Морфин

       Мы покинули комнату безо всяких опасений быть замеченными: мои соседки спали столь крепко, что это даже подметил Рэй, наказывавший мне, чтобы я не была столь безрассудна, как они, и держала ухо востро даже во время отдыха. Он отвёл меня в ванную. Было нетрудно догадаться, кто дал ему ключ. В душе зародилось омерзительное липкое чувство. Я ужаснулась, словив себя на мысли, что оно граничит с ненавистью. Желанием вычеркнуть всё, что произошло из моей жизни. Рэй заметил моё переменившееся лицо, затем и сам поник. Холодно смотря мне в глаза, произнёс, что подождёт меня в коридоре. Мне неловко и как-то странно. Кивнув, спешу удалиться.        «Анна дала ему ключ», — эта мысль царапала моё сердце. Мне до сих пор не верилось в увиденное и услышанное. Я чувствовала невероятную боль, сжигающую меня изнутри. Я пытаюсь отвлечься на то, что происходит сейчас, здесь. Как бы я ни пыталась, у меня ничего не выходило. Как же больно. Мне хочется замереть на месте, хочется переждать, исчезнуть. Дрожь тела вытаскивает меня в реальность. Я замечаю, что в ванной весьма холодно. Это спасает меня, приводит в чувство. Вот оно, это то, что происходит сейчас со мной, в этом пространстве. Желая побыстрее оказаться под тёплыми струями воды, стягиваю с себя обувь и форму, второпях цепляю её на крючок. Я захожу в ближайшую кабинку. «Нет даже чем намылиться», — с досадой осознаю я, оглядывая пустые полки. Я принимаю душ быстро, о мытье головы речи идти не может, мои густые волосы никак не успеют высохнуть к завтраку. Выходить на холод с мокрой головой идея не из лучших. Я вытираюсь полотенцем, растирая кожу до красноты, чтобы взбодриться. Отсутствие мыла, холод, волосы. Как бы я не старалась переключиться на отстранённые темы, мои мысли фоном продолжают крутиться вокруг Рэя. И вновь это болезненное волнение, желание оказаться рядом и ощутить его тепло. Я бросаю взгляд на дверь, вот он, стоит прямо там. Интересно, о чём думает сейчас?        В одно мгновение в сердце что-то защемило. Что-то звенящее, что-то острое, вызывающее смутное волнение. Я хочу быть с Рэйем. Я не смогу его отпустить. Мысль о расставании заставляет переодеваться настолько быстро, насколько могу. Подворачиваю рукава водолазки, подхожу к раковине и принимаюсь за чистку зубов. Немного погодя, поднимаю взгляд на зеркало. Девушка, представшая передо мной, заставила меня ужаснуться. Я не смотрела на себя давно. Кто это? Синяки под уставшими глазами, впалые щёки, дрожащие искусанные губы. Не веря отражению, верчу головой то вправо, то влево. Я задираю вверх водолазку и сарафан. Стоит мне немного втянуть живот, как рёбра моментально выступают из-под бледной кожи. Я сильно похудела за последние дни. Такое вообще возможно? «Какой находит меня Рэй, глядя на это измождённое несчастное лицо?» — думаю я, опуская одежду обратно. Я отвратительна. Как я могу нравится ему, будучи такой?.. Слёзы застилают мои глаза.        Я выхожу из ванной с поникшей головой. Мой взгляд направлен в пол.        — Чего ты? — слышится озадаченный, но холодный голос.        Следовало бы натянуть улыбку и постараться бодро ответить, что я в порядке, но у меня нет желания делать это. Нет сил даже мотнуть головой, дав знать, что я услышала вопрос и просто не хочу говорить об этом, а не проигнорировала его. В моём сердце дыра. Я чувствую, насколько пустота, находящаяся внутри меня, огромна. Я так устала от этого. Почему это происходит? Это ведь не может продолжаться всегда. Мне так плохо. Я хочу домой, хочу к брату и тёте. Последняя мысль прозвучала в моей голове настолько громко и отчётливо, что на мгновение я задумываюсь, не произнесла ли я это вслух.        Я поднимаю взгляд на Рэя. Он ждёт ответа. Слёзы непроизвольно катятся по моему лицу. Меня накрывает истошный плач. Не говоря ни слова, Рэй наклоняется и крепко прижимает меня к себе. Казалось бы, мне должно стать хоть чуточку легче, однако я чувствую, как эта огромная дыра, эта пустота в моём сердце становится всё больше и больше. Ещё немного, и она станет настолько огромной, что от сердца не останется совсем ничего. Из глаз снова брызжут слёзы, я утыкаюсь в грудь Рэя. Чувствую биение его сердца. Его тёплые ладони плотно прилегают к моей спине. «За что? Почему?» — вертится в моей голове. Я не могу прийти в себя и сдерживать рыдания. Невыносимо. Из моей груди вырывается протяжный болезненный стон. Рэй с особенной осторожностью и лаской гладит меня по голове. Я должна прийти в себя, наверняка сейчас я противна ему. Мои руки слабо обхватывают