из третьего. Генри Браун. Они кивнули друг другу, без слов. Генри показал провода: «Сделаем ловушки», — прошептал он. Рон одобрительно посмотрел на улов, и они двинулись вместе, прячась среди кустов. «Назревает интересный дуэт! — отмечает Цезарь. — Мозги против мышц».       Все трибуты хотели отдышаться после бойни у Рога. Так, девушке из пятого удалось спряталась у большого дерева, используя его листву как завесу. Но день шёл, и арена показывала зубы шире. В полдень гейзеры вокруг её убежища начали испускать дым. Анжела Боул умерла от ожогов. Она казалась такой обычной, как любая из нас здесь. Бедняжка просто пыталась выжить, прячась в обугленной части леса, где деревья тлеют, как сигареты в пепельнице. Но Капитолий не знает жалости. Распорядители не упустили возможность показать, как это случилось, во всех красках — шаг за шагом, кадр за кадром, пока ведущие щебетали: «О, бедняжка, с гейзерами шутки плохи!». Анжела хотела убежать подальше от двух опасностей: гейзеров и профи, которые уже поделили Рог и теперь охотились на слабых. Земля под ней дрожала, пепел скрипел под ботинками, воздух был горячим. Она споткнулась о трещину, одну из тех, что покрывали арену, как паутина, и пар вырвался фонтаном, обдавая её с ног до головы. Это был не просто пар, а кипящий, смешанный с вулканической серой и кислотой. Она закричала. Высокий, пронзительный крик, который эхом разнёсся по залу, заставив некоторых серых девочек зажать уши. Камера приблизила: её кожа на руках и лице мгновенно покраснела, как от ожога солнцем. Волдыри вздулись огромными пузырями, жидкость текла по щекам, смешиваясь с её слезами. Её комбинезон с текстильными вставками намок и прилип, пар пропитал ткань, и она начала дымиться, плавясь на теле, как воск на свече. Волокна горели, оставляя чёрные дыры, обнажая обугленную кожу под ними. Она упала на колени, пытаясь отползти, но гейзер не утих, новый всплеск ударил по спине, и я увидела, как её волосы опалили, концы загорелись, как сухая трава. Увечья были ужасны: лицо Анжелы превратилось в сплошной волдырь, глаза опухли, кожа на руках слезла лоскутами, обнажая под ней красное мясо. Ноги были обожжены до костей, она не могла встать, ползла, оставляя за собой жидкий кровавый след. Это была уже не Анжела Боул, а её тело, которое корчилось в агонии. Комментаторы вздохнули: «Пятый дистрикт тоже не спасся от огня арены, друзья!» Она еле доползла до скалы, но и там её ждала новая трещина. Пар добил её. Тело обмякло, кожа почернела местами, одежда превратилась в висящие лохмотья. Пушечный выстрел разнёсся эхом. Двенадцатая. Я сидела, слёзы жгли глаза. Она была как я — обычная, из простого дистрикта, пыталась продержаться, но арена сожрала её. Нет, не арена. Капитолий. Жалость к ней смешалась со страхом за Рона. На её месте мог быть он. В зале кто-то из серых всхлипнул, мисс Аллен шикнула: «Тишина! Учитесь на ошибках.» Но я заметила: даже она отвернулась на миг.       Распорядители переключили внимание на профи. Они, видимо, не найдя более хорошего места, решают вернуться к родной гавани. Разбивают лагерь у Рога и принимаются за приготовление ужина: жарят мясо на лавовом камне. Разговоры посвящены грандиозным планам и обсуждением павших трибутов. «Мы возьмём всех,» — самоуверенно заявил парень из первого.       Рон и Генри ушли в глубину леса, найдя укрытие. Камеры показывали это не сразу, а фрагментами. Так, как будто бы сама арена не хотела раскрывать секреты выживших. Они крались по обугленному лесу, деревья тлели изнутри: их кора потрескалась, из щелей вырывался дым. Воздух, судя по всему, был таким горячим, что дышать казалось пыткой. «Как будто стоишь у открытой двери печи», — произнёс Генри. Пепел хрустел под ногами, листья, похожие на языки пламени, шуршали, готовые вспыхнуть от малейшей искры. Рон шёл первым пригнувшись, почти ползком, его аквамариновые глаза сканировали всё вокруг, как у зверя, чующего опасность. Он принюхивался, как будто мог уловить запах смерти. В одной трещине в скале присутствовал резкий запах серы. Газ, невидимый убийца. «Не туда,» — шепнул он Генри, оттаскивая его за рукав, и они её обошли стороной. В другой пещере пар вырвался внезапно. Горячий, обжигающий, как удар кипятка, он чуть не обдал лицо и руки Генри. Рон молниеносно оттолкнул его назад, прижав к земле. «Внимательнее», — прошептал Рон, его голос спокойный, но в глазах было напряжение. Они обошли ещё несколько — каждая казалась ловушкой, где смерть ждала в темноте.       Наконец, им удалось найти то, что они искали. Узкая трещина в скале, скрытая за обвалившимся кустом с тлеющими ветками, без запаха серы, без жара. Рон зажёг спичку из рюкзака: крошечное пламя дрогнуло, но горело ровно, не вспыхнуло синим от газа, не погасло от яда. «Безопасно», — шепнул он, и в его голосе мелькнула редкая нотка облегчения. Они вползли внутрь на четвереньках, пепел осыпался с потолка, но внутри было прохладно, как в подвале старого дома, без трещин, без дыма. Стены гладкие, вулканическое стекло блестело в слабом свете, пол сухой. Эта пещера стала их надёжным убежищем от жары и других трибутов.       — Почему профи не заметили эту пещеру, не забрались туда? — шепчу я Рэю.       — Они и не искали, у них другая стратегия, — вполголоса поясняет он. — Им важно контролировать центр и всё видимое пространство, чтобы никто не подобрался к еде и оружию. Профи предпочитают открытое место для обороны, где смогут издалека видеть трибутов и устраивать им засады. Конечно, хвастовство перед спонсорами тоже никто не отменял.       