Nunc et usque in aeternum

Темнота была всем. Он перестал бояться тьмы и монстров которые могли бы в ней таиться, потому что оказывается монстры больше всего любили дневной свет. О, Криденс знал что его мать — нет, он так был рад только от одного осознания того факта, что она ему не родная — чудовище. Но правильное. На улице при свете дня полно таких. Отвратительных и ни чем не выделяющихся из серой толпы. Но он знал. Теперь ему казалось он может видеть их. Не раз и не два он становился свидетелем того, как люди, день ото дня стоящие рядом во время литургии, выпускают своих демонов, стоит им лишь ступить за порог церкви. Дородный господин из третьего ряда бьет после работы свою беременную жену, молчаливую женщину, что почти никогда не поднимает взгляда от земли. Окна их квартиры почти вровень с окнами кухни приюта, и дежурные дети зачастую наблюдают за этим бесплатным представлением, полном чужой боли. Криденс и сам смотрит украдкой, молча продолжая чистить картофель или отмывать посуду. Он ненавидит себя за это, но чужие побои помогают чувствовать себя капельку лучше, когда исполосованные руки ноют от перенапряжения. Раз в неделю Криденс видит, как женщина, что стоит рядом с его приемной матерью, травит уличных собак, подсыпая в мясные обрезки отраву для крыс. Однажды он пытался отогнать свору от смертоносного угощения, но собаки лишь облаяли парня и чуть не укусили за перевязанную ладонь. С тех пор Криденс больше не пытался им помочь. Зачем? Ему порой казалось что если бы он был лишен возможности ощущать жалость, сострадать, его жизнь была бы лучше. Не такой тоскливой. А потом он узнал про метки и соулмейтов. Потому что об этом шептались девочки в церкви и он, набожно склонивший голову и спрятавший глаза ото всех, внимательно вслушивался в их милое птичье чириканье. — Это так прекрасно, — с придыханием произнесла одна из них, показывая подругам руку, Криденс тоже потянулся посмотреть, но вовремя оборвал себя на середине движения. — Э—э—это ругательство, — прошептала вторая девочка. — Ну и что? Главное раз у меня есть есть метка, мой соулмейт существует. И я могу знать что он говорит. Существование родственной души хоть немного примиряло его с окружающей действительностью. Мэри Лу называла метки соулмейтов дьявольским вмешательством в судьбу. Ведь человек цел и совершенен таким, его создал Господь, ему не нужна чужая душа, а все, кто считает иначе, лишь оправдывают свою похоть и эгоистичность. Так что он был рад, что на его теле еще не расцветали чернильные линии букв его соулмейта. Возможно потому что он просто обречён был быть один. Кто полюбит такого как он? Какая судьба способна так подставить хорошего человека? Но — если опираться на те факты что он наблюдал — любовь имеет слабое отношение к соулмейтам. Или то, что он просто наблюдал за несчастливыми парами. В пятнадцать на его предплечье впервые четким, немного заостренным почерком отпечаталось: "чертовы отчеты". Это всколыхнуло в парне такое количество эмоций, что казалось, он просто лопнет от переполняющего его удивления, радости, страха, восторга и грусти. У него есть родственная душа, созданная мирозданием только для него. Для него одного. Он был счастлив. И единственное чего он боялся — чтобы Мери Лу не увидела. Да, она никак не повлияет на сам факт существования у него соулмейта, но это будет лишний повод избить его. Как будто он мог выбирать. Перед сном, после тяжелого дня, он всегда представлял, каким может быть его соулмейт. Из слов, появляющихся на его теле, Криденс сделал вывод, что родственная душа старше его самого и явно трудится на какой—то серьезной должности. Воображение рисовало человека уверенного и любящего свою работу, если судить по фразам: "мне не нужен отпуск" и "к черту выходные". Криденсу очень хотелось, чтобы этот человек был добрым и сильным, способным и желающим защитить своего бестолкового соулмейта. Ко всему прочему, в роли родственной души парню виделся лишь мужчина, и Криденс надеялся, что Мэри Лу никогда об этом не догадается Потому что все в этом мире являлось грехом. Но мужеложство — наиболее отвратительным, в глазах окружающих, как извлек для себя Криденс. Позже он убедился что его соулмейт мужчина, тот очевидно был нетрезв и на пол—руки Криденса сбивчиво рассуждал что "Он очень хороший. И просто прекрасный начальник и мужик красивый, так какого дьявола ему так не везет с женщинами? Просто почему?" И именно тогда Криденс попытался ответить что он его слышит и может читать его слова на своей коже, которые медленно гасли, будто потухая. Что он рад и безумно счастлив знать что у него есть соулмейт, связанный с ним и такой настоящий. Где—то. Криденсу часто снилось, будто он бежит к фигуре в деловом костюме, какое носят офисные служащие, и никак не может приблизиться. Мужчина, чьего лица не было видно из—за слепящего света, протягивал парню свою руку, но Криденса будто что—то держало, тянуло назад, холодными черными щупальцами утягивая в бесконечную пустоту, наполненную упреками матери, выкриками озлобленных людей, что шпыняли его за раздачей листовок, и свистом кожаного ремня, рассекающего воздух, прежде чем оставить очередной красный след. Но конечно же Мэри Лу узнала о том что у Криденса есть соулмейт. И так глупо. Впервые с того момента когда он осмысленно ответил. Она приказала закатать рукава и именно сейчас в этот миг на его коже вспыхнули чернея слова: "хорошей тебе ночи, тогда". Этой короткой фразы хватило для Мэри Лу чтобы понять — у Криденса есть соулмейт и они общаются. С того дня жизнь Криденса стала напоминать Ад еще сильнее. Наказания стали жестче и получить их можно было с такой же легкостью как вздохнуть. Мэри Лу перестала ограничиваться лишь руками, вскоре спина и бедра юноши начали носить на себе след душеспасительной порки. Стоило самой хозяйке приюта или кому—то еще увидеть, что Криденс немного закатывает рукава старой рубашки или беззвучно повторяет что—то несколько раз, возмездие не заставляло себя долго ждать. Но все это можно было перенести, потому что теперь Криденс знал что он не одинок. И что его соулмейт — нет, не любит, — но неравнодушен к нему. И этот факт и само знание, грело как солнце. А потом, очевидно Персиваль — теперь Криденс знал что его зовут Персиваль — совершенно перестал опасаться Криденса и на его коже все чаще вспыхивали непонятные слова. И он понял что это заклинания. То есть его судьба еще и маг. Или лингвист, специализирующийся на латыни и староанглийском, шептал рациональный внутренний голос. Криденсу хотелось верить в волшебство и в Бога, но глядя на мир, которым правят чудовища с человеческими лицами, без всякой магии и воздаяния вершащих зло, парень капля за каплей терял свою веру. Порой он представлял себя как огромный сосуд с водой или чем—то вроде древних песчаных часов. Жизнь и любовь к этой жизни просачивалась сквозь его пальцы, ничего не значащими моментами. До того пока он не увидел на своей коже "Люмос"... Очередное диковинное слово на бледном предплечье привычно всколыхнуло тихую радость в груди. Паренек медленно провел пальцем по выцветающим буквам, немного жалея, что на чердаке так мало света. Криденс бездумно шепчет исчезнувшее слово, пробуя его на вкус, как и прочие "послания" Персиваля. — Люмос! — он не был уверен в том что правильно поставил ударение, но этот вопрос отпал потому что свет настолько яркий что он продолжал его видеть даже зажмурившись вспыхнул как второе солнце.