его в ответ. В плечах появляется дрожь, пронизывающая каждую клетку тела неприятным ознобом. Рэй аккуратно берёт моё лицо двумя руками. Я вижу, как сильно сжата и напряжена его челюсть. В угольных глазах мерцает странный, но отдалённо знакомый блеск. Он берёт моё лицо в ладони и подносит его к себе невероятно близко. Мне трудно удерживать зрительный контакт, Рэй слишком пристально смотрит на меня. Неожиданно в голову ударяет эйфория, по всему телу разносится необычайно приятная волна лёгкости. Ноги утрачивают всякую силу, чувствую, вот-вот — и я сползу на пол. Невольно прикрываю глаза, и новый поток слёз вновь скатывается по влажному следу. Я ощущаю горячее дыхание Рэя на щеке. Его язык прикасается к уголку моей губы, скользя выше и выше, к глазу. Опешив, я испугано открываю глаза.        — Видеть твои слёзы для меня настоящее мучение, — шепчет он мне на ухо. Глядя прямо в глаза, Рэй нежно вытирает другую слезу.        Застигнутая врасплох, я невольно успокаиваюсь.        — Всем поначалу трудно, — Рэй берёт меня за руку. — Но ты молодец и хорошо держишься. Я по-настоящему горд за тебя, девочка.        От слов Рэя в моей груди что-то затрепетало. Все эти дни я чувствовала себя максимально подавленной, слабой, жалкой. Я была уверена, что делаю всё неправильно. Но Рэй оказался обратного мнения. Я теряю контроль над дыханием, глядя в его чарующие глаза.        — Но послушай, Бель, — каждое произнесённое им слово раздаётся эхом в моём сердце, — я хочу, чтобы мне ты не боялась показывать слабость. Я всегда буду на твоей стороне. Помни, что со мной ты можешь быть настоящей без опаски.        Расплываясь в мягкой улыбке, я киваю ему головой. Рэй улыбается мне в ответ и тут же спешит сообщить, что хочет отвести меня в одно место. Заинтригованная предстоящим сюрпризом, я соглашаюсь на его предложение. Коридоры, на удивление, абсолютно пусты: ни горничных, ни воспитателей. Рэй подгадал нужное время или беспризорность здесь — обычное явление? Мы покидаем женский корпус через чёрный выход.        Погода на улице, к удивлению, чудесная. Всё те же слабые мягкие лучи солнца и серо-розовое небо. Даль окутана дымкой, а воздух приятно свеж. Где-то вдалеке-вдалеке звучит стук поездов — должно быть, самый ранний рейс. Я невольно вспоминаю тётю. Как она? Где сейчас находится, что с ней происходит? Мы с Рэйем идём молча. Под ногами разносится мягкий треск жухлой травы и упавших листьев.        — Рэй, можно спросить? — я всё решаюсь нарушить наше приятное молчание, наполненное особенными взглядами и мягкими улыбками.        — Да, — произносит он.        — Где ты был? Тебя не было вчера весь день, — я рассматриваю его невозмутимо спокойное лицо.        Рэй даёт ответ не сразу. Свернув налево, мы выходим на незнакомую тропу. Вдали виднеется железное ограждение. Забор высокий, наконечники прутьев имеют заострённо-изящную форму. Оглядевшись по сторонам, Рэй подсаживает меня. Сама не замечаю, как оказываюсь на заборе. Спуститься на ту сторону оказалось куда страшнее, чем залезать. По ходу дела Рэй терпеливо инструктировал и направлял меня. Цепляясь руками за холодный поржавевший металл, я кое как справляюсь с задачей. Рэю же это не составило труда. Видно, что делает он это не впервые. Мы направляемся в сторону небольшой чащи. Сухие высокие колосья то щекочут, то колют ноги.        — Я был у тебя дома, Бель.        Я медленно усваиваю услышанное. Как он узнал, как отыскал мой дом? И для чего это ему?        — Зачем? — сухо выпалила я, с усилием не поднимая взгляд.        — Я принёс кое-какие твои вещи.        Мои вещи? Неужели он был у меня в комнате? Почему-то это не отталкивает меня. Наоборот. Рэй узнал, где я жила, увидел обстановку моего дома воочию. Это с какой-то стороны сделало нас ближе. Хотела бы и я знать, где жил Рэй до того, как попал в приют.        Мы остановились возле неприметного дуба. Рэй внимательно осмотрел местность, затем оглядел и дерево. Присев на корточки, он копошится в опавшей листве и протягивает мне запакованный пакет. Я узнала его. Тётя часто приносила в таких дары Капитолия. Я почувствовала тепло, разносящееся по моему телу.        — Я открою? — спрашиваю я, принимая пожитки из его рук.        — Конечно, твои ведь вещи.        Мне не верилось в то, что вот-вот я прикоснусь к тому, что напомнит мне о прошлой жизни. Казалось, это было так давно… а я в приюте всего несколько дней. Опустошаю пакет. Шерстяная водолазка, бордовый шарф, баночки с шампунями и кремами, принадлежавшие на самом деле тёте, два бруска мыла, маленькие ножнички и гребень для волос.        — Спасибо, — произношу я, взяв в руки подарок родителей.        — Мне показалось, что он очень важен для тебя, — говорит Рэй, кивая на гребень. — Понятное дело, что сама по себе вещь не из дешёвых. Но просто ещё то, как ты хранила его…        В глазах защипало от слёз. Я сдерживаю их всеми силами. Не к месту.        — Да. Важен, — медленно провожу пальцами по сверкающим камням. — Не думала, что смогу вновь увидеть его. И вообще, все эти вещи. Спасибо, Рэй.        Рэй кротко улыбнулся в ответ. Мне хотелось спросить о многом. Но засыпать его вопросами приравнивается к тому, чтобы ставить в неловкое положение.        — Ты сам понимаешь, что мне хочется узнать всё, — говорю я, поднимая глаза на Рэя. — Расскажи мне хотя бы то, что можешь.       Рэй молчит какое-то время, его взгляд устремлён куда-то вглубь чащи, на ветви деревьев. Он вздыхает, и это отдаётся во мне предвестником бури. Я чувствую, как напряжение в воздухе сгущается, и моё сердце начинает биться чаще.       — Ладно, Бель, — наконец произносит Рэй, его голос низкий, он говорит почти шёпотом, чтобы не потревожить тишину чащи. — Но это будет нелегко услышать. Это касается твоего брата. Он был не совсем таким, каким ты его помнишь. Или, точнее, он многое от тебя скрывал.       Что такого он может рассказать о Дереке? Брат всегда был для меня опорой. Тем, кто жертвовал собой ради меня. Неужели есть что-то, чего я не знаю?       — Что с Дереком? Что ты узнал?       Рэй качает головой. Мой взгляд мечется по его напряжённому лицу.       — Он сидел на морфлинге. Уже довольно давно.       Его слова повисают в воздухе. Морфлинг? Тот самый наркотик из Капитолия, который помогает заглушить боль. Я слышала о нём в школе, в шепотках старших ребят. Не секрет, что в нашем дистрикте он не редкость — транспортные пути приносят не только грузы, но и контрабанду. Но Дерек? Мой брат, который всегда ругал тех, кто подсаживался на эту дрянь, который говорил, что это прямой путь в могилу? Я чувствую, как земля уходит из-под ног, и инстинктивно хватаюсь за ствол дуба, чтобы не упасть.       — Нет, — шепчу я, качая головой. — Это невозможно. Дерек… он сильный. Он заботился о нас, когда мама болела. Он брал тессеры, чтобы мы не голодали. Зачем ему это?       Рэй подходит ближе, его рука ложится на моё плечо, тёплая и успокаивающая, но я отстраняюсь. Шок накатывает волной, горькой и холодной. Воспоминания вспыхивают одно за другим: те ночи, когда Дерек возвращался поздно, говоря, что искал подработку на путях. Его внезапные вспышки раздражения, которые он маскировал шутками. Конечно, день его смерти, когда он «заболел» после Жатвы — лихорадка, пот, бред. Я думала, что это стресс, страх за то, что он едва не стал трибутом. Но теперь… теперь всё складывалось в ужасную картину. Рэй полез во внутренний карман куртки и достал маленький стеклянный флакончик. Пузырёк был почти пустой — осталось на донышке мутноватой жидкости.       — Я нашёл это в твоей комнате, под половицей у окна. Там была целая заначка. Семь ампул, шприцы, жгуты. Всё аккуратно завёрнуто в старую футболку. Думаю, он доставал это всё, когда ты спала. Я не копался в твоих вещах специально — просто заметил, когда осматривался.       Я опускаюсь на землю, колени подкашиваются. Слёзы жгут глаза, но я не плачу — шок слишком сильный, он парализует. Дерек… мой герой, мой защитник… наркоман?       — Морфий — это не выбор слабых, это ловушка для тех, кто слишком много на себе тащит. У нас полно таких: проводники, механики, многие из тех, кто работает на поездах Капитолия. Они видят роскошь, а возвращаются в нищету.       — Я так боюсь стать такой же, — прошептала я почти беззвучно. — Боюсь, что однажды боль станет сильнее меня. И я тоже начну искать… хоть что-то, чтобы не чувствовать. Рэй, а я ведь своими же руками убила Дерека. Дала ему дозу вместо лекарства.       Шок перерастает в боль, острую, как нож. Я обхватываю себя руками, дрожь пробирает до костей. Как я могла не замечать? Я жила с ним под одной крышей, видела его каждый день. А теперь… его тело лежит в холодной земле, а я здесь, в этом проклятом приюте. Гнев вспыхивает: Капитолий, Игры, наш дистрикт, где морфлинг можно купить на привокзальной площади у любого чёрного торговца. И я зла на себя — за свою слепоту. Дерек… мой Дерек, с его тёмными глазами и такой родной улыбкой. Как он относился к своей зависимости? Ненавидел себя? Вспоминаю его слова в тот день после Жатвы: «Надеюсь, ты когда-нибудь сможешь меня простить». Он знал? Предчувствовал? Или это был бред от ломки? Наверное, он боролся изо всех сил, чтобы не показать слабость передо мной. А я… я ничего не поняла. Как я могла не видеть очевидного? Если бы не тессеры, не голод, не эта проклятая Жатва, всё могло бы быть иначе.       — Бель, не вини себя. Если кто и виноват, так это тот, кто создал эту чёртову систему. Наш дистрикт с поездами, голодом и вечным страхом перед Играми ломает людей именно так.       Рэй сел рядом, обнял меня, и я уткнулась в его плечо, рыдая. Но время шло, солнце поднималось выше, и нам пришлось вернуться в приют. Мы пошли тем же путём, перелезая через забор. Мои мысли кружат вихрем: Дерек, морфлинг, заначка. Мы подходим к чёрному входу, Рэй целует меня в висок и исчезает за углом. Я вхожу в корпус.       Но в коридоре меня ждёт сюрприз. Ванесса и Гвен стоят у двери в мою комнату, их лица напряжённые. Ванесса хватает меня за руку и втаскивает внутрь. Её хватка крепкая, почти болезненная. Гвен следует за нами, закрывая дверь с тихим щелчком. В комнате царит полумрак — шторы ещё не раздвинуты, и только слабый свет от утреннего солнца пробивается сквозь щёлку.       — Где ты была? — шипит она. — Мисс Аллен ищет тебя.       Я моргаю, пытаясь собраться с мыслями. После разговора с Рэем мир кажется размытым, как будто я только что вышла из другого измерения. Сжимаю пакет с вещами из дома покрепче, чтобы не выронить.       — Я… просто вышла подышать, — бормочу я, стараясь, сделать голос убедительным. — Не спалось. А что случилось?       Ванесса отпускает мою руку, её глаза сверлят меня с подозрением. Гвен стоит чуть поодаль, её лицо более спокойное, но в нём читается лёгкое недоверие.       — Мисс Аллен заметила, что тебя нет в постели во время утреннего обхода. Она в ярости — думает, что ты опять куда-то пропала. Если она доложит наверх, нас всех ждут проблемы. Нам не нужно привлекать лишнее внимание.       Я киваю, чувствуя прилив вины. Но в голове крутятся слова Рэя о Дереке — его тайна, которую я решила запереть в себе, как в шкатулке. Никому не расскажу. Это наша семейная ноша, и здесь, в приюте, она может только навредить. Я оглядываю комнату: мои соседки ещё спят, посапывая в своих койках. Джейн и Бетти так и не появились — их нары всё ещё пусты.       — Я здесь лучше побуду, пока она не остынет, — говорю я, опускаясь на свою койку. — Скажите ей, что я заблудилась по пути в туалет или что-то в этом роде…       Ванесса фыркает, но кивает.       — Ладно. Но будь осторожна. И не вздумай опять шляться одна. Красные — это команда, Мирабель. Мы отвечаем друг за друга.       Они уходят, оставляя меня в тишине. Я выдыхаю и разворачиваю пакет. Вещи из дома — как маленькое окошко в прошлое. Шерстяная водолазка, мягкая на ощупь, бордовый шарф, который когда-то принадлежал Габриэль. Баночки с шампунями и кремами — капитолийские, с лёгким ароматом лаванды, которые она привозила тайком. Два бруска мыла, маленькие ножнички и, конечно, гребень — тот самый, с переливающимися камнями, подарок родителей. Я провожу пальцами по его зубьям, чувствуя подкатывающий ком в горле. Вот и вся моя жизнь до приюта, все мои воспоминания уместились в одном пакете. Я прячу всё под матрасом, надеясь, что никто не найдёт. Это мой единственный луч света, не дающий пропасть в этом месте.       Звон колокола раздаётся через несколько минут. Наконец-то можно отдёрнуть шторы. Пока мои соседки приходят в себя, я не теряю время и умываюсь первой. Выжидаю какое-то время и выскальзываю в коридор. Мисс Аллен уже стоит у выхода, её взгляд скользит по лицам, но когда она примечает меня, просто хмурится и отворачивается. Пронесло.       В столовой шумно, словно в рое пчёл: девчонки болтают о вчерашнем инциденте с Бетти и Джейн, парни в углу перешёптываются. Я беру поднос — какая-то жидкая каша, четвертинка ломтика хлеба с тонким слоем масла, чашка чая. Сажусь за стол к красными, но в общий разговор не вникаю. В противоположном углу замечаю Люси. Она даже не смотрит в мою сторону, что меня не удивляет. Еда пресная, но после вчерашнего я ем механически, думая о Голодных играх. Я пропустила начало — колесницы, первый день тренировок. Нужно наверстать, иначе я буду как слепая в этом мире. Рэй предложил составить компанию, но сегодня я сделаю это сама.       После завтрака нас выпроваживают на улицу. Я выхожу во двор одной из последних. Утро холодное, ветер несёт запах дыма от поездов вдалеке. Приютский двор — серый асфальт, окружённый высоким забором, несколько чахлых деревьев и скамейки. Я примечаю красных в углу, под старым дубом. Наверное, это их привычное место. Марк подзывает меня к нашим жестом руки.       — Мирабель, — начинает он, его голос твёрдый, как сталь. — Ты теперь одна из нас. Но это значит, что ты должна знать правду. О миротворцах.       Я моргаю, не понимая. Миротворцы? Какое отношения мы имеем к тем, кто следит за порядком в дистрикте?       — Они не просто стражи, — вмешивается Ванесса. — Они… используют нас. Детей из приютов. Легкая рабочая сила, мы ведь никто. Нет родителей, нет защиты. Они выбирают тех, кто послабее, и… заставляют делать вещи. Грязные вещи. За еду, за привилегии. Или просто потому что могут.       Мои щёки горят, я чувствую тошноту.       — Но… почему? Зачем?       — Потому что Капитолий позволяет, — устало усмехается Кристофер. — Дистрикт-6 служит транспортным узлом, миротворцы здесь везде. Они берут «дань» с нас, с приюта. Сотрудничество с миротворцами — это не выбор, это выживание. Они контролируют наш дистрикт, как и все остальные, но здесь всё завязано на грузах, поездах и секретах. Приют вроде нашего — идеальное место для них. Десятки уязвимых детей, которых легко сломать или использовать. Миротворцы проходят через мисс Аллен или тех, кто сам на крючке. «Сотрудничество» — это эвфемизм для принуждения.       Я сглотнула, чувствуя ком в горле.       — Как именно они используют детей?       — Всё зависит от возраста и… «полезности», — объясняет Ванесса. — Малышей от пяти до десяти лет, они почти не трогают: слишком рискованно, да и толку мало. Если и появляется какая-то необходимость, то им дают простые задания. Например, следить за другими детьми, докладывать о странностях в приюте, вроде неоднозначных разговоров. Иногда заставляют таскать мелкие пакеты с конфетами и тайной запиской под видом игр. Опасность в том, что эти малыши не понимают, во что ввязываются, и могут случайно проболтаться, подставив всех. Но есть и другая сторона их эксплуатации. Иногда их забирают на уборку в казармы. Говорят, что это практика дисциплины. На деле малыши моют полы, чистят оружие, носят еду офицерам. И хуже. Некоторые предпочитают именно детей. Сироты из приюта для этих целей как нельзя кстати. Потому что те не расскажут. Для подростков постарше, одиннадцати-четырнадцати лет, как ты, работа чище, но хитрее. Обычно дают шпионаж: подслушивать разговоры на вокзалах, когда нас выпускают «на прогулки», или следить за грузами на путях. Могут поручить прятать мелкие вещи — ампулы с лекарствами или хуже, морфлингом, записки с кодами или даже устройства для слежки.       При упоминании о морфлинге меня бросает в неприятную дрожь.       — Да, верно, — кивает Марк. — Стратегия такая: миротворцы используют нас, потому что мы незаметны, как тени. Ты выглядишь как обычная девчонка из дистрикта — никто не заподозрит. Но всегда будь осторожна: если задание провалится и придёт час последствий, они свалят вину на тебя. Ты всегда будешь крайней. Запомни это. Плюс, физическое насилие не редкость. Они бьют за промахи, чтобы «научить», или хуже… используют для личных нужд, если ты не в красных. Мы на особом счету, так что нас берегут для интеллектуальной работы, в то время, как остальным достаётся грязь.       Далее я узнаю, что старшим, ребятам пятнадцати-восемнадцати лет, как Марку или Рэю, поручают задания серьёзнее. Они передают сообщения между миротворцами и чёрными торговцами на вокзалах, прячут крупные грузы — оружие, контрабанду из Капитолия — в тайниках приюта или под путями. Могут заставить подкупать других детей или даже устраивать отвлекающие манёвры, вроде мелких краж или разбоя, чтобы отвлечь внимание от настоящих крупных дел. Опасность максимальная: если поймают с грузом, это казнь или наказание в статусе мятежника. Многие старшие кончают плохо. Зачастую получают ломку от морфлинга, который миротворцы дают за лояльность, или просто исчезают без следа. Я не могу не предположить, что Дерек мог принимать участие в чём-то подобном. Возможно, его подсадили? Боюсь, я никогда не узнаю правды.       — Чего стоит опасаться в первую очередь? — спрашиваю я, чувствуя холод по спине.       Ванесса наклоняется ближе ко мне:       — Их непредсказуемости. Миротворцы — не монстры без лица, как в телевизоре. Некоторые с виду добрые, они дают еду, защиту, чтобы втереться в доверие. Но потом требуют больше. Другие — садисты, как тот, кого звали Ромилус Тред в нашем дистрикте: он любит играть с детьми, заставляя соревноваться за задания, и наказывает проигравших поркой. Мирабель, опасайся одиночных встреч. Никогда не ходи одна, если зовут на разговор. И никогда не доверяй им. Они записывают всё, прослушивают, чтобы собрать компромат и использовать сказанное тобой для шантажа. Если заподозрят в нелояльности, подставят: подкинут улики, обвинят в краже или мятеже. И ещё опасайся зависимости. Они подсаживают на морфлинг или другую дрянь, чтобы контролировать. Одна доза, и ты на крючке.       