Лес для них был «территорией аутсайдеров», полной скрытых опасностей: газа, переродков и ловушек. Они отступили к Рогу. Там власть, там шоу. Пусть так, зато у Рона появляются реальные шансы выжить. Я смотрю, как он плетёт витиеватые сети из верёвок, которые схватил у Рога. Узлы были особыми, какими перевязывали грузы для транспортировки, где Рон, наверное, работал или учился — крепкие, надёжные, просто так не развяжешь. Он переплетал верёвки с ветками обугленных кустов и листьями, похожими на языки пламени, нанося сверху пепел и грязь пальцами — слой за слоем, пока вход не стал невидимым, как тень в густом дыму. Снаружи их укрытие выглядело как просто часть скалы, тонкая трещина, заваленная мусором. «Рон, это гениально! Никто не увидит,» — восторженно произнёс Генри, проверяя конструкцию на прочность.       Генри тоже время зря не терял и после маскировки укрытия принялся устанавливать свои сооружённые ловушки. Он взял батарейки и тонкий металл, скрутил простую цепь: провод натянут поперёк входа, замкнутый на искру. Если кто подойдёт и заденет, цепь разорвётся, случится короткое замыкание, и искры полетят, как фейерверк, поджигая всё вокруг. Идея взята из третьего дистрикта. «Как сигнализация на заводах, — сказал Генри тихо, улыбаясь впервые. — Там провода на дверях — тронешь, и тут же звонок. В нашем случае будет огонь». Обходить ловушку они сами собирались по метке. Рон нацарапал на земле едва заметную линию. Узел был скрыт под листьями, а провод тонкий, как паутина.       Я смотрела на экран, сердце колотилось: они умны и так хорошо дополняют друг друга. В зале красные переглядывались. Нил прошептал: «Хитро», Ванесса кивнула, глядя на Марка: «Они могут дотянуть». Но я не расслаблялась ни на минуту. Всем известно, на что способны распорядители. Дети затаили дыхание, миротворцы стояли неподвижно. Гвен, показавшаяся мне в тот момент безнадёжной оптимисткой, подбадривающе улыбается мне. «Всё будет хорошо», — произносит она одними губами. Я улыбаюсь ей в ответ.       На арену опустилась ночь, заиграл гимн Панема. В небе одно за другим появились лица погибших. Двенадцать имён в небе. Я глазам своим не верила: это половина.       В зале зажгли свет. Дети расходились, шепча: «Двенадцать мёртвых…» Я осталась сидеть, глядя на чёрный экран, где ещё несколько минут назад было лицо Рона. Рэй встал и протянул мне руку:       — Пошли. Тебе нужно выспаться. Завтра будет трудный день.       Я взяла его ладонь, но в голове крутилась только одна мысль: Рон жив. И он смотрит на меня, даже когда между нами сотни километров и стеклянная стена арены.

***

      Жизнь в приюте после того первого задания превратилась в сплошной кошмар, где каждый день был похож на предыдущий. Я просыпалась от звона колокола, и сразу вспоминала: Дерек мёртв, Рон на арене, а я здесь, в этой серой клетке. Ещё не открыв глаза, я чувствовала, как холод проникает под тонкое одеяло, а в голове уже крутились мысли о предстоящих заданиях: запах угля на платформе, дрожь в руках, свёртки. Я вставала, умывалась ледяной водой, которая жгла кожу. Все красные ходили в столовую. Приёмы пищи были единственной возможностью для встреч в полном составе. Все относились ко мне и с жалостью, и с ожиданием.       Я не оставалась без поддержки. «Ты хорошо справляешься, Мирабель», — говорила Гвен за завтраком, размазывая водянистую кашу по тарелке. Я старалась держаться, улыбаться через силу, но внутри всё кричало от вины, от одиночества, от того, что каждый день я становилась частью того, что убило моего брата. Задания миротворцев стали моей рутиной. Сначала они давали разные, чтобы проверить мои способности.       — Клавуар, необходимо завести диалог с рабочим на второй платформе. Узнай о задержке груза, — как-то раз поручил мне лейтенант Кейн.       Его голос был холодным, как лёд. Я шла, вновь одетая неприметно, чтобы не выделяться в толпе. Платформа была забита людьми: грузчики таскали ящики с маркировкой «Капитолий — медикаменты», пассажиры ждали поезда, миротворцы патрулировали. Я села рядом с рабочим в серой куртке, он курил, глядя на рельсы. Я попыталась заговорить:       — Извините. Давно ждёте поезд? Мой опаздывает, — это было ужасно: мой голос дрожал, глаза бегали.       Я не умею врать, а уж тем более ладить с людьми. После всего, что случилось с Дереком, я стала слишком замкнутой. Конечно, он почувствовал неладное, подозрительно оглядел меня.       — Тебе чего? — прошипел он.       Я запнулась, пробормотала что-то о билете и ушла ни с чем.       — Да что с тобой не так? Ты какая-то нервная, — отчитал меня Кейн позже.       Я не могла ничего возразить. Он был абсолютно прав, со мной действительно было что-то не так. Я бесполезна.       На следующий день мне дали другое задание: войти в разговор с торговцами у третьего вагона, представившись внучкой одного из машинистов, разузнать имена и детали о подозрительных грузах. Я уверена, что любой из красных смог бы выполнить это задание с лёгкостью. Будь то Гвен, которая сошла бы за свойскую девчонку, или грозный Бастер, выглядящий как парень, который не будет трепаться попусту. Но я — не они, и это злило меня. Я не понимала, как вести себя расслаблено и непринуждённо, как налаживать контакт с людьми. Как они это делали? В чём был их секрет? Я хотела, я стремилась к этому, но все мои попытки с треском проваливались одна за другой.       