Рэй, не проронивший ни слова за весь разговор, смотрит на меня с грустью. Я понимаю, что он думает о том же, о чём и я. Дерек. Мог ли он пойти на сделку с миротворцами, чтобы прокормить нас с мамой? Мог ли он по неопытности, по незнанию угодить в эту яму зависимости?       — Как себя вести с миротворцами? — мой голос дрожит, но я стараюсь держаться.       — Будь покорной, но не заискивай. Смотри в глаза, отвечай четко, без эмоций. Называй их «сэр» или «мадам», не спорь. Если дают задание, не бойся уточнить детали. Покажи, что ты надёжна. Не задавай лишних вопросов, не жалуйся. Если тебя попытаются приблизить — не давай прямого отказа, будь вежлива и держи дистанцию. У нас, красных, есть кредо, касающееся миротворцев. Использовать их, как они нас. Собирай информацию, но не рискуй зря. Если что-то пойдёт не так, не утаивай. Не оставайся с проблемами в одиночестве. Обращайся к Марку. Или к любому из нас.       — А задания… какие они могут дать?       Ванесса вздыхает, оглядывая ребят:       — Разные. Для тебя, новичка, это может быть что-то в роде: «Подслушай, о чём шепчутся рабочие на платформе». Или «Спрячь этот свёрток под своей койкой до завтра». Для нас, старших, это чаще всего передача сообщений торговцам на чёрном рынке. Или слежка. Иногда задания связаны с Играми. Шпионить за семьями трибутов, докладывать о недовольстве, нечистых высказываниях о Капитолии. Часто задания связаны с грузами: проверить, не пропал ли ящик с медикаментами, или подменить этикетки. Всё для того, чтобы контролировать поток — еду, наркотики, оружие.       Мне дали исчерпывающие ответы. Я киваю, чувствуя, как мир сжимается. Это не просто приют — это паутина.       — Пока мы полезны, нас не трогают, — подытоживает Марк. — Пока мы держим приют под контролем, сюда не суют нос миротворцы. Пока мы сами решаем, кто исчезнет, — исчезают не наши. Я говорю это, чтобы ты понимала: здесь нет чистых рук. Есть только те, кто выбирает, чьей кровью они будут испачканы: своей или чужой. Мы вынуждены сотрудничать с ними, ничего личного. Если отказать, то наживём врагов в лице Капитолия. Подчинение миротворцам неизбежно. Мы выживаем, чтобы потом ударить, но пока что играем по их правилам.       Слова жгут, как кислота. Я вспоминаю миротворцев в день Жатвы, их белые формы, их ухмылки. И меня, в том платье, со сползшим чулочком… Я дрожу, но киваю:       — Я понимаю. Я не подведу.       — Добро пожаловать в настоящую красную семью, Мирабель, — ухмыляется Ванесса. Теперь ты знаешь цену нашему цвету.       Прогулка заканчивается, всех отправляют по комнатам. Я же с разрешения мисс Аллен иду в корпус «А» одна. Просмотр Игр необходим для «образования», как говорят воспитатели. Следящая за порядком женщина не даёт мне ключ, как это было вчера с Рэйем. Мы идём к уже знакомой мне комнате вместе.       — Без глупостей, — произносит женщина, указав взглядом на верхний угол комнаты.       Я примечаю камеру. Кто бы сомневался. Я киваю в знак понимания. Женщина выходит, запирая меня на ключ. Выбираю запись 58-х Игр, сажусь в тёмном зале и нажимаю «воспроизвести». Сердце колотится: пора догнать упущенное.       Сначала колесницы. Капитолий сияет огнями, толпа ревет. Трибуты выезжают в костюмах, отражающих дистрикты. Дистрикт-1 — в золоте и драгоценностях, их трибуты, парень и девушка, выглядят как боги, с надменными улыбками, уверено машут зрителям. Дистрикт-2 — в доспехах, воинственные, их парень огромный, с мышцами как у скалы, девушка с хищным взглядом. Яркий дистрикт 4, трибуты в сетях и ракушках, как русалки. Дистрикт-11 — в зелёных одеждах, как листья. Выглядят подавлено. Если парень имеет отстранённый вид, то девушка едва сдерживается, из её раскрасневшихся глаза вот-вот брызнут слёзы. А наш дистрикт… Рон и Лилия. Рон в серебристом костюме, синие узоры которого имитируют рельсы и вагоны. Он выглядит уверенно, но его глаза холодны, как аквамарин. Он не улыбается, но толпа разражается возгласами: красивый, крепкий трибут с личной загадочной историей. Он смог привлечь внимание публики. Лилия в похожем костюме, но с украшениями в придачу: крупные серьги, ободок, кольца — она дрожит, держится поближе к Рону. Настроения разные: профи агрессивны, остальные же нейтральны, либо растеряно-испуганные. Выделяются парень из дистрикта-7 в деревянной броне. На поясе угрожающе блестит топор. Наверняка муляж, но должное впечатление производит. Его дикий взгляд мечется по ликующей толпе. Меня привлекает парень из дистрикта-12 — в угольной пыли, но с огнём в глазах. Обычно они выглядят более запуганными и слабыми.              