Было облачно и очень ветрено. Небо висело низко, оно было тяжёлое, как свинцовая крышка, а ветер хлестал по лицу, неся с собой запах дождя и горячего металла от рельсов. Он задувал под серую кофту, пробирал до костей, и я шла, сгорбившись, пряча руки в карманах. На душе, признаться честно, было также серо-тоскливо: я заранее знала, чем всё закончится. Это уже второе задание подряд, которое я провалю. Страх сжимал горло проволокой. «Что скажет Кейн?» — думала я, а шаги эхом отдавались в пустом переулке. Красных, может, и не накажут, но на руку это точно никому не пойдёт. Они очень дорожат своим статусом и положением. Я чувствую себя грязным пятном на их белоснежной репутации… Я не могу, не умею врать, не умею притворяться. Я просто та, кто потеряла брата и теперь теряет себя.       Я сама не помню, как оказалась на вокзале. Торговцы стояли у вагона. Трое мужчин в потрёпанных куртках и с щетиной на лицах, курили и переговаривались низкими голосами. Я шла к ним, а сердце стучало, как молот по наковальне, громко, отчаянно, будто хотело вырваться и убежать само. Я не успела заговорить, они первые обратили на меня внимание. Один повернулся, прищурился, увидев девчонку в серой одежде, что крадётся слишком тихо. Казалось, это был самый удачный для меня момент — они сами сделали первый шаг, но я опешила, язык прилип к нёбу, земля ушла из-под ног. Я медленно попятилась куда-то в сторону, чувствуя, как кровь отливает от лица. Они недоверчиво переглянулись, перекинулись парой слов. Один из них, высокий, с грубыми руками, подошёл и схватил меня за руку: «Что здесь шастаешь одна, девчонка?» Его пальцы впились в меня, боль пронзила запястье. Я еле вырвалась, вывернув руку, и убежала, слыша за спиной их смех и крики: «Стой, мелкая!»       Я бежала по переулкам, ветер бил в лицо, слёзы смешивались с дождём, который наконец хлынул. «Это конец», — стучало в голове. Второй провал подряд. Они этого так не оставят. И все из-за меня. Дыхание сбивалось, ноги подкашивались, но я не останавливалась, пока не влетела в приют, промокшая и дрожащая. «Что теперь?» — думала я, падая на койку. Жалость к себе накрыла волной. Я не создана для этого. Я ничтожество, и с этим ничего нельзя сделать. Гвен нашла меня позже и начала выпытывать, что случилось. Я только покачала головой, помню, как слёзы текли без остановки. Она обняла меня: «Ни у кого не получалось с первого раза. Потерпи, всё утрясётся».       Гвен вытащила меня из комнаты и мы пошли по коридору. Ноги были ватными, а в груди всё сжималось от страха так, будто кто-то завязал узел на сердце и затягивал его сильнее с каждым шагом. Из-за угла появилась мисс Аллен и направилась к нам стремительным быстрым шагом. Её голос был тихим, но твёрдым: «Я как раз тебя искала. Лейтенант Кейн ждёт». Я уже знала, зачем. Два промаха подряд, и теперь меня ждал серьёзный разговор. Что он скажет мне? Будет отчитывать? Выкинет меня в ряды серых? Я ожидала крика, угроз, может, даже избиения — миротворцы не церемонились. Вина жгла изнутри. Я подвела красных, подвела себя. Почему я не могу просто… врать, как все? Я тихо постучала к дверь и вошла.       — Коммуникация не твой конёк, — раздражённо начал Кейн, потирая глаза.       Он сидел за старым столом в маленьком кабинете мисс Аллен — комнате, которую миротворцы сделали своей. Стены были голыми, только серый бетон и доска с расписанием. Лампа на потолке мигала тускло, отбрасывая длинные тени на пол. В воздухе пахло табаком и дезинфекцией. Кейн курил, не стесняясь, пепел с сигареты падал прямо на стол, рядом с папкой с моим именем. Сам он был высоким, широкоплечим, в белой форме без единой складки, но лицо... уставшее, с тёмными кругами под глазами и щетиной на подбородке. Его серые и холодные, как сталь рельсов, глаза смотрели на меня сверху вниз, с лёгким презрением, но и с расчётом. Как будто прикидывал, могу ли я быть полезна и сколько ещё протяну.       — Два простейших задания, и ты запорола оба, Клавуар, — продолжил он, голос низкий, но резкий, как удар плётки. — Заговорить ты не смогла. Наврать тоже. Мы не держим балласт. Красные — элита, потому что всё выполняют. А ты… — он откинулся на стуле, скрипнувшем под его весом, и выпустил дым в мою сторону. — Ты слишком честная. Слишком правильная. Глаза выдают всё — страх, вина, что там у тебя ещё. Люди чуют это.       Я стояла, опустив голову. Слёзы жгли, но я не позволяя дать себе слабину. Я вновь осознавала его правоту, и от этого становилось ещё хуже.       — Но ты незаметная, — добавил он, усмехнувшись уголком рта. — Аккуратная. Когда речь не заходит о диалоге с людьми, ты хороша, сливаешься с толпой, как тень. Поэтому… — он затушил сигарету и наклонился ближе. — Переходим к наркотикам. Клиенты, дилеры, поставщики, рабочие и прочие, прочие приходят к тебе сами. Тебе остаётся только отдать товар. Никаких спонтанных разговоров. Никакой лжи. Просто делаешь и уходишь.       Новость ударила, как плеть. Я стояла молча, но слёзы сами повалились из глаз.       — Даже не начинай, — отмахнулся Кейн, посмотрев на моё лицо, — я и так пошёл навстречу Марку. Он попросил дать тебе ещё один шанс. Не разочаруй.       