Покосившись на камеру в углу комнаты, я включаю следующую запись. На экране — первая общая тренировка 58-х Игр. Камера медленно облетала огромный зал: потолок высотой с трёхэтажный дом, стены из матового стекла, десятки станций, расставленных по кругу. Каждая, как мини-арена: столы с ножами и копьями, веревочные курсы для лазания, манекены для рукопашного боя, секции с растениями и ягодами для выживания, ловушки с сетями, художественные материалы для камуфляжа. Здесь пахло страхом, потом и металлом даже через запись. Голос комментатора Капитолия, Цезаря Фликермана, был приторно-сладким: «Дамы и господа, добро пожаловать на первую открытую тренировку наших трибутов! Сегодня они покажут, на что способны… или на что не способны!» Зал взорвался смехом зрителей Капитолия.       Распорядители наблюдали сверху, из стеклянной галереи, отмечая что-то в своих навороченных планшетах. Трибуты — двадцать четыре фигуры в одинаковых серых комбинезонах — разбредались по залу, некоторые уверенно, другие с дрожью в коленях. Камера переключалась между ними, Цезарь щебетал: «Наконец-то наступил тот самый момент, когда трибуты раскроют свои таланты! Это будет эпично! Вы этого ждали, не так ли, друзья?!» Я сразу нашла глазами Рона. Дыхание перехватывало, я хотела понять, есть ли у него шанс, или он просто… исчезнет, как многие до него.       Внимание камер приковали профи — трибуты из 1, 2 и 4 дистриктов. Они сразу сбились в стаю, как волки: парень из дистрикта-1, тот золотой красавец с колесницы, схватил копьё и метнул его в манекен с такой силой, что голова отлетела. Меня передёрнуло от страха. Его мотивы были ясны — демонстрировать мощь и запугать кого только можно. Девушка из дистрикта-2, мускулистая и хмурая, боролась на матах, валяя партнёров по тренировке. Профи смеялись громко, демонстрируя, что уже формируют альянс. Спонсоры наверняка ставили на них, другого и не ожидаешь.       Рон не спешил к оружию, как другие. Вместо этого он тихо скользнул к станции камуфляжа, где лежали краски, ткани, листья и глина. Его движения были плавными, но отточенными: он смешал цвета на палитре, наносил на себя мазки, имитируя каменную гору, и прижался к фальшивой стене. Камера едва поймала это — Рон сливался с фоном так идеально, что даже распорядители наверху прищурились. Художественные навыки? Откуда у парня из дистрикта-6 такое? Я прикидываю возможные варианты: может, он работал с поездами, маскировал грузы или что-то в этом роде. Это заинтересовало меня. Он выбрал скрываться. Он не хотел, чтобы его заметили, не показывал силу открыто. Вместо этого наблюдал. Его аквамариновые глаза скользили по залу, отмечая слабости других. Когда парень из 3-го подошёл к станции ловушек, Рон тихо подсел ближе, но не вмешивался, просто смотрел, запоминая, как тот собирает провода для электрической западни. Они перекинулись парой фраз. Намёк на союз? Уходя к другой станции, Рон кивнул ему еле заметно.       Лилия, бедняжка, была полной противоположностью профи. Она жалась к станции растений, дрожащими руками перебирая ягоды и листья, пытаясь отличить съедобные от ядовитых. Её стратегия, если это можно так назвать, была чистым выживанием: прятаться, не привлекать внимания. Но она плакала тихо, и камера поймала это. Цезарь и его коллега Клавдий Темплсмит притворно вздохнули: «Ах, такая хрупкая! Найдутся ли спонсоры для бедняжки?»       Каждый трибут раскрывал себя по-разному. Парень из 7-го рубил топором манекен с яростью. Очевидно, в ближнем бою он будет опасен не меньше, чем профи. Девушка из дистрикта-4, та грациозная русалка, быстро и ловко плела сети. Вопрос, будет ли на арене вода? Трибуты из 9-го и 10-го держались вместе, учились разжигать огонь и делать силки — выживальщики, которые вряд ли полезут на рожон.       