Я кивнула в знак понимания и поспешила удалиться. Боль была огромна. Рэй долго не мог меня успокоить. Я чувствовала себя предательницей. Но это был не мой выбор. Я чувствовала, что ненавижу всё вокруг и себя в том числе. За свою никчёмность, бестолковость, за слабость. Я долго плакала той ночью. Каждое утро мне поручали новые задания. Все воспитатели были в курсе. Мисс Аллен одобрительно кивала, когда я выходила из её кабинета. Её глаза были пустыми, но в них всё же была капля чего-то, напоминающего сочувствие.       Я уже перестала отсчитывать дни, проведённые здесь. Просыпаюсь звона колокола, смешивающегося с пронзительным криком, который эхом разносится по коридору: «Подъём! Почему проснулись ещё не все?» Голос был как лезвие ножа, резкий и острый, проникающий в душу. Я открываю глаза в полумраке комнаты. Мои чёрные кудри спутались за ночь, лицо опухло от слёз, которые я прятала в подушку, а тело ныло от усталости так, как будто каждый день выжимал из меня все соки. При мысли о том, что меня ждёт ещё один день, я чувствую, как в горле появляется жгучий ком. Я сажусь на койку, мои ноги касаются холодного пола, пробирающего до костей. Мои соседки суетятся, перешёптываются и, стараясь не попадаться мне на глаза лишний раз, спешат выскользнуть из комнаты. Я тянусь за деревянным гребнем, единственной вещью, что напоминала о родительской любви и теплоте дома. Я расчёсываю волосы медленно, морщась от боли, когда узлы рвутся. Мысли кружат вокруг Рона. Жив? Что с ним сейчас? Я заправляю койку, прибираюсь на тумбочке и иду умываться в общую ванную. Вода из крана была ледяной, с ржавчиной, которая оставляла коричневые разводы на коже. Надеваю форму, серую, уже немного застиранную. «Мира, не сломайся сегодня», — шепчу я себе, выходя в коридор.       В коридоре я сталкиваюсь с Люси Нил, той самой девчушкой из серых, которая когда-то пугала меня своим видом. Она шла, сутулясь, её заношенная форма висела, как на вешалке, коленки содраны, руки сухие и потрескавшиеся. Такая же как в первый день нашей встречи. Люси была непосредственной, прямолинейной, не злой, но болтливой, как будто пыталась заполнить пустоту вокруг словами. Мы не должны общаться, но она подходит прямо ко мне, игнорируя все правила.       — Эй, Мирабель, — восклицает она, наклоняя голову набок, как любопытный птенец. — Ты как всегда такая бледная. Что, опять на прогулку идёшь? Расскажи, что там, за забором? Кстати, Рон молодец, всё ещё держится на арене.       Я замираю, удивлённая её смелостью: все серые боятся красных, но Люси смотрела с детской надеждой, её серые глаза блестели. Я почувствовала жалость. Она выглядела такой же потрёпанной, как я внутри.       — Да, держится, — отвечаю я тихо, не зная, почему не отшила её.       Люси кивает:       — Я за него болею. Может, наш дистрикт наконец выиграет.       Она улыбается щербатой улыбкой и уходит, а я стою и чувствую странное тепло: её простота трогала, напоминала, что даже в этой клетке есть те, кто держится. Слова Люси почему-то зацепили меня. У Рона действительно есть шанс на победу.       Приходит время завтрака. В столовой было как всегда душно и шумно, воздух густой от пара каши и чего-то кислого, что всегда витало над длинными столами. Лампы мигали тускло, отбрасывая дрожащие тени на лица детей, делая их ещё более уставшими. Теперь я поняла, что все были рассажены по секторам. Серые сидели в центре, синие с их привилегиями — слева. Мы сидим в правом углу, как элита в своей башне. Я прохожу к нашему столу. Нил сообщает, что с нашей едой сейчас проблематично, так что в ближайшее время будем питаться здесь. Марк жуёт молча, его глаза опущены. Ванесса болтает с Гвен о каком-то парне из серых. Её рыжие волосы вспыхивают под светом лампы, голос живой, но я чувствую нотки усталости. Бастер и Кристофер перешептываются о заданиях. Алекс молчит, его худое лицо напряжено. Рэй посматривает на меня. В воздухе витает напряжение.       — У нас проблемы, — говорит Марк тихо, когда мисс Аллен отвернулась, раздавая хлеб. — Миротворцы давят, хотят больше информации о «нелояльных». Будет плохо, если не сдадим. — Его голос был твёрдым, но я чувствовала, что он боялся, как и все мы.       Ванесса кивает, её глаза темнеют:       — Лейтенант в последнее время на взводе. У меня задание провалилось вчера — клиент не пришёл, а Кейн на меня сорвался. В чём моя вина?       — Аналогично, — скрипит Бастер. — Дождь смыл мою метку, и свёрток в итоге нашли миротворцы. От Кейна нормально прилетело, никогда не видел его таким злым. Ещё одна осечка, и нас всех точно...       Алекс молчит, но его глаза были полны страха, он сжимает ложку так, что костяшки побелели. Я оглядываю ребят. Их проблемы такие же, как мои: давление, страх провала, постоянное ощущение, что один шаг не туда — и всё рухнет. Я тоже боюсь. Но моя боль другая, она глубже. Дерек мёртв из-за этой дряни, а я теперь её раздаю. Дурацкая жалость к себе накрывает волной. Слёзы жгут глаза, но я моргаю, не позволяя им выкатиться.       Кейн не любит опоздания, его правило висело над нами, как дамоклов меч. Но я задерживаюсь, помогаю Гвен убрать тарелки, не могу не помочь ей. После спешу в наш корпус. Кейн сидит за столом. Уставший, но строгий, в белоснежной форме, что сияла, как насмешка над серостью нашего приюта. Он потирает лоб, сигарета тлеет в пепельнице, дым висит в воздухе, жгучий и горький.       — Опоздала, Клавуар, — говорит он низко, не поднимая взгляда. — На минуту, но опоздала.       Я замираю в дверях, горло сжимается:       — Простите, сэр… — он отмахивается от моих слов, тушит сигарету, оставляя в пепельнице чёрное пятно.       — На сегодня три задания, — он пододвигает сложенный вчетверо сероватый лист, — как обычно, здесь вся информация: время, имена, адреса. И вот ещё список, его нужно будет передать, не потеряй.       Я киваю и беру со стола листы, мои пальцы дрожат, бумага кажется тяжёлой, как кусок металла. Страх смешивался с отвращением к себе. Опять это… опять морфин. Но чем быстрее начну, тем быстрее разделаюсь с этой грязью. Прощаюсь с лейтенантом, но он даже не поднимает глаз, только устало машет рукой. Выхожу из кабинета, дверь скрипит за спиной, и коридор приюта обдаёт холодом: серые стены, облупившаяся краска и приевшийся запах плесени.       Выхожу под дождь — он моросил мелко, но упорно. Наш дистрикт напоминает мне огромные лабиринты путей: поезда грохочут где-то вдалеке, как гигантские звери, вагоны, переполненные грузами для Капитолия, скрипят, а люди спешат по мокрым улицам. Дым от паровозов висит низко, делая всё призрачным. Здесь нет ярких цветов, только серость, ржавчина и сотни усталых лиц с пустыми глазами. Наверное, дух шестого и заключался в этом постоянном движении без капли надежды. Поезда увозили всё ценное в Капитолий, оставляя нам пыль и эхо гудков.       Я направляюсь к четвёртой платформе. Грузчики как всегда таскают ящики, миротворцы патрулируют, а их белые формы контрастируют с окружающей грязью. Рабочий ждал меня у вагона, переминаясь с ноги на ногу. Седой, с мозолистыми руками, лицо в копоти. Я незаметно передаю ампулы. Мои пальцы касаются его ладони, холодной и грубой. Следом же он суёт бумажку с именами мне в карман и уходит, не глядя назад. Я стою под дождём ни жива ни мертва. Что я делаю? За каждым именем из этого списка стоят живые люди со своими жизнями, судьбой и мечтами. А я вот так просто их сдаю, как последняя шестёрка. Я провожаю рабочего тяжёлым взглядом. Сейчас он отойдёт куда-то в тихий закоулок и рутинно закинется морфином. Дистрикт шумит вокруг: поезда, люди, дождь. Но в такие моменты я чувствую себя особенно одинокой и потерянной.       Следующее задание ждало в переулке у вокзала: встреча с дилером. Дождь начал идти сильнее. Капли стучат по крышам жестяных навесов, как нетерпеливые пальцы по столу. Переулок, где мы должны были встретиться, был тёмным, узким, зажатым между складами с облупившейся краской. Я знала это место, там всегда пахло машинным маслом, а на земле лежали осколки разбитого стекла. Я иду, накрывшись капюшоном, мокрые волосы липнут к лицу, холод пробирает меня до костей. Хоть бы не получить переохлаждение под конец дня. Моё внимание привлекает невысокая фигура в тени. Дилер. Я направляюсь к нему медленным осторожным шагом. Его глаза поблёскивают, оглядывая меня. Я отдаю ему ампулы. «Недавно на Кейна работаешь?» — интересуется он, наклоняясь ближе. Я ухожу молча, чувствуя грязь на душе.       Встреча с поставщиком была назначена в забегаловке «Рельсы». Она находилась на главной станции, где рабочие согревались чаем или дешёвым аналогом кофе между сменами. Место действительно было выбрано хорошо: оно людное и шумное, где разговоры тонули в гуле поездов и звоне кружек. Идеально для передачи. Кафе было старым, с потрёпанными деревянными столами, покрытыми скатертями в клетку, что когда-то были красными, а теперь выцвели и стали блёклыми. Воздух внутри был густым от запаха жареного хлеба, горячих напитков и сигаретного дыма — здесь курили все. Сюда даже миротворцы иногда заглядывали, но не вмешивались в «свои» дела. Лампы отбрасывали тёплый, но тусклый свет на лица посетителей: уставших машинистов, грузчиков, проводников. Дождь стучал по жестяной крыше, а через запотевшие окна виднелись рельсы, где поезда маневрировали, свистя и лязгая.       Я вхожу, откидывая капюшон, сердце колотится. Место людное, но от этого страшнее: вдруг кто раскроет? Сажусь в углу у окна за свободный столик и заказываю чай. Мой заказ приносят почти сразу же, пар из чашки поднимается витиеватой волной, отчего запотевает стекло. Я сижу, впиваясь в стул пальцами, чтобы унять дрожь, и думаю о Дереке: он часто пил чай по утрам, улыбаясь мне через стол. Люди вокруг болтают о сменах, о поездах, о Капитолии. Их голоса тонут в общем гуле, как мои мысли в страхе. Это последнее задание на сегодня, нужно ещё немного продержаться. Поставщик приходит через десять минут. Это мужчина лет сорока, высокий, с прямой осанкой, несмотря на дождь. Он садится напротив и заказывает пиво для вида.       — Ты от Кейна? — спрашивает он прямо, не здороваясь. Его голос низкий, с лёгкой хрипотцой, поставленный и приятный.       Я замерла, чашка в руке дрожала. Главное, не говорить лишнего. Он продолжил, не дожидаясь:       — Я Харлан. Лет десять в этом деле. Знаю всех — от миротворцев до тех, кто «болтает». Ты ведь племянница Габриэль, да? Мира?       Я вздрогнула:       — Откуда вы знаете?       — Мы были хорошими знакомыми. Встречались в рейсах — она проводница, а я… ну, скажем, поставщик.       Что-то вырвало меня из тумана. Я взглянула на Харлана новым осознанным взглядом. На нём было поношенное тёмно-серое пальто, грязное, с пятнами, как у любого рабочего. Но было что-то не так. Его выдавали детали: руки хоть и запачканы, но на самом деле ухоженные, с коротко подстриженными ногтями, без въевшейся грязи. И из-под рукава пальто что-то поблескивало. Это были небольшие часы, серебряные, слишком дорогие для простого рабочего с путей. Он выглядел потрёпанным для вида, но в нём было что-то от человека выше — уверенность, как у тех, кто считает деньги, а не таскает ящики.       — Она помогала. Привозила одежду, лекарства, иногда просто слушала. Хорошая женщина.       Он смотрит на меня с чем-то вроде жалости. В моих глазах щиплет от слёз. Я не ожидала услышать имя тёти здесь, в этом грязном месте, от незнакомца. Харлан откидывается на спинку стула, поджигает сигарету, и дым окутывает его фигуру. Он молчит, рассматривая меня.       — Я слышал о Дереке. Жаль его, добрый был парень. Я его мальчишкой ещё помню. А ты… — он делает сильную затяжку. — Ты на него похожа. Те же глаза, та же упрямая складка у рта.       Меня чуть не прорывает на слёзы, но я сдерживаюсь. Он улыбается грустно, почти неуловимо — уголки губ дрогнули, но глаза остались серьёзными, будто он уже знал, что я спрошу дальше. Я пододвигаюсь к нему ближе, насколько позволяет столик, и говорю еле слышно, боясь, что даже в этом гудящем кафе кто-то услышит:       — Вы не знаете, где сейчас тётя?       Харлан не отвечает сразу. Он медленно выдыхает дым в сторону, чтобы он не попал мне в лицо, и смотрит на меня так, словно решает, сколько правды я выдержу. Харлан наклоняется чуть вперёд, опираясь локтями на стол, и говорит тихо, почти шёпотом, но каждое слово падает чётко, как капля дождя на жестяную крышу.       — Габриэль… да, знаю, — говорит он тихим голосом человека, который привык шептать секреты в шуме поездов. — Несовершеннолетние без опекуна — это по закону минимум тюрьма. Её забрали сразу. Но детали… я могу ошибаться.       — Скажите всё, что вам известно, — шепчу я, и мой голос срывается.       Он вздыхает. Я замираю, глядя на него. Воспоминание о том дне, когда я оказалась одна в приюте, ранит моё сердце. Мне хочется разреветься.       — Сначала её держали в подвале у миротворцев. Казнь маячила, ты сама знаешь, за такое в дистриктах не жалеют, особенно если дети пострадали. Но… вмешался кто-то сверху. Кто-то из Капитолия, важная шишка. Говорят, то ли он связан с транспортом, то ли спонсор Игр или что-то в этом роде. Он пригрёб её к себе, взяв в личные помощники. Не знаю, здесь слухи снова расходятся: то ли в дом к нему, то ли в элитный поезд.       — Он… спас её? — голос мой дрожит от осознания того, что слова Рэя про тётю имеют вес.       — Спас? — горько усмехается Харлан. — Это не спасение, Мирабель. Это сделка. Он вытащил её из петли, но теперь она на его поводке. И это не лучше. Теперь Габриэль не может ни от чего отказаться, не может сбежать. Но зато жива. И пока она жива, у тебя есть шанс увидеть её снова.       Он замолкает. Дождь барабанит по крыше. Где-то рядом кто-то громко засмеялся — обычная жизнь продолжалась, не замечая нашей маленькой трагедии в углу кафе.       — Мирабель, тебе не стоит меня бояться. Я не зверь. Просто выживаю, как и все, — его взгляд падает на бумагу, которую я положила на край стола. — Это Кейн передал?       Я протягиваю перечень «доз для больных»: имена, количества, адреса, якобы для медицинских нужд, но мы оба знали правду. Список нужен для контроля, для отслеживания потока. Тех, кто берёт много можно шантажировать, завербовать или сдать.       Харлан берёт лист и пробегается глазами:       — Хорошо. Эти… да, много берут. Этот машинист, я его знаю, всё ещё болтает о лучшей жизни. А эта… мать троих детей, муж мёртв. Да, жаль их всех...       Он вздыхает, его глаза темнеют. В нём правда было что-то человечное.       — Я не люблю это всё, — кивает он на бумажку. — Но выбора нет… понимаешь?       Киваю, глядя ему прямо в глаза. Я действительно понимаю. Харлан кладёт на стол несколько монет и поднимается. Сумка с товаром оказывается у меня на коленях — тяжёлая, холодная.       — Береги себя, Мирабель. В этом деле тонут быстро, — говорит он напоследок. — Если что, ищи меня здесь, у «Рельсов». И не доверяй каждому.       Он выходит под дождь, и его силуэт растворяется в серой пелене. Харлан оставил после себя запах мокрого пальто, сигаретного дыма и странного, горького утешения. Я смотрю в окно, где рельсы блестят под дождём. Тётя жива. А я сейчас здесь, с сумкой, полной яда. Я часть этого. Раздаю смерть, как паёк. Я сижу ещё какое-то время, пытаясь всё осмыслить, но время не резиновое и мне пора идти. На улице всё ещё льёт. Дистрикт вокруг серый, шумный, с гудками поездов. Люди прячутся под навесами, их лица серые, как небо, глаза пустые от усталости. Я иду назад в приют, дождь проникает под капюшон, холод пробирает до костей, но это ничего по сравнению с тем холодом, который царит внутри. Меня накрывает истощение, ноги подкашиваются, а в голове бушует вихрь самых разных мыслей. Я чувствую себя разбитой. Зачем я это делаю? Ради чего? Я подхожу к воротам приюта. У входа примечаю мисс Аллен. Она сдержанно кивает, но я прохожу молча и иду прямо в кабинет, где меня ждёт Кейн.       Постучавшись, с его разрешения, я вхожу внутрь. Он сидит за столом, как всегда уставший и чем-то недовольный.       — Вернулась, — бурчит он, не поднимая взгляда.       Я ставлю сумку на стол, она шлёпается с глухим звуком, ампулы внутри звякают. Рядом кладу бумажку, которую мне всучил в карман рабочий.       — Товар и имена, — шепчу я, вытирая капли дождя с лица.       Он бросает взгляд на лист, но первым делом открывает сумку, проверяет содержимое — его холодные глаза скользят по ампулам, на лице ни одной эмоции.       — А список передала?       Я киваю, подавленная, истощённая. Тело ноет, слёзы жгут глаза, но я держусь, чтобы не разрыдаться.       — Хорошо, Клавуар. Но выглядишь паршиво, иди, выспись.       Я киваю, выхожу из кабинета и кое-как добираюсь до своей комнаты. «Я больше не могу. Я не выдерживаю», — думаю я, падая на койку.       Мою душу пожирало отвращение и обида. Мне хотелось плакать, но я не позволяю этого себе. Всем трудно, не только мне. Сегодня за завтраком я убедилась в том, что не исключительна в своих проблемах. Время тянется, дождь продолжает идти, но вот наступает вечер. Нас гонят в зал, как стадо на убой. Мисс Аллен хлопает в ладоши, её голос режет воздух, как свисток поезда: «Быстрее! Показ уже начинается!» Я иду в самом конце, ноги тяжелые, внутри всё сжимается от страха.       В зале холодно, дети сидят тихо и жмутся друг к дружке. Я прохожу в конец, на наши места. Меня уже ждёт Рэй, приглашая взглядом сесть рядом. Его плечо вновь касается моего. Тёплое, успокаивающее, но страх почему-то не уходит.       Мисс Аллен стоит впереди, её спина прямая, а глаза фанатично блестят под лампами. «Смотрите внимательно, это цена, которую мы платим за порядок», — говорит она. Её голос твёрдый, но в нём сквозит что-то искусственное, как будто она повторяет заученный текст, боясь ошибиться перед миротворцами. Их белые формы насмехаются над нашей серостью. Свет гаснет, зал погружается в темноту, экран, яркий и слепящий, медленно оживает. Я впиваюсь в него глазами, сердце стучит.       До девятого дня арена казалась обманчиво милосердной: потери были минимальными, и это после того хаоса первого дня, когда половина трибутов пала. Тогда всё было как в кошмаре: паника, крики, лава, что хлестала, как плети, и тела, корчащиеся в огне. А теперь… тишина, выживание, затишье перед бурей. Я сидела в зале, чувствуя, как подкатывают слёзы, и думала, почему так мало? Арена играет с ними, как кошка с мышью, тянет шоу для спонсоров, чтобы те ставили больше, а распорядители наслаждались процессом. В первый день они специально устроили мясорубку, чтобы отсеять слабых. И теперь выживших ждёт медленная пытка, каждый день сопровождается ожиданием смерти. Жалость ко всем трибутам сжимала моё сердце. Они голодали, мучились от ран и жажды, но держались, и это делало их гибель ещё трагичнее.       Мариана Джонс из четвёртого, грациозная, как волна, пала на третий день. Не от безрассудства, не в бою, а от хитрой ловушки арены. Она нашла ручей — редкий источник пресной жидкости среди лавы, — и склонилась, чтобы напиться. Её длинные волосы упали в воду, отражаясь в бликах. Но ручей был не простым: под ним скрывался гейзер, и пар вырвался внезапно, обдав её лицо кипятком. Она закричала пронзительно, как сирена поезда. Кожа на лице и руках вздулась волдырями, и Мариана упала в воду. Она была сильной, но арена не даёт шанса даже таким как она. Мейсон Купер, широкоплечий и выносливый, пал на пятый день от рук профи. Он, в синяках и ранах от предыдущих стычек, прятался в густых зарослях кусов. Профи обнаружили его убежище и выжидали подходящий момент. Клара Стоун подкралась пока он дремал, её меч сверкнул и перерезал горло. Кровь хлынула водопадом, хватаясь за шею, Мейсон упал на землю. Спустя короткий отрезок времени его тело обмякло. Дистрикт восемь потерял второго трибута. Лилиан Глэйм из первого, бойкая и уверенная, тоже умерла в тот день от инфекции. Рану она получила на второй день от чьего-то ножа, на стычке у Рога. Порез был неглубокий, никто не предал «царапине» должного внимания, а пепел и грязь арены проникли внутрь. Лихорадка жгла изнутри, пот лил с неё градом, тело тряслось. Союзники не стали лечить её, экономя ценные ресурсы. Они просто оставили её одну, обезвоженную и больную.       Потери были действительно мизерными. Трибуты изучили арену, поняли её устройство, возможные ловушки и постепенно нашли лазейки. Распорядители не вмешивались, оттягивая шоу для ставок спонсоров, не форсируя смерти. Они играли с трибутами на радость Капитолию, стараясь выжать из них все соки.       Сегодня арена кажется мне огромным дышащим зверем: вулкан рычит, извергая клубы чёрного дыма, что заволакивали небо, как саван смерти, а пепел падает густо, как снег в аду. Всё покрывается серым слоем. Дышать таким воздухом становится всё тяжелее. На экране демонстрируют трибутов нашего дистрикта. Рон и Генри продолжают прятаться в пещере. В их укрытие пепел практически не проникает. Лилия Финч — нежная, как хрупкий цветок, пробивающийся сквозь золу, выживала все эти дни с помощью знаний. Все девять дней выкапывала корни огненных деревьев, что спасали от голода, обходила стороной гейзеры и сторонилась лавовых ручьёв. Сегодня, когда пепел окутал арену, Лилия решает войти в пещеру — тёмную, манящую прохладой, где стены блестят от конденсата, а воздух кажется свежим. В моей душе поселяется неприятное предчувствие. Я смотрю на Рэя и понимаю, что его тоже напрягает происходящее на экране. Лилия осторожно заходит внутрь, осматривается. Понимая, что ей не грозит опасность, она продвигается вглубь, вздыхает полной грудью, сползает на землю, облокотившись спиной о стену прохладной пещеры. В зале повисает напряжённая тишина. Лили достаёт из рюкзака припасённые раннее корни. Полусладкие, напоминающие картошку, они были проверенной и единственной составляющей её рациона. Она кладёт несколько маленьких кусочков в рот, наслаждаясь ими, как изысканным деликатесом. Я внимаю каждому её движению. Спустя несколько мгновений Лилия кашляет. Сначала сухо, как от пыли, но вот её хрип переходит в кашель с кровью. На земле вырисовываются красные брызги. «Это ядовитый газ», — проносится у меня в голове. Тело Лили начинает корчится в конвульсиях, как лист на ветру. Нет, нет! Всё не может закончится вот так! Глаза Лилии выкатываются от боли. Она царапает горло, словно пытаясь достать яд изнутри, падает на колени, хрипит, ползёт к выходу. Но силы покидают её с каждой секундой. Нежное лицо искажается в муке. Разносится выстрел. Бедная Лили. Слёзы текут по моим щекам, жалость рвёт сердце на части. Капитолий сломал её, как хрупкий стебель. Хорошо лишь одно: её смерть была не столь кровавой и мучительной, как у многих других павших трибутов. Её не изуродовали переродки, её не обварил гейзер, она не сгорела заживо в адских мучениях. Родители запомнят её такой же, какой они была при жизни — хрупкой и нежной. Такой же прекрасной, как и её имя. Лилия. В зале слышались всхлипы, кто-то из серых заплакал. мисс Аллен шикает, но сейчас её голос не имеет привычную строгость. Рэй сжимает мою холодную руку, напоминая о том, что он рядом, а я в безопасности.              Камера, словно не в силах задерживаться на смерти, скользнула дальше, показывая панораму арены: огромный, дышащий огнём остров, где вулкан продолжает извергать клубы чёрного дыма, а пепел густо падает, покрывая всё серым саваном. Я смотрю на экран, вытирая слёзы рукавом, и вижу, как оставшиеся шесть трибутов цепляются за жизнь в этом аду.       Профи — Кэш Касвелл из первого и Клара Стоун вместе с Тимом Бриком из второго держат свой союз крепко. Они продолжают сидеть у Рога, имея гору всех необходимых припасов: еду, оружие, медикаменты. Их лагерь был как крепость из ящиков и щитов, окружённая лавовыми ручьями, что шипели и извивались, как змеи. Кэш, самый младший, но ловкий, с золотыми волосами, теперь потрёпанными пеплом, был ранен в плечо — получил царапину от саламандры на днях. Его рука опухла от яда, но он держится и продолжает метать ножи. Причиной всех их конфликтов и ссор профи является вода. Её катастрофически мало, но, несмотря на это, они продолжают выживать вместе: охотятся стаей, отгоняют мутантов и делят подарки от спонсоров.       Ноа Лавер из дистрикта-3 держится отдельно. Красивая альбиноска с грациозной фигурой, она прячется в лесу обугленных деревьев, где листья тлеют, а воздух сухой и горячий. Она выживает, как Лилия, сторонится подозрительного, питается проверенным, экономит припасы, понапрасну не рискует. К удивлению, за девять дней она не получила ни одного ранения, за исключением ссадин и синяков. Но я видела другие раны, известные мне слишком хорошо. Её усталость, её душевное изнеможение, её нежелание вести борьбу дальше.       Генри Браун и Рон Флинт — наш союз из третьего и шестого дистриктов — скрывались в пещере, той самой, что нашли в первый день арены, когда хаос у Рога Изобилия только утих. Пещера была тесной, сырой, с гладкими стенами вулканического стекла, что блестели в слабом свете от входа, пропуская лишь отблески лавы снаружи. Воздух внутри был прохладным, но тяжёлым, пропитанным запахом мокрой земли. Они устроились в глубине, на импровизированных лежаках из листьев и рюкзаков. Пепел с потолка осыпался при каждом толчке вулкана, а эхо их шепотов отражалось от стен. Генри был ранен в ногу саламандрой на шестой день. Эта регенерирующая тварь с чешуёй, как потрескавшаяся лава, и с неестественно горящими оранжевыми глазами вцепилась в него во время вылазки за водой. Яд проник глубоко, нога опухла, кожа вокруг раны пульсировала, как будто внутри билось второе сердце, полное огня. Он хромал теперь, морщась при каждом шаге, но антидот от спонсоров спас его от смерти, остановив распространение яда. Боль не ушла полностью, но он хотя бы жив.       Я смотрю на экран, сердце сжимается от жалости и страха. Камера приблизила их: Рон сидит у входа, плетя сети из верёвок для маскировки, его аквамариновые глаза прищурены, сосредоточены. Генри, опираясь на стену, проверяет исправность ловушки, провода искрят в его руках.       — Как нога? — спрашивает Рон тихо, не отрываясь от узлов, голос ровный, но с ноткой заботы.       — Жжёт, но терпимо. Антидот помог. Спонсоры, наверное, видят в нас шанс, — Генри усмехнулся сквозь боль.       — Конечно видят. И нам сейчас лучше держаться в тени. Думаю, что скоро арена сожмётся, нужно придумать план. Ловушки на подходах к укрытию усилить. Еду будем растягивать. Неизвестно, пришлют ли нам что-то.       Генри кивает, отрывая взгляд от проводов:       — Да, и присмотреть за профи. Под конец они как всегда начнут цапаться друг с другом. Ещё день-два, и союз треснет.       Их разговор был тихим, но полным надежды, они выживали не силой, а умом и стратегией. Я выключила экран в своей голове, но арена не отпускала. Она продолжала гореть за закрытыми глазами. Девятый день кончился, но завтра будет десятый, и я знала: кто-то из них не увидит рассвета. Рон всё ещё жив, и эта мысль была единственной нитью, за которую я цеплялась в темноте приюта. Но сколько ещё он протянет? Сколько ещё продержусь я сама? Завтра мне предстоит выполнять новые задания, нести в руках новые дозы морфина.       Я лежу в койке, а давно уснувшие соседки еле сопят под тонкими застиранными одеялами. Поворачиваюсь к стене и шепчу в подушку: «Держись, Рон. И я постараюсь». Но в глубине души уже звучал вопрос, от которого холодело всё внутри: а что, если завтра пушечный выстрел прозвучит для него?