С каждой минутой картина вырисовывалась всё чётче. Однако мне всё ещё трудно предположить, какие шансы есть у Рона. Был бы здесь Рэй…       Камеры вновь были обращены на Рона. Он перешёл к другой станции, взял нож, но не метал его зрелищно: просто резал верёвки, плёл узлы. Становилось понятно, что маскировка Рона относилась не только к его телу, но и к намерениям: он казался безобидным, «транспортным пареньком». Но я видела, он планирует исчезать на арене, наносить удары из тени. Сердце сжалось. Если он выживет, то, скорее всего, благодаря уму. Но сможет ли? Профи уже косились на него. Или это кажется мне? Я выключила экран, руки дрожали. Рон спас Дерека, а теперь борется сам. Его план выживания так похож на мой в приюте: прятаться, наблюдать, ждать момента. Но арена не прощает ошибок. Я встаю со своего места и подхожу к камере, давая понять, что я завершила просмотр. Спустя пару минут женщина выпускает меня.       Весь день я ходила как в тумане. Всё пролетало мимо меня. В голове крутились два лица. Дерек, бледный и дрожащий в тот день Жатвы. И Рон спокойный, незаметный на тренировке, как призрак. Я ловила себя на том, что мысленно разговариваю с обоими: с братом — «Дерек, прости, что не смогла спасти тебя» и с Роном — «Пожалуйста, не исчезни совсем, доживи хотя бы до середины».       Когда зазвонил вечерний колокол и нас, всех детей приюта, погнали в большой зал на просмотр, я пошла, как автомат. Зал был бывшим актовым, с рядами жёстких скамеек и огромным экраном, на котором, по словам Марка, обычно показывали пропаганду Капитолия. Перед глазами предстал герб Панема. Синие и серые рассаживались по своим секторам, мы, красные сидим в дальнем углу, где свет был тусклее. Я села с краю, рядом с Гвен. Она молча взяла меня за руку под скамьёй — тёплая ладонь, крепкое пожатие. Наверное, чувствовала, что я на грани. Мой взгляд скользнул по залу: под потолком за нами следят миротворцы с автоматами, вдоль стен — уставшие воспитатели. Свет погасили, и зал наполнился тяжёлым дыханием детей.       Второй день официальной тренировки. Трибуты снова в серых комбинезонах. Камера медленно плыла по залу. Сначала показали, конечно же, профи: те же лица, те же ухмылки. Парень из дистрикта-1 рисовал на манекене мишень и бил точно в сердце. Девушка из второго вязала узлы из стального троса так быстро, что глаза едва успевали за её мелькающими пальцами. Цезарь щебетал: «Смотрите, какая сила! Что-то мне подсказывает, что спонсоры в полном восторге!»       На экране появилось лицо Рона. Зал приюта зашумел. Два синих парня впереди меня наклонились друг к другу:       — Это же тот доброволец из нашего? Он вместо Дерека вызвался.       — Брат этой новенькой, Мирабель, да?       — Точно. Этот Рон подошёл и сказал «Я доброволец», даже глазом не моргнул. Странный тип.       Я почувствовала, как кровь прилила к щекам. Вцепилась пальцами в край скамьи так, что побелели костяшки. Рядом со мной тихо подсел Рэй. Он пришёл позже всех, без формы, в тёмной куртке, будто только что с улицы. Его плечо коснулось моего, и я почувствовала запах холодного воздуха и металла.       — Не доверяю я ему, — прошептал он, не отрывая взгляда от экрана.       Он замолчал, наблюдая, как Рон теперь тихо крадётся за спиной у манекена-охотника, не задев ни одной сигнальной нити.       — Но если он правда просто хотел спасти твоего брата, — продолжил Рэй тише, — то у него есть мозги. Видишь, даже то, как он дышит? Ровно. Без суеты. Он не играет на публику. Он действительно готовится исчезнуть. Это опасно для всех остальных. Профи его недооценивают, это может стать для них фатальной ошибкой.       Он помолчал, глядя на экран, где теперь трибуты из второго разрубали манекены пополам.       — Но шансы у него есть, — добавил Рэй почти неохотно. — Если арена будет большая — лес, горы, руины — он сможет продержаться неделю. Может и две. Профи наверняка будут заняты другими мишенями. Если он не попадётся в первые два дня, у него реальный шанс дойти до финальной восьмёрки. Может, даже до пятёрки.       Я сглотнула. Пятёрка — это уже почти победа. Почти. На экране Рон вдруг поднял голову и посмотрел прямо в камеру. На долю секунды. Его глаза, как всегда, спокойные аквамариновые глаза будто нашли меня в толпе приюта. Я вздрогнула. Рэй заметил.       — Он знает, что ты смотришь, — сказал он глухо. — И хочет, чтобы ты это знала.       Комментатор тем временем восторженно закричал: «Потрясающая скрытность! Неужели у трибута из шестого дистрикта назревают шансы на победу?» Рэй повернулся ко мне, и в его глазах я увидела особый, ранее не знакомый мне блеск.       — Твой спаситель может оказаться опаснее, чем все профи вместе взятые.       Я не ответила. Просто смотрела на экран, где его фигура скрылась в тени. Сердце заколотилось так, будто хотело выскочить. Кто же ты такой, Рон?